Демьен

168

      Эверард сидел за столом в своем кабинете. Разговаривал с женой по телефону. Джулия осталась в больнице, он же поехал искать противоядие, хотя не особо чувствовал себя сейчас способным на прозрение.       Для Джулии в палате поставили кресло, и в этот момент она находилась рядом с сыном. Врачи говорили, что в этом нет особого смысла, но Эверард считал, что будет лучше, если с Францем всегда будет кто-нибудь из близких. Он хотел верить, что Франц ещё здесь, по-прежнему с ними и с ними же останется…       — Всё будет хорошо, — говорил Эверард в трубку, стараясь придать голосу уверенные и обнадёживающие интонации, пусть даже эта уверенность была сейчас показной. — Я сменю тебя вечером. А пока для поддержки пришлю Такехико, как только он освободится.       — Не надо, милый, — отвечала Джулия. — Со мной Джеки, и тут достаточно твоих ребят. С нами всё будет хорошо.       Она тоже пыталась вложить в тембр ободряющие нотки, но Эверард слышал, как глухо и плоско звучит её голос, и это ранило его до самых глубин, вскрывая свежую боль. Он чувствовал себя на грани.       Закончив разговор, Эверард развернул голограммы с записями Бачовски. Взгляд скользил по заметкам и формулам, но мысли возвращались к Демьену, вздымая в душе цунами ярости и боли небывалой силы. Сдерживая рвущийся из груди стон, Эверард опустился лбом на стол. Это было невыносимо!.. Он думал о Демьене и вновь ненавидел, снова корчился от интенсивных чувств, от предательства, от этой жестокой любви. Бесконечной, бесконтрольной… Гнев сливался с болью и страданием по нему же, с желанием вернуть его и столь же сильным желанием убить.       Эверард взял себя в руки и поднялся. Это было глупо… Он уже принял решение. Всё зашло слишком далеко, и иного пути не было.       Чувствуя себя живым мертвецом, Эверард открыл ящик стола, достал кожаную тетрадь и развернул на последних исписанных страницах. Дневник Демьена. Единственное, что он забрал у него, кроме пистолета. Он хотел найти ответ. Он пытался понять почему… Зачем? Какого чёрта он это сделал?!       Но ответа не было… Ничего, что могло бы дать хотя бы намёк. Всё те же записи, исполненные жажды и одержимости. Всё те же признания, переиначенные на сотни ладов. Читать их было горько, и Эверард не вчитывался. Лишь понимал, что не смог отпустить, раз в последний момент без колебаний забрал эту тетрадь. Пока не смог…       «Я видел вас! — всплывали в голове воспоминания. — Я не хотел… Не хотел этого… Не знаю, что на меня нашло… Прости!..»       Эверард провёл рукой по лбу. В пальцах чувствовалась дрожь, едва ощутимая, нервная, но он не мог её себе позволить.       На столе включился коммутатор, сообщая, что Кобаяси вернулся.       — Такехико, зайди, — сказал Эверард, прикасаясь к сенсору, и переложил тетрадь под стол, на колено.       — С Демьеном всё хорошо? — спросил он, когда секретарь вошёл.       — Да, — кивнул тот, опуская глаза.       — Хорошо… — ответил Эверард глухо, чувствуя, как наваливается бесконечная усталость. — Можешь идти… Хотя постой.       Он бросил дневник в открытый ящик стола и тяжело откинулся в кресле.       — Нужно изъять все записи с телефона Демьена, — сказал он. — И фоновые тоже. Всё, что происходило с ним вчера. Любые диалоги, звуки, вообще всё.       Они были нужны ему — все эти записи. Ему надо было знать, что накануне случилось между Францем и Демьеном, о чём они говорили, что именно надоумило его пойти на такой шаг.       — Принесёшь их мне. Если, конечно, аппаратура не дала сбой и записи были сделаны… Но важно, чтобы больше их никто не слушал.       Такехико понимающе кивнул.       — Оригиналы уничтожь… Как и все видеозаписи с камер кафе, все свидетельства и улики, которые могли бы натолкнуть полицию на след. Действуй быстро. Не жалей никаких денег. Если понадобится, воспользуйся моими связями.       — Я понял, босс, — секретарь кивнул и быстро вышел за дверь.       Не сводя расфокусированного взгляда с того места, где ещё недавно стоял Такехико, Эверард потянулся за дневником.       «Смотреть, как ты созерцаешь меня с мечтательной задумчивостью в глазах, чуть склонив голову на бок, и как на твоих губах играет лёгкая улыбка, — порой мне кажется, что я бы всё отдал, лишь бы видеть тебя таким вечность! Порой мне кажется, что без тебя меня просто нет. Выдерни один гвоздь — и вся вселенная обрушится в бездну…»       Эверард в гневе захлопнул тетрадь и забросил в стол, рядом с пистолетом. Это всё, что он забрал у Демьена. Кроме сердца…       Но теперь его сердце тоже было заживо вынуто из груди.              Дни шли. Состояние Франца оставалось стабильно тяжёлым, без улучшений. Аппаратура и поддерживающая терапия делали всё возможное, но пока не находилось ничего, что могло бы переломить ситуацию в лучшую сторону.       Эверард подключил весь научный состав и перевёл лаборатории на особый режим функционирования, поставив перед ними единственную задачу — найти антидот. И пусть коан Бачовски не поддавался, Эверард, позабыв о сне, продолжал настойчиво искать. Он старался не думать о Демьене, но это было невозможно. И каждый раз, едва мысль о нём вспыхивала, в душе возрождалась ярость, и гнев, и чувства, рвущие душу на части. Эверард злился, но больше злился на себя…       В попытке погасить тревогу он велел Такехико незаметно присматривать за Демьеном какое-то время, но ни о чём не докладывать, если всё будет в порядке. Нет, он не пытался его контролировать. Просто Франц уже лежал в реанимации, и Эверарду становилось отчасти легче от мысли, что полоумный Демьен не окажется там же. Демьен продолжит жить… И жить без него. Эверард так решил. Он отпустил его… Отпустил, несмотря на чувства. Возможно, это нужно было сделать уже давно.        Измождённый работой и мыслями, он руководил исследованиями, пытался найти формулу, а потом просиживал вечера рядом с Францем, положив голову на край больничной койки.       Дни шли… Надежда таяла. Эверард держался. Держался подобно столпу, на который опирается остальная семья и корпорация и который не должен сломаться, иначе всё рухнет. И только это ещё держало его на плаву. Надёжно пряча эмоции, он поддерживал родных. И никто не знал, как на самом деле ему плохо.       