Поебония для профи

      В дверь настойчиво звонят, и он, до этого всё ещё сидя возле Нади, бросается к двери как к Божьему спасению, единственной помощи. Путается в пальто, пытаясь встать, из-за чего распластывается на половину коридора, но всё же добирается до ручки и открывает врачам.       В квартиру влетают два человека, он указывает на лежащую, которую видно и без его наводки.       Они опускаются у девушки и, пока Пчёлкин растерянно наблюдает за тем, что происходит, раскрывают какой-то свой чемоданчик, измеряют давление, прощупывают пульс, просвечивают зрачки. Он совершенно ничего не понимает, но всё происходит настолько оперативно и профессионально, что он даже радуется. Снова может продолжать занимать свою позицию человека, который разруливает перестрелки, и ему не надо резко вспоминать все прогулянные уроки, где говорили, как оказывать первую помощь.       Он может видеть её лицо, спокойное и расслабленное, и в голову лезет очередная отвратительная мысль, что вот так бы она выглядела, если бы умерла здесь. Он решает для себя, что однозначно, вот прям руку на отсечение, не поедет с ней в больницу. Там её спасут без него. Может быть, съездит к ней позже, если что-то будет от неё нужно. Там много народу, её не убьют у всех на глазах. Да и вряд ли кто-то будет знать, что она там, ведь за его-то домом не наблюдают?...       Врач — мужчина около семидесяти лет, он выпрямляется настолько быстро, насколько может, и подходит к Вите.       — Девушку нужно госпитализировать, вы будете спускать её до машины? — говорит он, скорее имея в виду, что Вите надо это сделать, потому что из врачей тут только семидесятилетний умник и девушка, которая ещё ни разу не видела крови пациентов, вдвоём они точно не справятся. Тот кивает машинально. — Тут, похоже, предынфарктное, вы поедете? — обращается к нему врач, снимая перчатки, наблюдая за тем, как девушка-фельдшер собирает чемоданчик.       Витя смотрит на врача несколько секунд так, будто тот спросил, какого размера у него член. Пчёлкин не столько удивлён, сколько действительно просто не успевает точно для себя всё решить. Да и к тому же слова врача о предынфарктном состоянии немного удивляют, ведь Наде всего двадцать. И врач тоже понимает, что его либо не услышали, либо суть не уловили, либо он спросил что-то не по адресу, поэтому следует другой уточняющий вопрос:       — Вы кем приходитесь?       — Друг, — так же быстро выдаёт Витя.       — Так вы не родственник? Тогда… — пока врач что-то говорит ему про важность всех этих отношений, Витя смотрит на бессознательную, совершенно одинокую Надю. Эта мысль про одиночество влетает ему в голову, потому что врач мелет что-то про то, что надо будет сообщать родственникам (предположительно, Вите), а Пчёлкин знает, что родственников у неё больше нет.       И если он с ней сейчас не поедет, то никто с ней не поедет. И никому они не отправят телеграмму, никакого звонка никто не получит. Потому что у неё нет никого. Она очнётся одна, никто не придёт её навещать, и никому она не будет нужна. Некому по ней скучать и некому плакать, она одна, как этот дурацкий дуб в поле. Никто не будет желать её выздоровления, некому молиться, чтобы она не умирала.       