Поебония для профи

      Надя так ничего ему и не ответила, хотя вариантов было много. Наверное, она решила, что, вместо того чтобы вычленять что-то из хаоса в голове, стоит промолчать (промолчать? что за чушь? кто это придумал?). Она в тишине глядит в потолок, пока по трубкам течёт жидкость, пока Пчёлкин ходит от стены к стене, считая минуты до прихода врача.       Надя, Надя, во что ты вляпалась? С кем ты связалась, Надя? Вопросы звучали в голове голосом мамы. Она вспоминала, как то же самое осторожно спрашивала мама около года назад и как уклончиво Надя отвечала, что, мол, всё хорошо, волноваться не о чем. А сейчас сама не спросишь, и никто не спросит. С кем она связалась? Девушка мельком бросает внимательный взгляд на Витю, беспокойно измеряющего комнату шагами.       До настоящего мгновения она твёрдо и однозначно определяла, кто такой Витя Пчёлкин. Он бандит. Он эгоистичный меркантильный убийца, которому плевать на любую случайную человеческую жизнь. Круг людей, которые имеют значение, давно определён, и весь остальной мир в него не входит. Ему ни в коем случае нельзя доверять, потому что в любой момент он сможет использовать всё против тебя, он сможет бросить и подставить, как и все представители этой деятельности, которая стала профессией в их пору прекрасную. Она немного боится его всё ещё, она хочет быть каждую секунду начеку, внимательно относиться ко всем его телодвижениям, ведь неизвестно, в какой момент пистолет, которым он стрелял в её обидчиков, будет направлен против неё. И всё бы было так однозначно, так точно — было бы хорошо. Она хотя бы могла бы спокойно делить всё на чёрное и белое.       А теперь это всё меркло, сливалось в кучу, которая отъезжала на задний план, ведь перед ней открывались новые факты. Он спас её тогда, хотя ничего про неё не знал, про ребят этих ничего не знал, но это ерунда. Он оставил её в своём доме. Доверил ей ключи, зная, что рискует. Он, в отличие от неё, почему-то поверил ей. Это оставалось загадкой. Для неё вопрос доверия даже не стоял. Но тем не менее, он отвёз её домой и даже — чёрт возьми — позаботился о том, чтобы она не видела ужасную картину убитой семьи, не пустил её вперёд, когда они были у дома. Вызвал ей скорую, несмотря на то, что знал уже всё о её профессии, говорил со Стешей, едва ли испытывал тёплые чувства, но всё-таки поехал с ней в больничку, даже хуйню какую-то сморозил, чтобы его взяли (хотя зачем ему это нужно — тоже не ясно). Он мог уехать, но остался до утра. И даже сейчас почему-то нервно топчет пол в этой чистой палате. Палату выбил! Ну и чего она должна про него думать сейчас? Что он мудак? Но это, очевидно, не так. С каждой минутой его образ у неё в голове всё сильнее розовеет, и она тут же одёргивает себя, чтобы это остановить.       — Где блядский врач шляется? — недовольно шикает он на дверь, вырывая Надю и размышлений.       Как бы она не пыталась вернуть в свою голову его суровый образ, где он в кого-то стреляет и крепко матерится, ничего не выходит. Вместо этого она думает, какой же он хороший и замечательный, и как же жаль, что им не по пути. Как же, чёрт возьми, жаль, что они встретились именно при таких обстоятельствах, именно сейчас.       Почему не пару-тройку лет назад, когда она была лёгкой, немного волнующей золотой медалисткой, строящей красивые планы на будущее? Если бы они встретились в один из тех дней, всё было бы по-другому. Они бы могли…       Нет, не могли. Она срывает розовые очки и топчет их, ломая стекла. Ничего не могли. Он по-прежнему эгоист, переживает за себя, просто сейчас какая-то часть его жизни зависит от неё, поэтому и волнуется. Каким бы хорошим, милым парнем он ни казался, что бы он ни делал и ни говорил (впрочем, как раз говорил он мало приятного), она доверять никому не собирается и, отметая все сантименты, твёрдо знает, что он ей не друг. И никогда им не станет, чего бы она так неосторожно себе не надумывала. Об этом важно не забывать.       — У него есть другие пациенты, — спокойно отвечает она, просто чтобы занять время, не оставлять место после его фразы пустым.       — Да похуй мне, — тут же отстреливает он.       — Ну а ты представь, что где-то там маленькая девочка или мальчик, которому гораздо сильнее нужен этот врач сейчас, — предполагает Надя, но и здесь её обрывают.       