Поебония для профи

      Ей не страшно идти по длинным коридорам, наверное, потому что теперь уже терять нечего. А чувство самосохранения за пару странных лет притупилось настолько, что она уже не понимает даже в трезвом уме, пора ли уже бояться смерти или нет? Раньше страшно было умирать, потому что перед глазами вставало лицо матери, которая узнаёт о гибели дочери, каким-то образом покрывающей все эти многочисленные долги. Даже лицо брата. Они втроём знали, что только Надя может решить проблему, потому что мать давно на пенсии, с работой сложно, а заработать хотя бы десятую часть той суммы, что надо отдать, невозможно. Что говорить про брата… Так Надя и оказалась в ситуации, когда принимать решение пришлось не посоветовавшись и даже в секрете. Если бы мать узнала… Надя делала, что могла. А теперь и мать, и брат мертвы. И теперь она не боится больше оставить кого-то без средств к существованию. Не страшно оставить кого-то своего умирать. А поэтому и самой теперь не…       — Надь? — над ухом раздаётся голос Вити. И она рефлекторно вздрагивает, потому что он вытаскивает её из мыслей. Вопросительно смотрит на него. Они подходят к двери с секретаршей. — Ты в порядке? У тебя кровь на ноге.       Она оборачивается посмотреть: кровь на икре. Стекла к обуви и наверняка все носки перепачкала.       — Ну ничего, может, зацепилась где-то, нас вообще чуть не разорвало, если ты помнишь, — беззлобно язвит она, внезапно чувствуя в себе острое желание поболтать подольше, отчаянную потребность поговорить, чтобы выбросить из головы всё то, что может довести её до слёз, потому что на плакать нет ни времени, ни возможности.       — Да я к тому, что у тебя в ноге стекло может быть, а это опасно, — спокойно говорит он. — Привет, Людочка.       Блондинка в белом костюмчике кивает. Надя удивлённо оборачивается на Пчёлкина.       — Из всего происходящего стекло в ноге — самое безобидное, тебе так не кажется? Да и тебе ли говорить об… — она не успевает закончить, как её перебивает огромный мужик, имени которого она не знает. Помнит только, что обозначила его длиннолицым.       — Бля, Пчёлкин, тебя тока за смертью посылать, де ты тащишься? Нагорланил в трубку, мы уж перепугались, что тебя там похоронили, ты чего, братка, — они обнимаются, Надя отходит в сторону, опасаясь, как бы этот господин трёхэтажный не задавил её. И пока она осторожно смотрит на неожиданно появившегося друга Пчёлкина, к ней тихонько подходит другой, какой-то гораздо более приятный на лицо и определённо поспокойнее, чем эти двое.       Он берёт её за локоть и мягко тянет на себя внутрь кабинета.       — Ты проходи, садись куда-нибудь, чай будешь? — мужчина смотрит, ожидая ответа. Она кивает, продолжая следовать своей политике: лучше согласиться и жалеть, чем жалеть, что не согласилась, которая уже завела её в такую задницу, что, честное слово, лучше бы сидела дома.       — Людочка, сделай чайку, пожалуйста.       Надя всё ещё удивляется, насколько одновременно потрясающе вежливая и опасная атмосфера в этом кабинете.       — Я Валера, — мужчина улыбается ей.       — Надя, — она кивает в ответ.       Он улыбается, усаживая её на диван; она смотрит в сторону стола, замечая там Белого, курящего очередную сигарету. Тот кивает ей в знак приветствия, и она делает то же самое.       — Что у вас там произошло? — вкрадчиво спрашивает Саша, окидывая её оценивающим властным взглядом, и Надя немного напрягается, узнавая такие жесты. Всё ещё это место вызывает какой-то внутренний диссонанс, и она не может расслабиться. Это заставляет оставаться начеку.       Пчёлкин и Космос заходят в кабинет, слышится голос Вити, который взволнованно что-то говорит, но его речь сливается для Нади в один общий звук: она не может различить ни слова. Ей приносят чай, она пробует. Горячий, сладкий. Через пару глотков её начинает подташнивать, и она отставляет чашку. Какое-то мерзкое чувство внизу живота как будто бы тянет жилы из неё, тихонько напевая о том, что всё пропало. Голоса окружающих перебивают внутренний, но не успокаивают, лишь напоминая, что Надя в компании четырёх опасных бандитов, которым она ещё (не) успела задолжать, и лишь поэтому они не пытаются её убить.       — Кто-то бросил гранату на порог дома. И нам действительно повезло, потому что мы случайно оказались у выхода… Но я правда не знаю, кто это был, — добавляет она последнее, пытаясь снять подозрения с себя. Только сейчас ей пришло в голову, что они могут подумать о том, что она хотела убить их коллегу.       — Не суетись, — советует Саша. — Пиши адреса, которые знаешь, — он протягивает ей листок с ручкой и, вновь затягиваясь, переключает внимание на Витю.       — Витя… — начинает он, но Пчёлкин его перебивает.       — Я думал, что был ближе всего к смерти, когда мы встретились с Фариком, а в итоге вот оно. Саша, найти этих ублюдков и пулю в лоб — единственно верный выход. Они не уступят, и опрокинуть их не выйдет. Ты чувствуешь в этой хуйне, как будто мы сами в молодости, идут, блять, во все тяжкие, они знают, нахуй, что они на чужое полезли, и, вместо старого-доброго сдать оружие да принести долюху, они выбирают грохнуть нас. Ещё и так грязно. Они без башки, Сань, — Витя тараторит, активно жестикулируя, стараясь поскорее выплеснуть всё, что накопилось за двадцать минут езды.       Саша слушает его, улыбаясь, переходя на добрый смех.       — Пчёлкин, ты чё, испугался? Не нервничай, разберёмся и с этими, мало ли швали к нам лезет, ну, ты чего, — Белов тушит сигарету, поднимаясь с места. Он смотрит на него совсем как отец на сына, идёт к нему успокоить, приобнять и ударить по плечу, поднять боевой дух, без него никуда. И Наде кажется, что она как будто видит что-то лишнее, что они просто забыли сказать ей выйти или перестать слушать.       Рядом на диван садится Валера и вопросительно кивает на листок, как бы спрашивая, написала ли она там что-то. Мысленно оценивая всех четверых, она ставит Валеру на второе место по комфортности после Вити. Она, конечно, не чувствует себя спокойно рядом с Пчёлкиным и совсем не верит ему, впрочем, ничего из этого она и не ожидает; но факт того, что он столько раз мог убить её или изнасиловать, но тем не менее так этого и не сделал, определённо говорит о чём-то. Ещё не вечер, конечно, и, мало ли, он передумает к сегодняшней ночи, но на данную минуту…       — Тут адрес Стеши, она… начальница моя была, мой домашний адрес, и… — она задумывается, пытаясь подобрать слова, чтобы описать мысль, но, видимо, потом передумывает, — и всё.       — Дай-ка посмотреть, — Валера протягивает руку, она отдаёт ему листочек, и он, пробегаясь глазами по строчкам, говорит. — Парни, чё-то адрес как будто бы знакомый? Кос, глянь, мне кажется, ты должен знать, — он отдаёт листок длиннолицему, Надя запоминает, что его зовут Кос. Кос?       Мужчина внимательно вглядывается в надпись, но по хмурому лицу становится ясно, что он не припоминает.       — Бля, правда, что-то знакомое, но так давно там не был… Да чё думать, надо съездить в гости просто, вон, с Пчёлой скатаемся, думаю, разговор будет недолгий, — он усмехается и передаёт листок Вите.       Надя внимательно следит за его глазами, пока он читает адрес Стеши. И вдруг осознаёт, что она немного боится, что он сейчас узнает его, что он всё поймет прямо здесь, что он в любом случае к завтрашнему дню всё будет знать. И она, конечно, найдёт, что ответить, если он начнёт осуждать её, но переживать эту хуйню сил нет.       Витя читает адрес раза три, тоже узнавая его. И у него всплывает в голове табличка, он вспоминает, как выглядят двери, и вдруг действительно догадывается, что это было за место. Глаза его едва заметно меняются осознанием. Он бросает тяжёлый взгляд с бумажки на неё, и она ловит его, понимая точно, что теперь как минимум Вите известно, кем она работала. Чем она занималась. И вместо всего прочего она выбирает твёрдо смотреть ему в глаза, едва ли не с гордостью. Да, гордиться тут нечем, но пасовать, отводя глаза в неловкости, — дать ему понять, что он может относиться к ней, как к грязи. А она этого никогда не допустит, потому что если бы выбирала обратное, её растоптали бы ещё год-два назад. Он устало вздыхает, оглядывая и без того знакомый кабинет, девушка ловит в этом жесте нотки разочарования. Надя сохраняет лицо, лишь прямее держа спину. Никто не смеет упрекать её в том, какой способ выживания она выбрала. Он ничего про неё не знает.       — Ладно, тогда через час подъеду сюда, Кос, не теряйся, а ты, — он смотрит на Надю, обращаясь к ней, — пойдём, отвезу тебя домой.       Она покорно встает, мысленно прикидывая, какой из двух домов он имел в виду. Её дом или свой? Не хотелось бы опять занимать его жилплощадь: каким бы сложным типом он не был, он и так много сделал для неё, а задалживать таким ребятам, она уже знает, опасно.       — Я могу съездить с вами к Стеше, если хотите… — предлагает она на самом деле всё же не очень охотно, потому что ехать туда ей совсем не хочется, а со Стешей встречаться — тем более; а уж видеть лица парней, которым Стеша скажет, что давала Наде самых богатеньких клиентов, потому что та была самая молодая из всех девочек, — это вообще аут. Надя твёрдо понимает, что это не их дело и что они не могут осуждать её, потому что они не знают её ситуацию, однако внутри что-то подсказывает, что косых взглядов, как минимум, ей не избежать. И это вынуждает вытягиваться, как струна, прежде чем порвать которую нужно порезать пальцы.       — Нет, ты посидишь дома, всё, поехали, — он идёт обратно к лестнице, попрощавшись с Людочкой, и Надежда, разумеется, семенит за ним с неимоверным облегчением.