Он набрасывает все эти факты, некоторые почему-то звучат у него голосом матери и первой училки, и он немного даже покачивается от того, что всё это может или не может случиться лишь по одному его желанию. Он по-прежнему не находит причин, по которым этим человеком-благотворителем-ангелом-хранителем для неё должен стать он, но что-то внутри подсказывает, что раз уж начал — надо заканчивать. И все его предубеждения относительно неё из-за профессии на время куда-то забываются, стираются, мельчают. Он думает, что почему-то не хочется чувствовать себя виноватым в чьей-то смерти, не хочется знать, что ты мог кого-то не оставлять и оставил. В копилку «за» ещё лезут аргументы по типу «она мелкая девчонка», затем: «Она конкретно сейчас осталась совсем одна, и действительно только ты хотя бы первое время можешь ей помочь», «Она совершенно безобидна и ничего не понимает». Также он ещё думает, что вот убивать бандитов и их шлюх-подружек вообще не сложно, ему абсолютно похуй на них, ему несложно убивать людей, которые встают у него на пути, их не жаль. А вот девочку, которой он дал (Н/н)адежду, поддержку и как будто бы защиту, теперь как будто бы его долг, который он, чёрт возьми, не брал, но почему-то должен вернуть.       Весь сложный монолог проигрывается секунд пятнадцать у него в голове, пока врач не кашляет вопросительно.       — Я… жених. Муж. Будущий. Так что почти родственник. Поехали? — оживляется он, обходя мужчину, который с недоверием смотрит на него, но ничего не говорит.       Витя с заметным усилием подхватывает Надежду, осознаёт где-то, что это не так просто, как он себе представлял. Вспоминает, на каком этаже живёт, и определяет следующие пять минут самыми ужасными в его жизни.       Они выходят из подъезда, и Пчёлкин заметно ускоряется к карете скорой помощи. Внутри его усаживают рядом с девчонкой, а врач начинает проводить какие-то манипуляции, чтобы она пришла в себя.       — Раньше вы за ней ничего не замечали? Что у неё с сердцем? — спрашивает врач, но Пчёлкин не реагирует. Он смотрит куда-то в стенку, пытается там у себя в голове сочинить план, как поступить с Надей, что делать с врагами и что говорить пацанам. Стоит ли вообще… — Эй, жених?! — зовёт мужчина, и Витя поворачивается на него вопросительно и внимательно. — Что с сердцем у жены-то? Она что, впервые так?       Витя мнётся. Он в душе не ёбет и понятия не имеет, что там у неё с сердцем, и ему как-то не до этого. Он жмёт плечами, искренне отвечая, что раньше не замечал ничего подобного.       — Как же так, живёте вместе и не замечал ничего… — начинает врач, как будто бы просто проверяя свои подозрения на то, что Витя врёт.       — Дядь, ты вопросов лишних не задавай, не в своё дело не лезь, смотри, чтоб девчонка моя не умерла, и хватит с тебя, а то проблем огребёшь — не отмоешься потом, — привычным тоном проговаривает Витя, надеясь только на то, что пистолетом сейчас махать не придется.       Старичок хмыкает и замолкает.       Как будто бы понимает, кто такой его пассажир, и одно только не укладывается в голове: зачем он тогда её спасает? И Витя этот вопрос заранее ненавидит, потому что он у него маячит перед глазами, а ответов — пустые карманы. У них теперь есть Стеша, которую можно потрясти, и она всё расскажет, какая важность теперь в Наде — вообще непонятно. Но он думает, что вот если бы тут лежала Стеша, ему вообще похую бы было.       Как только они приезжают в больницу, Витя сразу же будто становится лишним, потому что всё происходит без его спроса и участия. На него уже не обращают внимания, и он просто следует за теми, кто бегает тут с серьёзными лицами вокруг всё ещё бледной и, хочется верить, не умирающей Нади. Её быстро увозят куда-то, и он лишь по каким-то наводкам случайно попавшихся медсестёр находит коридор и кабинет, в который его, конечно же, никто не пускает.       Пчёлкин тяжело выдыхает, будто бы растерянный. Что теперь? Домой не уедешь, потому что зачем он тогда сюда тащился. А в кабинет не пускают, у них там, видите ли, важные процедуры. Ну и чего, он-то как узнает, что с ней всё нормально? Пока он тут напряжённо топчется, к нему подходит какая-то миловидная медсестра. Такая аккуратная, нежная, спокойная. Она кладёт ему на плечо руку, он бросает на неё взъерошенный взгляд, но, встречаясь с ней глазами, вдруг успокаивается. Она так по-доброму улыбается, говорит ему:       — Присядьте.       