Но сегодня отчаяние и боль накатывали особенно сильно. Оставшись в одиночестве у постели Франца, Эверард дал волю чувствам. В голове вновь крутился разговор, дистанционно изъятый из телефона Демьена: «Мы связаны! Я чувствую его как часть себя!.. Это не убить и не убрать… Мы связаны навсегда! Ты не сможешь забрать его у меня или меня у него…»       На сердце было горько. Лёжа виском на краю больничной койки, Эверард расфокусированным взглядом смотрел на ладонь Франца, поглаживая её пальцем. Он не чувствовал вины. Он был согласен с Францем: случившееся между ними казалось таким простым и естественным, как если бы они и вправду были частями целого. Всегда ими были…       Эверард безучастно смотрел в пустоту. Врачи ещё не говорили прямо, но уже морально готовили к неизбежному отключению. Сжав безответную руку сына, Эверард уткнулся в неё лбом и разразился сухими рыданиями. Нет, он не отдаст его… Не отдаст смерти.       — Франц… я знаю, что ты здесь, — произнёс Эверард, поднимаясь. — Подожди ещё немного! Всё будет хорошо, я что-нибудь придумаю! — шептал он, прижимаясь к его уху губами. — Только не уходи… Умоляю: не уходи!       Раз врачи умывали руки, он перевезёт Франца в свою лабораторию. Взгляд скользнул по кислородной маске и подключичному катетеру. Поцеловав сына у края глаза, Эверард выпрямился. Он чувствовал себя измождённым. Чувствовал, что нужно дать мозгу хоть какой-то отдых, иначе скоро отключится. Он спешил найти антидот, но дело было не только в этом… Он наказывал себя за всё случившееся, Эверард прекрасно это понимал.       — Я люблю тебя, — прошептал он, сжимая руку Франца. — Подожди ещё немного… Скоро всё наладится.       И он старался в это верить, но суровая действительность вместе с отчаянием накатывали с каждым днём всё сильнее.       У всего есть противоядие, Эверард знал. Но не всегда оно находится так быстро, как хотелось бы. Неужели в этот раз он ничего не сможет придумать?       Сглотнув и совладав с чувствами, Эверард отвёл взгляд от койки и вышел.              В особняке было тихо и темно. Похоже, Джулия спала. Приняв душ в одной из гостевых комнат, Эверард спустился. В полумраке своего кабинета он плеснул джин в стакан, тяжело опустился в кресло и воззрился в темноту. Он хотел отдохнуть, но мозг был так перетружден, что расслабиться не получалось. Даже в этом состоянии Эверард продолжал искать решение.       Возможно, только это и спасало его от полного опустошения или безумия.       Неожиданно в холле зажёгся свет. Эверард удивлённо поднял глаза и увидел Джулию. Её настроение ему не понравилось, и впервые за эти дни он понял, что был слишком занят, что обманулся её кажущейся бодростью и способностью держаться, а в результате не заметил, как изменилось её состояние.        Джулия тащила за собой картину — внушительное полотно, — и, когда она повернула его к нему, сердце Эверарда оборвалось. На картине был Демьен. Задумчивый и отрешённый, словно погрузившийся в приятные воспоминания, он лежал на животе, подложив руки под голову, и грезил. Поразительно детальная картина — давно он у неё такого не видел — и, похоже, уже со своей историей. Демьену на ней было лет семнадцать-восемнадцать. Где полотно лежало всё это время? Почему он не видел его раньше?..       Эверард смотрел застывшим тёмным взглядом, понимая, что не может сморгнуть, даже просто сделать вдох не может. Наконец он взял себя в руки и поднял на жену полные боли и сострадания глаза.       — Прости!.. — прошептала она надрывно, сквозь слёзы. — Прости, что напоминаю… Но скажи мне правду… Почему?.. Почему он это сделал?       Эверард на секунду замер, но тут же сдался, покорно обмякая в кресле, глядя на Джулию долгим глубоким взглядом. Видимо, настала пора и для этого…       — Из-за ревности, — ответил он глухо.       — Ревности?.. — её брови напряжённо поднялись к переносице. — Что ты имеешь в ви… — она замолчала.       Эверард кивнул, сжимая челюсти. Это выражение её лица… Господи, почему ещё это? Почему он должен причинять ей страдания в подобный момент?!       И если до этого ему казалось, что внутри всё болит, он ничего не знал о боли. Сейчас грудь просто разрывалась. Боль напоминала глухую тяжесть, мешала дышать и почему-то отдавала в правое плечо.       — Прости… — прошептал он.       — У Демьена был повод для ревности?! — жёстко уточнила Джулия, и скорбь в её глазах сменилась чем-то отдалённо напоминающим гнев. — Ты с Францем что…?       Эверард кивнул, видя перемену в её глазах и испытывая от этого странное облегчение. Да, теперь она его возненавидит. И, скорее всего, больше не захочет иметь с ним ничего общего. Но уж лучше так… Пусть ненавидит, пусть у её эмоций появится цель. Пусть даже этим врагом отныне будет он сам. Но только не глухая скорбь, и боль, и страх потери!       — Когда мы были там, на Севере, мы с Францем были близки, — сказал Эверард. — Демьен узнал и приревновал.       Джулия всхлипнула и бросилась к двери, перед уходом пытаясь прислонить картину к стене. Но руки тряслись, и полотно никак не желало становиться.       — Джулия… — Эверард вскочил, не в силах видеть её такой. Он мечтал сжать её в объятиях, успокоить, объяснить. Но имел ли он теперь в её глазах на это право?       — Постой.       — Нет, — она мотнула головой, отвернулась и выбежала, едва он приблизился.       — Чёрт… — Эверард остановился в дверях и упёрся локтем в косяк. Уткнувшись губами в тыльную сторону ладони, он провожал взглядом убегавшую вверх по лестнице Джулию. Он не сможет без неё… Просто не сможет. Как же ему хотелось сейчас пойти за ней следом, не слушать никаких возражений. Но что она теперь о нём думает? Что, если ничего, кроме неприязни, он в ней теперь не вызывает?              Прошла неделя. Возможности поговорить так и не представилось. Джулия старательно его избегала, Эверард чувствовал себя умершим изнутри. И только мысль о Франце ещё заставляла двигаться, искать, жить. Когда медицина официально сложила с себя полномочия, Эверард перевёз его в лабораторию и теперь всё своё время проводил в офисе. Он упорно продолжал экспериментировать, уже не особо надеясь на успех.       Всё чаще и всё продолжительнее было чувство, что он лишился всего разом, хотя объективно понимал, что это не так. Иногда мелькали мысли закончить это путешествие. Возникало ощущение, что больше нет смысла жить. Но Эверард осознавал, как это глупо.       Он тиранил себя за то, что не может ничего придумать в таком состоянии. Он тиранил себя за неспособность дать Джеки и Линде — и, конечно, Джулии, пусть она его и избегала, — ту поддержку, в которой они сейчас отчаянно нуждались.       