***

      Они выезжают со двора. Надя сидит молча, перебирая в голове то же, о чём думала, пока шла по лестнице. Все причины для нервных срывов выстраиваются в стройную линию очерёдности, и сейчас её очень сильно волнует, не захотят ли её новые друзья трахнуть её, а затем и прикончить, только потому что знают, кем она работала. Это как-то раньше не пугало так сильно, потому что голова была другим забита. Она ужасно устала переживать, но переживалка пока не сломалась. Здорово будет, если состоится диалог, потому что так у неё будет хоть какая-то возможность защитить себя. Они все чудовища, и их надо опасаться — в этом у неё нет сомнений даже малейших. Она тяжело вздыхает, стараясь выбросить из головы красочные картинки собственных мучений и смерти: «Не думай о белом кролике, не думай о белом кролике, не думай о белом кролике…»       Витя бросает на неё короткий взгляд, когда они вновь поворачивают ко двору.       — Хватит пыхтеть, правила прежние: сиди дома, никому не открывай, никуда не выходи, будь умницей. Если что, наберёшь. Сегодня ночую дома, так что вернусь вечером, а пока… передам привет твоей Стеше, — он паркуется и глушит мотор. — Пойдём, провожу тебя.       И все его слова звучат так, будто ничего и не изменилось, но Надя чувствует, что это обманка, что он тоже усиленно делает вид. Они поднимаются в тишине, молча заходят в квартиру. Витя опять проходится по комнатам, отмечая в голове, что у него уже паранойя. Он боится, что кто-то прознает, где он живёт, и заберётся в дом. Это же убеждает его не ехать к родителям, не звонить им. Он вновь останавливается в коридоре, указывая на те же ключи, которые так и лежат здесь со вчерашнего дня. Девушка совсем ничего не говорит ему на прощание, лишь кивает головой, когда он вновь бросает ей что-то наставленческое и скрывается за дверью.

***

      Пчёлкин едет к офису. За стеклом мелькающий пейзаж, который он видит в сотый раз и думает, что знает как свои пять пальцев. Но он лишь проезжает его и видит лишь мельком. Вся жизнь так стремительно несётся куда-то вперёд, что он даже не успевает рассмотреть то, что происходит сейчас. Впрочем, самое главное он рассмотрел: на нём уже вторые сутки висит живая, совершенно незнакомая девчонка. И когда он задумывается об этом поточнее — никак не может принять этот факт. А когда не задумывается, ему кажется, что она всегда была. Что он всегда беспокоился о том, чтобы кого-то нужного не грохнули, чтобы спрятать кого-то или что-то, чтобы других найти и перестрелять, чтобы третьи остались живы и вообще ни о чём не узнали. Она в его ритм вписалась, как родная.       И до этого ему его поступок казался благородным. А теперь, когда он прочитал адрес и по взгляду девушки понял, что догадался правильно, ему даже не по себе. Ему её очень жалко. Но вместе с этим от неё попахивает стойким оловянным солдатиком, а теперь немного и грязью. И он пытается сложить все факты в картинку, которая хоть как-то бы её оправдала. Но он в этом плане стереотипен, мыслит шаблонами и оправдывать девчонку не торопится, хоть и понимает мозгами, что стоило бы. И в целом это не его дело. Да нет же, его. Раз уж она вписалась в эту игру, играть придётся по его правилам. Ему до сих пор странно, что она не плакала о семье, и он решает, что так удачно оставил её одну дома: там она и поплачет. Затем вспоминает, сколько способов самоубийства доступно в его квартире, и теперь перед глазами встаёт неприятная картина трупа девочки, которую он хоть немного, но знает. Постоянно кажется, что если её не вести за ручку, то что-нибудь случится. Он вообще начинает думать, что и к тем двоим она попала, потому что никто не направил и не проводил. Однако это не так. И один факт того, что её семья держалась только благодаря ей, уже говорит об обратном.       