И он послушно опускается на лавочку около двери.       — А вас как зовут? — спрашивает Пчёлкин и улыбается. Ещё одно доказательство того, что опыт не пропьёшь, ведь он говорит то, что говорит всем приятным ему девушкам. И она усмехается.       — Меня Надежда зовут, вашу жену сейчас приведут в порядок и определят в палату, я провожу вас туда позже, подождите здесь, хорошо? — она улыбается по-прежнему, как учили при работе с маленькими детьми, главное — не пугать.       Но это уже ничего не значит, он слышит её имя и снова хмурится, всё настигшее его ежесекундное забвение улетучилось, как и не было ничего. Опять эта Надежда, да сколько можно, людей вообще зовут как-нибудь по-другому?!       — Да не жена она мне, бля, ну, — цокает недовольно Витя, вновь нервно глядя на ручку двери. Девушка немного мнётся от того, как резко меняется настроение мужчины, но она понимает, что он переживает, и это свойственно людям в стрессе.       — Как не жена, а кто же? — удивляется она.       — Ну.. то есть жена, но будущая. Мы ещё не женаты, ссоримся часто, так что не торопимся, — тараторит он, не глядя на девушку.       — Ну что вы так нервничаете. Она не умрёт, всё в порядке. Проблемы, конечно, есть, но всё не так плохо, вам врач потом всё расскажет. Так что успеете ещё и пожениться, и…       — Девушка, завязывайте, а? Я не нервничаю, всё в порядке, идите по своим медицинским делам и не забудьте только номерок палаты мне потом сказать, да? — он старается говорить мягко, но слова какие-то грубые получаются. Впрочем, это тоже не самое главное сейчас.       — У нас сейчас свободных коек не очень много, но, думаю, её определят либо в тринадцатую, либо в… — она не успевает договорить, как Витя вновь прерывает её.       — Свободных коек? — тут же реагирует Пчёлкин, где-то понимая, что проблемы ещё не закончились. — Вы хотите сказать, что палата неодиночная? — далее он шепчет себе недовольное и злобное «пиздец», а затем снова обращается к ней. — Проводите меня лучше к кому-нибудь главному, с кем мы можем обсудить вопрос этих ваших палат, хорошо? — он слегка приобнимает медсестру за плечи, стараясь включить свои чары обаяния, которые обычно действуют даже на тех, кого он, Витя Пчёлкин, своим нахальством только раздражает.       Девушка косится на него с настороженностью, но Витя изо всех сил старается излучать что-то вроде «я знаю, что я делаю» и этим убеждает её. А, может, убеждает тем, что он не первый человек, который заходит в кабинет к главврачу и выходит оттуда с чистой палатой. Вот, например, пару дней назад двое с огнестрельными были, кто такие — непонятно. Но претензий тоже было много. Девушка улыбается в ответ и ведёт Витю к нужным ему дверям.

***

      Пчёлкин засыпает на запасной кушетке в пустой палате, согнувшись в три погибели и утыкаясь носом в пальто: почему-то было холодно. Надю до сих пор где-то мурыжили, эта приятная девушка со зловещим именем куда-то тоже испарилась, и он сидит тут совсем один, отслеживая по часам на стене время. Два часа ночи, полёт нормальный.       Он отсчитывает, сколько времени здесь находится, никаких выводов не сделает и решает, что самым рациональным будет сейчас продолжить засыпать.       Он, конечно, не подрался за эту едва ли не единственную одиночку в больнице, но что-то там такое громкое и весомое из его уст звучало, раз палату ему дали. Да и таскаться к ней в общагу ему вообще не улыбалось, сейчас бы где он сидел её ждал? А так можно даже прилечь при желании.       Последняя мысль, уже неясная и совсем угасающая, блестит у него в сознании, когда он засыпает, уперевшись подбородком в грудь. Эх, шея потом болеть будет.