Мишелю так ничего и не сказали… Жаклин собиралась поехать к нему на неделе. Интересно, чувствовал ли он в них перемену во время дистанционного общения? Верил ли, что у отца просто серьёзные трудности с бизнесом?       И только загадочное молчание Такехико внушало странный комфорт. Надежду? Да, и боль тоже. Саднящую боль в сердце… Лишь однажды Эверард не выдержал и спросил: «Всё в порядке?» «Всё хорошо», — с поклоном ответил Такехико. Они оба знали, о чём речь. И больше на эту тему не говорили…       Сидя в темноте своего кабинета на девяносто пятом этаже, Эверард расслабил галстук, расстегнул рубашку и глотнул виски с горла. Опыт подсказывал, что всё проходит, и этот кризис тоже можно пережить. Но испытания подобного уровня — бывали ли они в его жизни? Почему-то вспоминалась Гренландия. Но нет… Там всё было иначе, он не чувствовал депрессии, он сражался за жизнь — свою и Франца. А заодно и за жизни всех, кто ждал их, продолжая верить.       Откинув голову на спинку кресла, глядя на море огней за окном, он вспоминал своё детство и юность… Все эти испытания, которые он в итоге преодолел. Все комплексы и страхи. Сейчас вся жизнь виделась в мрачном свете, и казалось, что нет и не было смысла в преодолении. Вообще ни в чём нет смысла…       Эверард вспомнил, как группа подростков изнасиловала его в двенадцать лет. О, как же тяжело он это пережил! Сел на наркотики, довёл себя до клинической смерти… Это было смешно. Сейчас это было смешно. Тоже мне — проблема! Встал, отряхнулся и пошёл дальше, не оглядываясь. Так он потом и делал, пусть и трудности были уже совсем другими…       Боже, как он был тогда свободен! Его независимость — вот то единственное, за что он всегда держался. Даже не за жизнь. Он и жизнью готов был пожертвовать, лишь бы остаться собой. Принадлежать себе и никому больше.       Как же случилось, что он стал так зависим от этих людей? От этих любимых, драгоценных людей… Когда всё это началось?       Эверард поднёс бутылку к губам, запивая боль и горечь. Из груди рвался надсадный стон и нервный смех без веселья.       В ванной, умыв лицо, он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало, упираясь ладонями в раковину. Чёрт, на душе было так плохо, что даже хорошо… Но как же было больно! Содрогаясь в беззвучном смехе, он решил: будет функционировать как механизм, раз ни на что больше сейчас не способен. Будет продолжать искать выход, руководить корпорацией, помогать семье. Просто жить ради них… Завершить это экстравагантное приключение под названием жизнь он всегда успеет. А пока, может быть, сгодится ещё на что-нибудь…       В столь поздний час в здании было тихо, темно и пусто. Закрыв кабинет, Эверард спустился на лифте в медицинский зал, как делал теперь каждый вечер. Остановившись в дверях, он с минуту в оцепенении смотрел на Франца. Аппарат жизнеобеспечения исправно работал, вдувая кислород в лёгкие, фиксируя работу сердца. Но во всём этом было что-то пугающе неправильное…       Странно, что он никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Напротив: картина эта с каждым разом всё сильнее рвала сердце.       Его медики ухаживали за Францем с не меньшим рвением, чем за монаршей особой. Днём сюда по очереди и вместе приходили Жаклин, Линда и Джулия… Эверард проводил рядом с Францем ночи.       Он придвинул к койке медицинскую каталку и лёг, расслабляя мышцы, чувствуя, как безумно устал за этот день… за эти недели. Созерцая светотени ночи, он на ощупь нашёл руку сына. Впервые за долгое время Эверард чувствовал, что Франц действительно здесь.       — Знаешь, мы уже почти восстановили твои органы, — сказал Эверард, улыбаясь, и голос его, отразившись от всех глянцевых поверхностей, показался громогласным.       Франц не отвечал. Лишь мерное шипение мехов нарушало тишину.              Эверард отпустил Бачовски на обед. В спешке больше не было смысла: его учёные всё равно ничего не могли придумать. Эверард чувствовал, что с каждым днём они от стресса тупеют всё сильнее. Как и сам он.       Уединившись в оранжерее, он сидел на диване и пил кофе; от чашки поднимался пар. Но даже сейчас мозг продолжал перебирать варианты, вновь и вновь разбивая цепочки химических элементов, снова и снова выстраивая формулы заново.       Эверард чувствовал опустошение. Чувствовал, что копает совершенно не в том направлении. Все усилия он с самого начала сосредоточил на поиске антидота, но эксперименты показали, что жизнь продолжала теплиться в теле Франца лишь потому… Потому что он был его сыном. Врач из больницы ошибался: отнюдь не молоко нивелировало часть эффекта, а гены. Любого другого яд убил бы на месте.       Эверард глотнул кофе, задумчиво глядя перед собой.       Возможно, стоило бы самому принять эту дрянь в незначительной дозировке. Но пока он был единственным, кто объективно ещё мог что-то сделать, и было глупо рисковать. Надеясь, что его кровь и правда сумеет как-то решить проблему, Эверард ежедневно, в тайне ото всех, отбирал её у собственных вен. Он всего себя отдал бы без раздумий, если бы это только могло помочь…       В конце оранжереи показался Такехико. Эверард не сразу его заметил — только когда тот подошёл и поставил рядом поднос с едой.       — Босс, ваш обед, — Такехико открыл крышку-колпак, демонстрируя салат из зелени и сочный стейк в соевом соусе.       Эверард удивлённо поднял глаза. Разве он что-то заказывал?       — Спасибо, Такехико, — безучастно ответил он, глотая кофе.       Секретарь кивнул и ушёл. Эверард проводил его долгим взглядом и не сдержал усмешку: Такехико решил о нём позаботиться?       Эверард вернул колпак на место: есть не хотелось. А вот от жидкости он бы сейчас не отказался: ещё одну кружку кофе или чего-нибудь покрепче…       Двери в оранжерею осторожно приоткрылись.       — Как-то быстро, — с усмешкой заметил Эверард, поворачивая голову. Но в дверях стояла Линда. От удивления брови Эверарда поползли вверх.       У неё было странное настроение. И отчего-то ему подумалось, что она тоже хочет спросить, почему Демьен это сделал.       — Была у него? — спросил Эверард, чтобы прервать неловкую паузу.       — Ещё нет, — ответила Линда, и что-то было в её настроении… — Я пришла поговорить с тобой.       Эверард задумчиво кивнул, с покорностью судьбе допивая свой кофе.       