Вовремя одёргивать себя, возвращая в реальность и напоминая, что важно в этой ситуации сохранять трезвость ума, удаётся с трудом. Может быть, она ещё не отошла от своего ночного падения, но мысли то и дело уплывают то в сторону любования моральными качествами бандита, ходившего тут от стенки к стенке, то в сторону родного дома и семьи, то в сторону дурацкой Стеши, которая когда-то всё же спасла её, а теперь так немило кинула. Хочется отключить ненадолго голову, чтобы дать извилинам выпрямиться на время, потянуться, зевнуть как следует и закрутиться обратно.       — Ну, да… Или старый мудак, который нажил себе проблем с сердцем, потому что сбивал этих детей на своих дорогих тачках. Как сказал бы Космос, Бог всё видит, — повседневно тянет Витя, ловя на себе взгляд недопонимания.       — Тебе ли его осуждать, да и ты утрируешь. Почему его зовут Космос? Странное имя, — Надя бросает неосторожную осуждающую фразу и хочет перескочить на другую тему, а заодно побольше узнать о бригаде.       Видимо лишь потому, что Вите не до споров, он только бросает на неё суровый взгляд.       — Я те правду говорю. Именно такого этот белый халат и будет в первую очередь лечить. Чё странного? Греческое имя, у него папа астроном, — скучающе заканчивает Пчёлкин. Как раз в тот момент, когда дверь приоткрывается, и в ней показывается доктор.       — Вы у нас Надежда Владимировна? — сухо интересуется он, войдя.       — Да, это она, — спешно отвечает Пчёлкин, приготовившись слушать, что сейчас будет вещать этот мужик.       — А вы, молодой человек… Муж? Брат? — он глядит на него поверх очков.       Витя вдруг думает, что мог бы представиться братом. Впрочем, какая теперь разница. Да и тогда бы его могли спросить про общее детство, а он про своё-то предпочитает не распространяться.       — Жених. Давайте ближе к делу, с ней всё в порядке уже или как? — он говорит немного запинаясь об слова, потому что не хочется грубить, но эти немилости — единственное, что лезет в голову.       — Молодой человек, вы торопитесь. Выйдите на пару минут, я прослушаю пациентку, — продолжает врач так же флегматично, как начал.       — Да чё я там не видел? — выдыхает Пчёлкин, поймав на себе настойчивый и красноречивый взгляд врача. — Ладно.       После вынужденного согласия он как будто бы раздражённо шагает за дверь. Его немного подбешивает тот факт, что он сделал всё, чтобы она не умерла там у него, он остался тут и волнуется (усиленно делает вид) за неё, а они его выгоняют. Не доверяют. Оба. Прикольно, ничего не скажешь. Ему почему-то было очевидно, что для того, чтобы прослушать человека, необязательно раздеваться.       Доктор внимательно следит за тем, как Витя скрывается за дверью, а дальше подходит к больной.       — Он действительно ваш муж? — спрашивает он, показывая девушке поднять кофту, тут же прикладывая к груди холодный стетоскоп. — Дышите.       — Жених. Да, действительно, считаете, не похож? — насмешливо интересуется она.       — Не дышите. Да почему же, — он тратит пару секунд на то, чтобы прислушаться к её сердцебиению, а затем показывает развернуться спиной. Проделав то же самое, он зовёт Пчёлкина обратно и продолжает свои процедуры.       Витя показывается в дверях, тут же бросая неодобрительный взгляд на врача и на Надю. Она, не пытаясь оправдаться, вообще на него не смотрит.       — Для точного диагноза вам, разумеется, нужно пройти обследование. Полежите тут недельку для начала, чтобы мы убедились, что жить вы будете. Часы приёма для молодого человека написаны на входе, так что рекомендую ознакомиться. Через полчасика сестра принесёт лекарство, расскажет, что вы пьёте и сколько раз, когда вас выпишут, думаю, стоит продолжить их пить, — мужчина встаёт, глядя в свои бумажки.       — Хорошо, а где-то можно написать отказ от больницы? — вмешивается Надя. Слова звучат так, как будто она вообще не слушала, что сейчас так заботливо ей вещал врач. Впрочем, она давно запланировала этот вопрос.       Пчёлкин, услышав её, тут же оборачивается, и она встречается с абсолютным непониманием во взгляде. Он и без прочего понял, что девочка проблемная, откинуться может в любой момент, а у него такая жизнь, что с ним как раз только и откидываться. Оно ему не надо.       — Конечно, можно. Скажите сестре, она всё вам принесёт. Но я как врач рекомендую остаться. Вы вообще представляете, что с вами случилось? Вам сколько лет? — он спокойно глядит поверх очков. И Витя, заметив это, решает, что вот эти интеллигенты вместо того, чтобы орать или материться, делают вот так — смотрят поверх очков.       — Мне двадцать, доктор, я представляю, что со мной произошло. Я знаю, что не так у меня со здоровьем. Просто я не пила таблетки последнее время, не было возможности, а их нельзя вот так вот прерывать, — виновато произносит она, вместе с этим пытаясь внушить, что она знает, что делает. Но Витя видит в её виноватости деланность, и оба теперь лишь надеятся, что её не замечает доктор.       — Ну, всё в ваших руках, конечно. Если вдруг решите всё-таки писать отказ, то сразу скажу вам, что диету и стрессы, разумеется, надо контролировать. Меньше жирного, солёного и не переживать. Физическая нагрузка — только гимнастика, и очень осторожно. И рожать вам, конечно, лучше не стоит. Но если вдруг соберётесь, то однозначно под наблюдением врача. Обследоваться уж точно, а то роды грозят вам летальным исходом. Молодой человек, может быть, у вас побольше авторитета как у мужа. Поговорите с ней, повоздействуйте, она рискует. Я зайду ещё вечером, — договаривает он, бросает ещё раз взгляд на мужа, затем на девушку и, перелистнув страницу на следующего пациента, уходит в другую палату.       Дверь закрывается, и оба внимательно наблюдают это, потому что в томительном ожидании не отрывают от неё взгляд: Пчёлкин, потому что хочет отругать самонадеянную девчонку, а Надя, потому что знает, что Пчёлкин сейчас будет её ругать. С последним щелчком Витя, не обозлившись, но определённо прихуев, набрасывается на девушку.       — В чём дело, какой отказ? Ты хочешь сдохнуть где-то на коврике в прихожей? Я домой вернулся, был рядом, вызвал эту ебаную скорую, а если меня не будет? Чё за приколы, Надь? — отчеканивает он со всей своей суровостью, подойдя к её койке вплотную.       Она смотрит на него так же исподлобья, как и он на неё, как будто копирует его жест, чтобы он тоже боялся.       — Да чего ты переживаешь, не хочется дом трупом шлюхи пачкать? Я не вчера родилась, я была у всех этих врачей и слушала уже все их диагнозы, ничего нового они мне не расскажут. Я не собираюсь торчать тут, у меня есть дела поважнее, — твердит она чуть громче шёпота, чтобы врач не услышал, если он всё ещё там стоит.       — Какие у тебя нахуй дела, ты вообще о чём? Все твои дела, блять, я решаю. Куда ты лезешь? И если знала про все свои диагнозы, чё не пила свои таблетки? Лежи неделю и делай всё, что скажут, — озлобленно цедит он, немного ощущая себя воспитателем в детском саду (и чё-то ему это нихера не нравилось), отчаянно пытаясь найти в себе нужные вот эти воспитательные интонации и сделать так, чтобы его слово как слово лидера имело вес.       Ну, честно говоря, его злит эта ситуация, потому что ему было бы гораздо легче, если бы она недельку полежала под присмотром. Да и все её вот эти уколы про шлюху дают понять, что она знает, что он всякую фигню про неё думает, и хочет показать, что её это не пугает. А как будто бы даже наоборот. Ну, супер.       — А мои дела решать не надо, я справлюсь. И вообще… — слова вылетают так, как будто она ракеткой их отбивает, лишь бы её не укололо. Но пока её не колет, и она пытается заявить о своей дееспособности, которую Витя признавать не собирается.       Он перебивает, чтобы высказать все свои предположения, дать ответ и побыстрее прекратить этот цирк.       — Да чего ты боишься? Что ты тут полежишь четыре дня, я пропаду с радаров, и тебе возвращаться будет некуда? Об этом можешь не беспокоиться, я… — он немного язвит, но в целом достаточно искренен, пока она его не перебивает.       — Я не собираюсь к тебе возвращаться, — снова отлетает как от стенки, и он замолкает напрочь, уставившись на неё так, будто он спасает ей жизнь, а она отбивается. Ах, да. Она встречает в его взгляде скрытую агрессию и то, как он одними губами с явным сарказмом произносит: «Ахуенно, блять».       — А-а-а, вот так, — бросает он. — Ну скатертью тебе тогда. Какие у тебя там варианты? Сгоревшие развалины и… точно, гостеприимная, заботливая сука. Отлично, удачи, — Пчёлкин уже устал от того, что совершенно внезапно, помимо обычного круга проблем, у него тут нарисовался ещё один, и ему вроде его не бросить. А этот круг проблем всеми фибрами от него отбрыкивается. Ну и на здоровье тогда, сам целее будет.       Она понимает, что сказала что-то не то.       — Ты прав, мне действительно некуда идти. Я знаю. Но ты должен понять меня. Я уже должна тебе выше крыши, если я останусь, мне вообще не отмыться будет. Да и я не хочу висеть у тебя на шее, мне роль содержанки не очень улыбается, — осторожно говорит она, решив, что если будет с ним честной, то так до него точно дойдут все её мотивы. А из мотивов у неё как раз только не быть содержанкой и не зависеть от мужика, который думает, что он бог.       — Да чё у тебя за шарманка вечно? Веришь, нет, мне абсолютно похуй на твои внутренние метания и платёжеспособность. Я достаточно имею, чтобы не трясти мелкую девчонку, и от тебя никак не завишу. А вот ты от меня — да. И я, блять, пытаюсь тебе помочь, потому что тебя жалко, а ты как идиотка лезешь поперёк, — с укором заканчивает он, не крича, но говоря громко и внушительно.       Она понимает, что он её мысль не улавливает. Самое неприятное, что он не понимает главного: именно этим его словам о бескорыстной помощи она и не верит, именно поэтому и не соглашается.       И ему действительно это в голову не приходит. Он-то себя знает. Он для себя до сих пор простой московский парень, который так же как все знакомился с девчонками в парке Горького и водил их домой, когда родители были на даче, развлекался с друзьями, ходил на дискачи и как и все одалживал денег и помогал просто так. Редко, конечно, иногда неохотно, но было. А сейчас он всё тот же парень, просто подросший немножечко авторитетом. И ему его действия странными не кажутся. В целом, его близкий круг, когда он взрослел, научил его помогать тем, кому без тебя точно не справиться, возвращать долги и не обижать слабых. С годами это трансформировалось в не оставлять своих, аккуратно отмывать бабки и не трясти с тех, кто не при делах. И он уверен, что то, что он делает, входит в какое-то из этих правил, просто он чуть-чуть ещё перетёр с атрофированной совестью и совсем немного отрегулировал свою задачу, но это же в его полномочиях, так сказать.       Но она точно знает, что этот мужчина напротив — один из соучастников очень влиятельной бандитской группировки. Все его дела — наличные. В этом деле никому нельзя верить, потому что если ты хотя бы на унцию будешь действительно от них зависеть, то у них снесёт крышу. Они навсегда заклеймят тебя своей собственностью. Она уверена, что он отморозок, просто ей ещё не удавалось наблюдать это. Они все отморозки, поэтому ей страшно, ей постоянно кажется, что вот-вот и он приставит ей нож к горлу.       Витя бросает на неё взгляд, и она лежит, смотрит в потолок с серьёзным выражением лица, на котором изображено бесконечное сопротивление всему происходящему, попытка не уступить. И вместо всего этого ему кажется, что она просто трусит. Ей страшно, поэтому она злится и кусается. Не хочет оставаться одна, боится, что он не придёт больше, боится, что её найдут, боится, что после этой больницы её ничего не ждёт. И ему снова становится её жалко. Но ещё больше он удивляется тому, что она не плачет, а злится. Это, конечно, лучше. Но ему начинает всерьёз казаться, что плакать она не умеет (что за хуйня?), не хочет показывать слёзы (вот это больше похоже на правду). Хочется как-то успокоить её, при этом так, чтобы она не расклеилась ещё сильнее от проявленного сочувствия. Да и сочувствия показывать не хочется, а то она будет слишком многое себе позволять.       Он никакого выхода не может придумать и недовольно пыхтит тут среди кабинетной тишины.       — Ну ты не веришь мне, что ли? — наконец разражается он. Но она даже не дёргается от громкого звука. Она продолжает смотреть в потолок и отвечать спокойно.       — Нет, не верю.       Ну вот что он должен ей ответить? Она права, было бы странно, если бы она верила. Он тоже ей не особо верит, просто никакой угрозы от неё не чувствует, поэтому не заморачивается. Может, это и опрометчиво, Саша узнал бы — отругал. Но его запланированная пара дней с ней растягивается на что-то более объёмное, надо как-то общаться…       И она лежит тут, не знает, что чувствует. Ей не хочется, чтобы он уезжал, потому что это тотальное одиночество сожрёт её целиком, но и не хочется, чтобы он оставался, потому что сама с собой она в большей безопасности. И в итоге непонятно, как лучше. И с ним страшно и без него тоже. Хотелось уже, чтобы он поступил как мудак, чтобы она могла в полной мере его бояться и отстранять от себя. А так ни себе, ни людям, получается.       — Ну вот что: ты остаёшься в больнице, и никаких отказов. А я завтра вечером приеду, проверю и привезу тебе кое-что. Не найду в больнице, объявлю в розыск, — чуть улыбается он. — Полежишь тут семь дней, и я заберу тебя, — он выдерживает небольшую паузу, будто решая для себя: говорить или нет. — Не нервничай из-за мелочей, — он звучит вдруг так по-домашнему. Ему её жалко. А ей себя — нет. Она слышит его голос и понимает, что он это говорит, потому что жалеет её, но ей этого не нужно. Но слова так успокаивают, на секунду она действительно теряется, принимая их за правду. Впрочем, тут же возвращается в реальность, и, бросая на него серьёзный взгляд, ничего не отвечает.       Плюс ещё один в его пользу. Он пытается её успокоить, и это ценно. Она это понимает.