***

      Когда Надя приходит в себя, у неё что-то очень болит и страшно затекло. Она пару мгновений смотрит в белый потолок, пытаясь понять: это в коридоре такие потолки у него или это в комнате, где всё в плёнке? На кухню не очень похоже, вроде… Она пытается повертеть головой, получается вполне удачно. Окно выходит на какие-то полуголые деревья, уже день, она ведёт взглядом по палате, пока не упирается в Витю, спящего на кушетке.       Количество вопросов, материализовавшихся в голове, утомляет, она решает подумать об этом позже, а для начала разобраться, кто главный, с кем общаться. Надя не без усилия приподнимается на кровати, заметив, что в руке у неё капельница явно с чем-то полезным, как же иначе. Волкова чуть хмурится, когда вытаскивает иголку из руки, а затем откидывает её на кровать. Она спускает ноги на пол, ощутив весь холод этих расчудесных больниц, осени и белых стен. Да, батареи тут слабоваты.       С другой стороны, стоит ли жаловаться на батареи, когда она лежит в отдельной чистой палате. Это вообще как?       Пока она размышляет на тему того, что жить так больше нельзя и пора брать всё в свои руки, в палату заглядывает какая-то девушка и тут же сводит брови.       — Зачем вы встали? Ложитесь обратно! Ещё и капельницу вытащили, ну что вы как маленькая! — ругается девушка, но Надя не поддаётся её убеждениям.       — Девушка, с кем тут можно поговорить, чтобы меня не задерживали? — Надя внимательно смотрит на медсестру, давая понять всю серьёзность своих намерений.       — Да что вы заладили оба, с кем тут можно поговорить, дайте врача, сразу видно: муж и жена — одна сатана. Врач придёт где-то через час и всё вам скажет. А вы ложитесь обратно, вам капельницу надо прокапать и лекарство принять. Ну, в самом деле, — причитает работница, налаживая обратно капельницу. Снова пытаясь иглой попасть Наде в вену.       — Какой ещё муж? Девушка, не надо капельницу, я пойду, мне… — её слова обрываются резким уколом иглы, которая наконец попадает туда, куда нужно, и нежно закрепляется пластырной лентой.       — Ну как какой, ваш. Такой очаровательный: палату для вас выбил, хоть это и неправильно, всю ночь просидел тут, вас ждал, уснул, — девушка загадочно улыбается. И далее строго-настрого наказывает лежать, пока вся капельница не закончится.       Надя выслушивает всё, что ей тут наговорили, и дожидается, пока девушка выйдет. Определённо во время её отсутствия тут что-то происходило, но что — непонятно. Сейчас первостепенно нужно вспомнить все тёрки, опасности и причины переживаний, чтобы продолжить переживать дальше. За ней охотится какая-то банда, это ладно, она не только ей угрожает, значит, и драться придётся не в одиночку… Хорошо, что там дальше? Стеша. Витя съездил к ней и вернулся, но что было дальше — в голове не всплывает, значит, разговор об этом ещё впереди, ну, вот это, конечно, не очень приятно. Придётся говорить бандиту, что ты действительно была проституткой (а они их, Надя точно знала, за людей не считают, так, расходный материал) и никого прошедшее время не волнует. Сейчас главное уйти отсюда домой и… Ах, да.       — Как шея болит, пизда, — стонет Пчёлкин на кушетке, пытаясь выпрямится.       Надя вздрагивает от внезапного чужого голоса. Мысль испаряется тут же, сменяясь той, которая напрямую имеет к Вите отношение. Охватывает не злость, но что-то такое стремительное и немного агрессивное. Страха нет уже никакого: расценив своё положение, она решает, что её убьют с вероятностью в девяносто процентов, а держаться тут она ни за кого не собирается.       — Ты что, серьёзно сказал им тут всем, что мы женаты? — прищуриваясь от абсурдности этих слов, произносит она.       Едва проснувшийся Пчёлкин соображает медленно: телефон в кармане вибрирует, башка почему-то тоже. Он пару минут внимательно, но бездумно смотрит на Надю, пытаясь решить, чего она от него хочет. Действительно. Разве он уже мало сделал? Вот она и присела ему на шею, первый признак шлюхи.       — Да почему женаты-то, я же сказал, что мы только собираемся, пиздец, черти, всё переврали, — сонно бормочет Витя, медленно поднимаясь на ноги, чтобы быстрее проснуться.       В углу стоит раковина, видимо, специально на тот случай, если Вите Пчёлкину будет очень тяжело поднять веки. Он пару раз умывается, усиленно протирая глаза, а затем смотрит в окно. Тоскливый вид.       — Вить, что за хуйня? — спокойно говорит Надя, поглядывая на иголку. Очень уж эта капельница давит на неё количеством содержимого.       Пчёлкин услышит знакомый лексикон и даже удивляется. Впрочем, не в первый раз.       — У-у-у-у, как мы заговорили… — посмеивается он, вразвалочку подходя к кровати: спешить некуда, всё равно нужно ждать врача, а пока ребята не звонят, суетиться ему незачем. А ведь вроде телефон-то звонил… или показалось? Капельница действительно высоко висит и едва ли убывает. Он ловит на себе осознанный внимательный взгляд каких-то всё ещё немного больных глаз. Она периодически облизывает пересохшие губы, и Пчёлкин вспоминает, как в детстве ему кто-то говорил, что, чтобы губы не сохли, надо воды больше пить. — Тебе водички принести? Не нервничай, там какие-то заморочки у лекаря были: надо было, чтобы я приходился тебе родственником, иначе он чё-то брать меня с собой не хотел. Да и предвидя всю эту канитель со звонками родственникам, ну, если бы ты не очнулась, я решил заранее приехать.       — Но ты мне не родственник, — бросает она, видимо, чтобы всё-таки расставить границы.       — А есть кто-то ещё? Есть родственник или кто-то другой, кто мог бы напиздеть что-то нужное? К тебе никто бы не приехал, если бы меня здесь не было, — утвердительно, с некоторым свойственным ему совершенно безобидным высокомерием произносит он.       — Я была к этому готова, так что я бы справилась. Да и зачем ты вообще поехал, мне казалось, что в конкретно взятой ситуации тебе очень хотелось бы слить меня, и чем раньше, тем лучше. А… или ты волнуешься, что эти, с которыми Стеша крутила дела, меня найдут и грохнут, и я вам больше не помощник? — рассуждает Надя. И пока она произносит все свои уверенные слова, Витя удивляется в третий раз: ему кажется, что она падала у него в квартире другим человеком, а проснулась сейчас какой-то начинающей решалой, которая сейчас пытается ему что-то эдакое из себя показать. Первое его желание — это осадить её, чтобы она вернулась на свои эти круги.       — Так, милая моя, вместо вот всей этой болтовни сейчас просто скажи короткое спасибо, что нигде тебя ещё не прикопал и на рабочую смену не вызвал, а поехал в эту больничку сраную, чтобы тебе тут не одиноко было просыпаться, — он вновь глядит исподлобья, а Надя взгляд не отводит, чтобы не пасовать. — А про Стешу мы с тобой ещё поговорим, —шикает Пчёлкин, явно намекая, что ей перед разговором очень сильно надо попереживать.       Но переживать желания нет. Она представляет, что он там будет ей говорить, и этого очень хочется избежать, а именно поэтому она сейчас держит строгую марку, пытаясь говорить жёстко или хотя бы строго. Чтобы он вдруг понял, что она очень сильно его бесит, и сам захотел пресечь всякие контакты. Но пока всё его поведение и поступки говорят о том, что он отчаянно и, главное, непонятно зачем хочет помочь ей.