Линда опустилась рядом, не глядя ему в лицо. Непривычно тихая, она с минуту помолчала, а потом вдруг взяла его ладонь и положила себе на живот. Эверард удивлённо повернул голову. Линда смотрела на него загадочно и долго, с лёгкой грустью и самоуглублением. В серых глазах дрожали слёзы. Когда-то он уже видел подобный взгляд — немного в других обстоятельствах и с другими эмоциями, но… С удивлением Эверард наблюдал, как собственная ладонь накрывает её плоский живот плотнее и мягче, словно заранее защищая и оберегая.       — Линда, ты…? — прошептал он, вопросительно подняв бровь.       Она кивнула, хлюпая носом.       — Франц?!.. — изумленно выдохнул Эверард.       — Ну а кто ещё? — возмутилась Линда.       — Серьёзно?! — Эверард в шоке притянул её к себе, с изумлением наблюдая, как жизнь обретает краски, как всё вокруг меняется: внезапно, резко и всесильно. Ещё никогда он не обнимал её так бережно, так самозабвенно. В груди дрожало от нежности и восторга, он не мог сделать вдох. Ему казалось, что даже детям он не радовался с таким трепетом и щемящим счастьем.       — Какой срок? — прошептал Эверард, осторожно отвлекая её от себя, заглядывая в глаза.       — Месяц, — кивнула Линда, всхлипывая.       — Боже, — он не сдержал удивлённый смех. — Это потрясающе!       — Эверард… — слёзы сбежали по её щекам. — Мне страшно.       Он засмеялся, не в силах сдержать чувств, и прижал её к себе.       — Понимаю… — произнёс он, гладя её по волосам. — Но умоляю: оставь этого ребёнка.       — Знаю, — Линда надрывно заплакала, уткнувшись ему в плечо. — Возможно, это всё, что осталось от Франца!       — Оу, полегче! Перестань… — Эверард отвлёк её. — Не рви себе сердце дурными мыслями, всё будет хорошо.       — Угу… — всхлипывала Линда.       — Посмотри мне в глаза, — велел Эверард, с улыбкой рассматривая её лицо. — Отныне я запрещаю тебе нервничать и думать об этом.       — Хорошо, — Линда хмыкнула, пытаясь вытереть слёзы.       — Я обо всём позабочусь, — ему не хотелось выпускать её из рук. Это странное ощущение трепета, и нежности, и хрупкости… Он носился с Джулией, когда она ждала детей, но чувство, которое он испытывал сейчас, было ещё более тонким. Как если бы он и правда был древом, что питало их и давало им жизнь. И чем дальше эти ветви отстояли от ствола, тем более нежными и уязвимыми они ему казались. И хотелось защитить, хотелось уберечь…       — Хочешь? — Эверард заметил взгляд Линды на поднос и открыл крышку-колпак.       — Мне не очень хочется, — Линда покрутила головой и, скользнув взглядом по его лицу, добавила: — Тебе сейчас нужнее…       Эверард снисходительно засмеялся. Чуть наклонив голову набок, он рассматривал её с задумчивой улыбкой. Потом спросил:       — Ты уже была у Франца?       Линда покрутила головой, в глазах блеснули слёзы. — Вообще-то, я к тебе приехала… Чтобы сказать. Больше никто пока не знает.       — Пойдём, — Эверард поцеловал её руку и потянул за собой. — Хочу, чтобы ты сама ему об этом рассказала.              Масло ложилось вкривь и вкось, то слишком плотно, то неровно, и ей никак не удавалось сделать гладкий слой. Джулия потёрла ноющую спину и отошла от полотна. Она пыталась отвлечься работой, уйти от гнетущих размышлений, но мысли ходили по кругу.       «Когда мы были там, на Севере, мы с Францем были близки…»       В сердцах бросив кисти в растворитель, она отёрла пальцы и направилась в спальню. Руки дрожали.       Набрав ванну до краёв, Джулия в изнеможении вытянулась в воде. Пришло подобие покоя…       Дом казался чудовищно пустым. Ей стоило бы улететь к Мишелю, но она не могла оставить Франца. Джулия провела влажной рукой по лицу и заплетённым волосам, вспоминая признание Эверарда… Его глаза, полные боли и тревоги за неё.       Она пыталась убедить себя, что негодует, что должна ненавидеть, но не могла. У них с мужем изначально всё было не как у других. В голове грозным эхом звучали давние обвинения сестры: «Боже, Джул, неужели не видишь, с кем связалась?!.. Очнись! Ты влюблена в него, как кошка! Он тебе дороже даже собственных детей! Ты что, под чарами?! Или он настолько хорошо трахается?!..»       Джулия покраснела и, взяв мочалку, принялась жёстко тереть кожу. Неужели она действительно любила мужа сильнее, чем детей? Но да, не нужно было даже копаться в себе, чтобы признать правоту сестры. До фразы Джессики она никогда об этом не задумывалась. Но потом, сравнивая себя и других женщин, понимала, что отчасти это так. Просто чувства были совершенно другими. Она обожала своих малышей, жизни без них не представляла! Но, когда вечерами смотрела на мужа, понимала, что пламя это намного сильнее. Он действительно сводил её с ума. И превзойти это чувство не смогло ни появление близнецов, ни рождение Мишеля.       Джулия бросила мочалку в воду и откинулась на эмалированный край. «…Или он настолько хорошо трахается?!» Трахался он и правда хорошо, но дело было отнюдь не в этом. Его отчаянность, его способность идти напролом, его душевная щедрость и сама сила духа. Джулия влюбилась в него на волне юношеских чувств. Но позже, когда узнала его глубже, Эверард стал для неё просто неотразим! Таким он оставался по сей день. Даже сейчас…       Запретов для него будто не существовало. Он всегда делал, что хотел и как хотел. И постоянно стремился испытать что-то новое… Боже! Да он словно коллекционировал нарушенные табу!       Джулия покрутила головой и всплеснула руками. Она была в шоке, что признание Эверарда её совсем не пугает. Похоже, даже эту связь она могла понять и принять. Чем больше она думала об этом, тем менее трагичным ей это казалось. В конце концов, больно ей было не оттого, что произошло между ними там, на Севере, а оттого что здесь и сейчас Франц был на пороге смерти и она могла его потерять…              В тот же день, надев лучшее летнее платье, она подъехала к офису мужа.       — Простите, что не смог пристыковаться к верхнему крыльцу, — виновато протянул Альфред, — Кажется, все парковочные слоты заняты.       — Всё в порядке, — успокоила его Джулия. — Можешь пока проветриться, а я позвоню, когда закончу.       Она вышла из автомобиля и захлопнула дверь. Дни становились всё жарче, и в городе было душно. Задрав голову, Джулия окинула небоскрёб взглядом и осознала, что нервничает. Волнение принимало странные формы, моментами напоминая предвкушение. Она пока не знала, что сказать Эверарду. Они не виделись полмесяца, но казалось, что прошла целая вечность. Поднимаясь в лифте, Джулия понимала, что соскучилась, и нервничала всё сильнее.       