Он вдруг понимает, что ничего толком не знает про неё, а, судя по обстоятельствам, вряд ли они расстанутся в ближайшее время. Стоило бы узнать про неё хотя бы какого-то компромата на всякий случай и чего-нибудь человеческого просто для жизни.       Космос курит на улице у машины, когда Витя подъезжает.       Пчёлкин останавливается прямо около него и ждёт пару секунд, пока тот докурит и вяло отбросит сигарету на влажный асфальт. Осенью асфальт вообще будто всегда немного сырой от дождя.       Кос поправляет пальто, захлопывает дверцу и посматривает на друга.       — Может, надо было взять кого-нибудь с собой? — он оборачивается на пустующие задние сидения.       — Это бордель. Кто там тебя может встретить? Пара шлюх, с которыми ты и так уже перевстречался? Брось, ты же вроде узнал адрес, — Пчёлкин заводит машину, произносит слова немного холодно.       Космосу приходит наконец осознание.       — Бля, точно, Пчёл, это же проститутошная, нихуясе у твоей подружки связи, — говорит Кос, расслабляясь, откидываясь на спинку. В эту же минуту он вспоминает, как выглядит здание, что вход ведёт почти в подвал, и как сам ходил туда пару раз. — Кстати, хотел спросить, да и пацаны интересуются: ты с ней серьёзно? Где ты вообще её подцепил? Ничего такая, вроде…       Витя хмурится, слыша все накиданные ему вопросы, и первое, что вскипает в нём — злость, хотя вроде и неоткуда.       — Кос, ты хуйню не неси, какое серьёзно? Я малолетку отбил у двух гопарей, которые сегодня утром пытались меня подорвать. Жалко просто, — он с нажимом двигает рычаг коробки передач, мысленно проговаривая себе, что чё-то на пустом месте бесится.       Космос ухмыляется, качая головой, и Пчёлкин видит в этом жест недоверия.       — Пчёл, ну ты не втирай, не первый год замужем; ну была у тебя вспышка благородства, и спас ты какую-то девчонку, ну спас и отпустил, но ты же чё, таскаешь её за собой, домой к себе… Это уже чё-то муть какая-то, — цокает Холмогоров.       Витя закатывает глаза, чуть повышая тон.       — Саня сказал деть её куда-нибудь, чтоб её не грохнули, чё мне теперь, комнату для неё снимать? Я всё равно дома не живу. Да и теперь у девчонки даже дома нет, мне куда её девать? Я нахуя её тогда у этих выбивал, чтобы они пришли через два дня и забрали как нехуй делать? Космос, отъебись и пацанам скажи, что нихуя тут загадочного, — уже грубо заканчивает Витя. Никакого желания тратить силы на то, чтобы доказать кому-то что-то, нет, а пацаны всё равно не поверят.       Пчёлкин, анализируя свою жизнь, вдруг понял, что парни подумали самое очевидное из всего, что они могли подумать, потому что весь предыдущий опыт показывает: Витя Пчёлкин действительно не пропускает ни одной юбки. Он вообще не из тех, кто скромно стоит в сторонке, когда где-то рядом наблюдается более одной барышни. Но последнее время всё это сводилось к коротким интрижкам без какой-либо духовной составляющей. И сам себе он давно уже признался, в чём причина всех его многочисленных, но ничего общего с высокими чувствами не имеющих похождений. Он уже около трёх лет влюблён в девушку неприлично близкую и до невозможности недоступную. И вот здесь уж действительно никакие его ловеласские способности не помогут. А потому теперь все его девушки — это попытка отвлечься от мыслей о недостижимом, если не говорить об удовольствии. Найти, может быть, если повезёт, кого-нибудь похожего или поярче, чтобы затмить, наконец, то горящее в нём три года, что давно уже не греет, а только оставляет ожоги, как от сигареты, когда тушишь её о руку.       — Бля, ладно, не лопни только от злости, ага, — осаживает Космос, когда они уже подъезжают к, как оказалось, знакомому месту.