Вот только кабинет Эверарда был закрыт. Немного удивившись, Джулия достала телефон, поколебалась секунду и бросила обратно в сумочку. Отчасти растерянная, она спустилась в медицинский зал. Навстречу подскочила дежурная медсестра.       — Мисс Строуджер, здравствуйте!       — Добрый день, — смущённо ответила Джулия.       — Я вас оставлю, — поспешила ретироваться дежурная. — Если что-то нужно, я тут на этаже.       — Э-м, а вы не видели… Эверард где-то здесь недалеко?       — Простите, я не знаю, — смутилась медсестра.       — Всё хорошо, — вежливо улыбнулась ей Джулия.       При взгляде на Франца грудь сдавило страдание. Казалось, что он просто спит, и, чтобы разбудить, достаточно позвать или потормошить за плечо. Невыплаканные слёзы жгли глаза. Один раз она уже не сдержалась и разрыдалась прямо здесь. Джулия даже не запомнила, какая из медсестёр стала свидетелем её внезапной вспышки эмоций. Может быть, даже эта. Возможно, поэтому она теперь так резво умчалась, оставив их с сыном наедине.       Джулия осторожно убрала с его лица выбившуюся из общей массы волосинку, провела по светлому лбу и тёмным, как у Эверарда, бровям, робко зарылась пальцами в волосы. Ей казалось или Франц действительно стал выглядеть лучше? Он был похож на спящего принца. И если бы не стойкий запах медикаментов…       Слёзы дрожали в глазах. Каждое посещение давалось ей всё с большим трудом. Но в этот раз к тоске подмешивалась странная надежда. Джулия перевела дыхание, стараясь держать себя в руках. Похоже, она снова верила в Эверарда, в его способность разрешить любую трудность. Вера эта горела свежим запалом внутри, придавая сил. Он сумеет, он обязательно что-нибудь придумает!       — Франц, мы тебя любим, — прижавшись лицом к его лицу, прошептала она, — и очень ждём твоего пробуждения, — голос дрогнул, Джулия выпрямилась.       — Я сегодня ещё зайду, обещаю, — сказала она, вытирая с его щеки свою слезу. — А пока мне надо поговорить с Эверардом.       Ласково потормошив Франца по руке, она с силой заставила себя отойти. С каждым разом это становилось сложнее. Она бы проводила рядом с ним дни напролёт, как это было в больнице, если бы не начала избегать Эверарда… Ещё вчера она боялась с ним встретиться, теперь же не могла найти.       Джулия достала мобильник, но не успела набрать номер, как увидела в дверях Такехико. Он не выглядел удивлённым: видимо, уже узнал о её присутствии.       — Мисс Строуджер! — произнёс он радостно, спеша навстречу.       — Такехико! — широко улыбнулась Джулия, обнимая его. — Где Эверард?       — А он в соборе.       — Где? — удивилась Джулия.       — Пойдёмте. Я вас провожу.       К изумлению Джулии, они вышли из здания и направились пешком через дорогу. Альфред, зачем-то оставшийся на стоянке, провожал их удивлёнными глазами. Немало заинтригованная, Джулия послушно шла за секретарём, опустив на нос солнцезащитные очки. Через пять минут пути она уже понимала, куда они направляются. Такехико действительно вёл её к расположенному в квартале отсюда католическому собору.       — Ты серьезно? — спросила она, когда они остановились у входа. Здание потрясало своей устремлённой вверх неоготической красотой.       — Он иногда сюда приходит, — улыбнулся японец, оставляя её одну.       — О боже… — Джулия поднялась по ступеням и открыла массивную дверь. В огромном соборе в этот час было тихо и безлюдно: ни служителей, ни прихожан. Но не мог же Такехико так шутить?       Чувствуя себя неуместной, Джулия шагнула внутрь и постаралась справиться с массивными дверями, чтобы не делать лишнего шума. В её роду были и англичане, но всё же большая часть корней уходила в индуизм, и сами её родители, как и родители её родителей, никогда не исповедовали христианство. Джулии всегда было интересно, но отчасти боязно и странно находиться в церквях, особенно в католических.       Стянув очки, она аккуратно пошла по проходу, стараясь не нарушать тишину стуком каблуков. Взгляд помимо воли восхищённо взмывал вверх. Величественные колоны, витражи, острые арки и полуарки сливались в высокие звёздчатые своды. Потрясающее свойство готических соборов — внутри казаться гораздо больше, чем снаружи.       Внизу всё пространство зала занимали бесконечные ряды деревянных скамеек. Джулия искала глазами и наконец, миновав очередную широкую колонну, увидела Эверарда. Его вид обжёг её, заставляя сердце биться чаще. Отрешённый и задумчивый, он сидел в конце ряда. Взгляд его был устремлён вперёд, на губах угадывалась улыбка, и весь он в отсветах витражей казался совершенно нереальным. Кружившая вокруг тишина завораживала. Глядя на него сейчас, Джулия вдруг поняла, зачем ему это надо: Эверард не молился — он слушал Бога, слушал отзвуки Вселенной.       Когда она поравнялась с его сиденьем, Эверард нехотя повернул голову и тут увидел её. Глаза его удивлённо расширились, во взгляде зажглась робкая радость и немой вопрос. Он молча смотрел, как она идёт к нему вдоль длинной деревянной скамьи.       Джулия села рядом и просто притянула мужа к себе, отдаваясь бесконечному принятию. Внутри всё дрожало. Эверард шумно выдохнул. Она чувствовала, как он отпускает себя, как расслабляется каждая мышца. Джулия гладила его по спине и собранным в хвост волосам.       Самой себе не веря, она заглянула ему в глаза и не сдержала слёз. Счастливый смех рвался из груди. В конце концов, она всегда была его сообщницей. Всегда была пассивной соучастницей всех его деяний.       — Если тебе суждено гореть в аду, я явно буду рядом, — прошептала она.       — Тогда не страшно… — ответил Эверард, прижимаясь лбом к её лбу.       — Эверард, я… — её голос дрогнул.       — Джули… — начал он, поднимая голову, в глазах мелькнуло страдание, но Джулия прижала палец к его губам.       — Ты всегда нарушал правила, и именно это мне в тебе и нравилось. Ты был мне нужен, ты спасал меня, ты сделал для меня столь многое!.. Другие мужчины готовы были подарить себя, но ты дал мне больше: ты подарил мне меня!       Джулия неотрывно смотрела мужу в глаза, поглаживая пальцами его скулы. Эверард смотрел в ответ, затапливая взглядом, словно хотел что-то сказать, но чувств было слишком много.       — Знаешь, я могу понять, почему и как это между вами там произошло. Но умоляю: спаси его! Сделай что угодно, только верни его к жизни!       — О Джули… — Эверард поцеловал её с надрывом. Джулия всхлипнула, из глаз побежали слёзы.       — Не могу тебя ни в чём обвинять, — шептала она, губы дрожали, в глазах мерцала мука любви. — Даже если попытаюсь, не смогу…       Они снова и снова обнимались, сидя в уединении на церковной скамье. То сжимали друг друга в объятиях в порыве чувств, то украдкой касались лиц пальцами и губами, словно слепые после долгой разлуки. И позже, обняв Джулию за плечо, ласково прижимая к себе, Эверард не мог отвести от неё взгляда, оставляя невесомые поцелуи возле глаз.       Время, казалось, остановилось. Джулия притаилась на его плече.       — Милый… — после долгого молчания она подняла голову и заглянула ему в лицо. — Как всё это переживёт Демьен?       Эверард побледнел, глаза затопила тьма, лицо стало застывшим. Джулия видела, что ему нехорошо, и почему-то знала — чувствовала, — как болит у него внутри.       — Прости… — прошептала она, заливаясь слезами. — Но ты уверен, что с ним всё будет хорошо?       — Уверен, — глухим голосом ответил Эверард.       — Хорошо, — Джулия вытерла слёзы и успокаивающе погладила мужа по груди в районе сердца. — Уверена: ты знаешь, что делаешь…              В тот вечер они вернулись домой вместе. Едва перешагнув порог особняка, Эверард ощутил лёгшую на голову и плечи бесконечную усталость. Молча он поднялся на второй этаж и пошёл прямиком в спальню. Хотелось принять ванну и лечь наконец в свою постель.       За весь этот день Джулия больше ни о чём его не спрашивала, но не покидала ни на минуту. Ненавязчивая, встревоженная, вдохновляющая… Эверард только улыбался, когда ловил её обеспокоенные взгляды, неспособный передать всю силу благодарности и преклонения, которое к ней испытывал.       Водные процедуры вернули подобие бодрости. Хотя усталость была по-прежнему здесь, просочившись, казалось, в каждую клетку его тела.       — Вы с Линдой уже разговаривали? — спросил он, выходя из ванной.       Джулия сидела на краю постели и, расчёсывая волосы, отрешённо созерцала картину на стене напротив. Услышав вопрос, она перевела на него растерянно-озадаченный взгляд.       — Что ты! Я никому ни о чём не говорила.       — Я знаю… — улыбнулся он сдержанно. — Я не о том. Так она ещё ни о чём тебе не рассказывала?       Эверард подумал было сходить к бару, но сил и правда не было. Доползти бы до кровати… Бросив халат на кушетку в изножии постели, он залез под одеяло и в изнеможении вытянул спину, чувствуя как гудит каждая мышца. Джулия отложила расчёску и легла рядом.       — Готовься: если всё пойдёт хорошо, — сказал Эверард, — через восемь месяцев станешь бабушкой.       — Что?! — подскочила Джулия и не сдержала нервный смех, отчасти радостный, отчасти на грани истерики. Но кто бы стал её за это упрекать? Ведь все они сейчас были на пределе.       — Серьёзно, — улыбнулся Эверард, поворачивая к ней лицо. — Когда она тебе об этом скажет, не говори, что я уже рассказал… Хотя, может, она на это и рассчитывает.       Они молчали, лёжа рядом. Эверард чувствовал, как в Джулии безмолвно трепещет то же чувство, что испытал он сам.       — Поверить не могу… — прошептала она. — Как это вовремя!..       Джулия вытерла скатившуюся к уху слезу.       — Ш-ш… не плачь, — шёпотом ответил Эверард, беря её за руку. — Всё будет хорошо.       — Интересно, это мальчик или девочка? — с улыбкой произнесла она, поворачивая к нему голову.       — А ты бы кого больше хотела?       — Девочку, конечно.       — Почему? — удивлённо засмеялся Эверард.       — Маленький мальчик у нас уже есть. Не хватает девочки, тебе не кажется?       Эверарда обдало теплом и благоговением. Они оба думали об одном и том же — о том блаженном времени, когда растили двух славных близнецов.       Эверард повернул лицо к жене, глядя глубоким нежным взглядом. Джулия выключила ночник и в темноте подсунула руку ему под голову.       — О Джули… — выдохнул Эверард. Грудь была объята трепетом.       — Почему ты не приходил домой? — прошептала она в темноте, целуя его в висок.       — Ты избегала меня…       — Да, но ведь я тебя не выгоняла… А даже если бы попыталась, вряд ли бы одолела.       В повисшей тишине они оба задохнулись от смеха.       — Мне не хотелось, чтобы ты опять сбегала к Джессике или куда-то ещё…       Эверард чувствовал, как сонная дрёма давит на веки, как вопреки усилиям он засыпает у жены на руке, проваливаясь в сон.       — Джули, я сейчас отключусь, — прошептал он.       — Спи, — она поцеловала его в лоб. В груди Эверарда вновь срезонировало пульсацией и благодарностью.       — Рука замлеет, — прошептал он, уже проваливаясь в темноту.       — Ничего, — шёпотом ответила Джулия. — Я потом аккуратно вытащу. Спи.              Эверарду снился чудесный сон. Давно с ним подобного не происходило. Ощущения были упоительными, волшебными, и он не сразу понял, что спит.       Они с Кэтрин были вдвоём. Зелёные поля вокруг заливали лучи сверкающего света, но Эверард не обращал на них внимания: ему было не до этого. Свободные, счастливые и полностью обнажённые, они с Кэт выделывали акробатические номера, наплевав на законы гравитации. Эверарда особенно восхищал трюк, который она каждый раз проворачивала с завидной лёгкостью. Стоило ему подлететь к Кэтрин ближе, как она совершала кувырок, проносясь макушкой над его головой, отчего их перевёрнутые лица неизменно оказывались напротив друг друга. Эверард смеялся, наслаждаясь тотальной свободой и беззаботностью. Потом она кивала ему, подбадривая, и он, в свою очередь, проносился над ней, замедляясь на самом пике, упиваясь подвластностью материи. Он скользил макушкой почти у самой её головы, задерживаясь в воздухе, чтобы снова глянуть ей в лицо, — смеяться вместе с ней, ликовать в беззаботности.       — Научи меня, — попросил он, без усилий зависнув вверх ногами, удерживая Кэт за плечи. Они парили в воздухе валетом, смотрели друг на друга с любовью и осознанием общей тайны.       — Ты и так всё умеешь, — засмеялась она.       — Кэтрин… — прошептал он, прижимаясь к ней головой. Сделав усилие, Эверард перевернулся и попытался спуститься на землю, но мир был жидким, парящим. Плотный воздух выталкивал его вверх, подобно солёной воде. От этого мурашки бежали по телу, сердце восхищённо подпрыгивало в невесомость.       — Мне так хорошо с тобой, — произнёс он. — Вот бы так легко было всегда…       — Когда-нибудь будет, — ответила она, прижимаясь к уху губами. Её парящие волосы щекотали его кожу, волнистые, иссиня-чёрные…       Эверард ощутил нестерпимое желание поцеловать её. Он повернул голову и увидел в отдалении Франца. Тот сидел на зелёном холме, обняв колени руками, и наблюдал за ними с мечтательной улыбкой.       — Франц! — обрадовался Эверард. — Иди сюда! Чего ты там сидишь? Почему не сказал, что тоже здесь?       По воздуху и траве прошла вибрация, похожая на низкий гул. Сердце ускорило ритм. Невесомую идиллию разбило чувство крайнего волнения.       — Сейчас! — закричала Кэт ему на ухо. — Ты знаешь, что делать!       Эверард дёрнулся и открыл глаза. Солнце ещё не взошло, но ранний летний рассвет расчерчивал стены предчувствием нового дня. Рядом, обняв его, спала Джулия. Ощущая её близость, Эверард преисполнился чувством радости, полноты — и вспомнил свой странный сон. Он был уверен, что увидел его благодаря Джулии. Но это точно было не простое сновидение. И если он уже знал, где искать выход, то что это было за решение? Пока в голове крутилась только одна мысль, навеянная присутствием во сне Кэтрин, но это было слишком рискованно…       Эверард невесомо коснулся лица Джулии губами и сдвинулся к краю постели, стараясь не разбудить.       — Поедешь в офис? — сонно прошептала она, когда он поднялся и накинул халат.       — Доброе утро, — улыбнулся ей Эверард. — Да, надо ехать…       — Ты хоть немного отдохнул?       Эверард наклонился и поцеловал её. — Спасибо. Спал лучше, чем за все эти дни вместе взятые…       — Мне сегодня Кэт приснилась, — добавил он задумчиво, завязывая пояс. — И Франц там был.       — Ты что-то придумал? — в зелёных глазах Джулии, провожавших его движения внимательным взглядом, зажёгся огонёк надежды.       — Есть одна мысль, — признался Эверард. — Но пока не буду говорить, в чём суть.              Это было рискованно. Чистый эксперимент! Но чем больше Эверард об этом думал, тем навязчивее становилась мысль. К моменту появления в офисе желание сделать это стало нестерпимым. Он едва сдерживал волнение.       В лаборатории было безлюдно. Отключив камеры и открыв по отпечатку пальца сейф-холодильник, Эверард проверил пакеты с кровью, которые всё это время наполнял из собственных вен.       Подозрение, что это должно помочь, возникло ещё в самом начале. Но инъекции лишь улучшали физическое состояние Франца, не приводя к кардинальным сдвигам. Теперь Эверард собирался перелить весь собранный за это время материал. Даже если это не приведёт к пробуждению, то хотя бы поддержит Франца в предстоящем путешествии, что уже немаловажно. Убедившись, что пакеты в порядке, Эверард захлопнул сейф и, немного успокоившись, пошёл к себе в кабинет.       Этим утром, бегло проверяя работу основных направлений корпорации, он ловил себя на мысли, что похож на одержимого. Думать о чём-либо другом, кроме предстоящей процедуры, он не мог. Да и давно уже — пожалуй, с самого того дня, когда всё случилось, — Такехико частично разгрузил его, взяв на себя заботу о производстве и клубах.       — Такехико, запроси у медиков полный отчёт по состоянию Франца. И пусть перенесут на утро все плановые процедуры, назначенные на сегодня.       Такехико казался удивлённым, но внимательно слушал, запоминая.       — И ещё… — Эверард замолчал, глядя в сторону окна. — Проследи, чтобы техники достали из запасников второй саркофаг. Он нужен мне в лаборатории.       — Босс, что вы собираетесь делать? — удивился секретарь.       — Лучше не спрашивай… — мрачно ответил Эверард.       — Хорошо, — Такехико кивнул, пытаясь по выражению его глаз понять ход мыслей. Эверард ответил долгим взглядом.       — Такехико, — позвал он, когда японец уже шёл к двери. — Проследи, чтобы сегодня к обеду здесь осталось поменьше людей. И сам тоже отдохни.       — Босс… — растерянно ответил секретарь, явно не зная, что думать.       — Только будь на связи. Я позвоню, когда ты мне понадобишься.       Через час, проведя необходимые подсчёты, Эверард спустился в лабораторию. Второй саркофаг уже стоял неподалёку от первого. Остальные — экспериментальные — были предусмотрительно сдвинуты в конец зала. Эверард подошел и открыл крышку. Проверил целостность пазов и линий. Преданная анафеме, эта капсула стояла в запасниках ещё с момента смерти добровольца.       Подсоединив оба саркофага к пульту управления и синхронизировав их работу, Эверард взялся за кемет. Он как раз переливал его в концентратор для дыхания, когда в дверях показался Бачовски.       — В общем, вот… — растрёпанный, рассеянный и уставший, Влад подошёл и вручил исчёрканный листок с формулами.       — Вы просили переделать, — пробурчал он недовольно, явно не замечая, чем он тут занят. — Надо ещё проверять. Ну и… Простите, что ничего больше пока не могу придумать.       — Хорошо, Влад, спасибо, — мягко ответил ему Эверард, кидая беглый взгляд на формулы. — Ты хорошо потрудился. Теперь иди отдохни.       — Вы что-то придумали?.. — очнулся Бачовски, вдруг замечая вторую капсулу и приготовленные ёмкости с кеметовой жидкостью.       Эверард усмехнулся, окидывая взглядом саркофаги и пучки кабелей на полу. — Посмотрим… Ты на сегодня свободен, пользуйся возможностью отдохнуть.       — Ладно. Удачи вам, — ретировался учёный.       К обеду, настроив панель управления и подготовив гемопроцессор, Эверард запер лабораторию и поднялся в медицинский зал.       Медсестры не было. Эверард остановился у койки Франца. Аппарат продолжал закачивать кислородную смесь в лёгкие, на мониторе отражалась стабильная работа сердца.       «Надеюсь, ты точно знаешь, что делаешь», — подумал Эверард. Но, в действительности, он не знал. Это было всего лишь безумное предположение. Ещё можно было сделать шаг назад, испытать очередную формулу Бачовски… Но что-то толкало его на безумие. «Сейчас!» — звучал в голове голос Кэтрин. Эверард закрыл глаза и сделал глубокий вдох.       — Малыш, если ты собираешься просыпаться, то сейчас самое время, — сказал он, наклонившись к уху сына.       Ответа ожидаемо не было. Эверард кивнул и переключил Франца на портативный аппарат жизнеобеспечения. Прикрепив его к каталке, он толкнул её к двери.       — Как насчёт небольшой прогулки? — спросил Эверард, глядя на неподвижное лицо сына. Почему ему казалось, что Франц всё слышит и всё чувствует? Почему такого ощущения не было в самом начале? Или он уже сумел погрузиться в самообман и сладостные иллюзии?       Как Эверард и просил, на этажах было тихо и безлюдно, почти как ночью. Толкая Франца впереди себя, он подъехал к грузовому лифту. Пока они спускались в лабораторию, Эверард прислушивался к тревоге в душе. Это безумие! Чистое безумие…       Не давая себе времени передумать, он завёз каталку в лабораторию и запер двери.       Сначала нужно было подготовить Франца. Эверард подкатил его к гемопроцессору, где вместо замещающего раствора уже была влита припасённая кровь. Аккуратно подключив сына, Эверард задал нужные параметры компьютеру и запустил переливание.       Гемопроцессор по капле забирал кровь Франца, взвешивал её, сливая в отдельный резервуар, и одновременно по другим линиям замещал таким же количеством крови Эверарда.       Наблюдая за ходом процедуры, он загрузил в каждый саркофаг по ёмкости с кеметом и ещё раз проверил настройки демодулятора.       К моменту, когда переливание закончилось, Эверард чувствовал себя эмоционально истощённым, словно вместе с кровью в сына перешла часть его силы, часть жизни. Он наклонился к Францу и прижался лбом к голове, зарываясь рукой в его волосы, позволяя себе минутную слабость перед решающим прыжком.       Теперь им предстояло самое сложное…       Подготовив саркофаги, Эверард достал светящиеся ампулы анэмитакса и сделал по уколу себе и Францу. Придвинул каталку вплотную к саркофагу и сложил её опоры, опуская ниже: так будет проще переложить Франца внутрь. Но сначала…       Как тяжело было снимать с сына кислородную маску! Тело не делало дыхательных движений, но Эверард надеялся, что кислорода в кемете будет достаточно для поддержания жизни. Впервые за очень долгое время он чувствовал настоящий страх. Сердце колотилось. Какая-то часть сознания в панике пыталась спасовать назад, но что-то, более мощное и настоятельное толкало вперёд. Сделай это! Сделай! — шептал голос внутри. Эверард вдохнул поглубже, словно перед долгим заплывом в неизвестное, снял маску вместе с кислородной трубкой и приставил к ноздрям заранее приготовленный концентратор с кеметом. Волосы на голове приподнимались от ужаса, что его предположение ошибочно и весь этот эксперимент не приведёт к желаемому результату, а лишь убьёт Франца. Теперь уже окончательно…       Эверард сглотнул и сжал зубы, неотрывно следя за датчиками. Когда аппаратура показала, что лёгкие наполнены кеметом, Эверард убрал трубки и поцеловал Франца в лоб.       — Встретимся на том берегу, — прошептал он, поднимая его и аккуратно укладывая внутрь. Вокруг неподвижного тела уже поднималось тёмное море кеметовой жидкости. Пора!       Дождавшись загрузки системы, Эверард запрыгнул во второй саркофаг и захлопнул крышку.              Францу снился странный сон: смазанный и нечёткий, словно у него испортилось зрение. Что он такое принял? Где он? И что было вчера?       Францу показалось, что он протёр глаза, но лучше не стало. Он сидел на холме в странном мире. Очертания и контуры трепетали и размазывались, словно от сильных порывов ветра. Цвета были тёмными, порой красными с едва уловимыми золотистыми контурами, как внутриутробные воспоминания. Что-то точно происходило до этого, но он никак не мог припомнить. Лишь что-то смутное. И эта зыбкая нечёткость, эти размазанные порывы ветра и самой материи пугали.       Но может… Что, если не пытаться воспринимать этот мир привычным образом? Уже не надеясь вернуть остроту зрения, Франц смотрел на размытые оттенки. Кажется, он начинал привыкать. В тёмных контурах с тусклой золотистой окантовкой, которая плясала и вибрировала от порывов «ветра», как ореол свечи, он угадывал очертания деревьев. А дальше — холмы. И, кажется, небо, такое же тусклое и красноватое.       К нему кто-то шёл. Франц точно видел очертания человека, светлого на этом фоне, но такого же смазанного и истерзанного ветром. Франц не мог оторвать от него глаз. Страха не было: здесь всё казалось слишком необычным, чтобы о чём-либо ещё переживать.       Человек шёл с явным усилием, словно преодолевая порывы ветра. Хотя самого ветра Франц не чувствовал.       С расстояния трёх метров фигура обрела относительную чёткость, и Франц узнал в ней Эверарда. Грудь затопило ликование, и нежность, и тёплое чувство слияния, любви. Он пытался встать, окликнуть его, вскочить навстречу, но не мог. И стало страшно, что они так и не встретятся: Эверард не сможет преодолеть разделяющие их метры, Франц так и не сумеет пошевелиться…       Испытывая сильную боль и тоску по отцу, по привычному миру, Франц ощутил привкус слёз.       Эверард остановился, глядя на него. Теперь Франц чётко видел черты его лица; казалось, от его тела исходит слабый свет. Исходит — и рассеивается, словно факел на ветру.       И вдруг произошло странное: Францу показалось, что его притянуло к Эверарду, как железные опилки к мощному магниту. На какой-то миг ему почудилось, что он просто впрыгнул в тело Эверарда, прилип к нему, стал его частью. Эверард нёс его обратно, нёс недолго, но всё же нёс, прилепив к себе. Как если бы — чувствовал Франц — в нём самом теперь было нечто, позволившее Эверарду отыскать его и «притянуть» к себе. По-прежнему «слипшиеся», они куда-то прыгнули — и всё померкло…              Очнувшись по сигналу тревоги, Эверард выскочил из саркофага и, на ходу прочищая гортань, скользя и падая, бросился к капсуле с Францем. Судя по освещению, был поздний вечер. Эверард распахнул второй саркофаг и увидел, как, задыхаясь и кашляя, Франц пытается выбраться из кемета, хватаясь за горло и хрипя.       — Боже!.. Ты здесь… — шептал Эверард, подхватывая его ослабевшее от комы тело, чувствуя, как пол выскальзывает из-под ног от чувства запредельной нереальности и шока. Всё было будто бы во сне, и всё было отчаянно звенящим. Он поддерживал Франца, помогая избавиться от кемета в лёгких, и словно со стороны слышал собственные фразы. Любые слова сейчас казались банальными, любые сравнения — бледными.       — Что я… — прохрипел Франц и отключился, опадая на его руке. Эверард вытащил его из саркофага и положил на каталку. Он знал, что подобное — обычное дело после комы, что Франц снова очнётся, раз уже пришёл в себя, и что главное сделано.       Схватив мобильник, оставляя на экране кеметовые следы, Эверард набрал секретаря.       — Такехико, вызывай всю медицинскую бригаду на работу! Франц пришёл в себя…