Поебония для профи

      Врач при всех её мольбах сократить количество дней рекомендует ей: «Хотя бы пять». Её кормят вкусными таблетками и ставят капельницы. Из палаты практически не дают выходить, и она целый день смотрит то в потолок, то в окно. Где-то к обеду находит в шкафу книжки Гаррисона и Кристи, а также кем-то давно забытые экземпляры классики. Это немного разбавляет бесконечную тоску в слепяще-белом помещении.       Когда какая-то девушка приносит ей лекарство, она слышит, как за дверью та потом шепчется с другой незнакомкой о том, что Надин муж такой обаятельный и явно непростой.       Ещё одна бандитская подстилка.       Надя мечется от стены к стене с перерывами на капельницу и книжки. Ей хочется расчесать мысли, чтобы они наконец встали все по своим местам. Но это до безобразия непросто. Она в итоге запутывается ещё больше в определении Вити Пчёлкина и думает, что ей так не хочется иметь со всем этим дело, но если сейчас серьёзно отступить, её точно найдут другие. Жизнь такая.       Она с нетерпением ждёт вечера. Он обещал приехать, и она ждёт, чтобы увидеть хоть одно знакомое лицо. Впрочем, нерасчёсанные мысли напоминают, что успокаиваться тут не от чего и зачем ты вообще его ждёшь, он тебя убить хочет. Но на это она пока закрывает глаза. Всё равно рано или поздно придётся умирать, терять нечего, а так хочется расслабиться хоть на секунду, побыть в покое с кем-нибудь, кто возьмёт на себя это тяжёлое бремя организации безопасности. И она фантазирует пару минут, что Пчёлкин — большая стена, за которую можно спрятаться и отдохнуть. Перестать бояться.       Наступает сначала вечер, а потом и ночь. В больнице плохо работают батареи, и поэтому холодно. Никто так и не пришёл. И она в сотый раз повторяет себе, что никаких стен не существует. Никому нельзя верить и рассчитывать всегда нужно только на себя.       Она в глубине души надеется до последнего, но всё угасает окончательно, когда объявляют отбой, а через два часа уже наступает полночь.       Никого нет.       Она ложится, кутаясь в тонкое одеяло, и поворачивается спиной к двери, пытаясь за(быть)снуть.       И спустя некоторое время тревожного дрёма она всё-таки проваливается в сон.

***

      Её будит сестра, заботливо протягивая лекарство. Но Надя нисколько не верит этой заботе, потому что за жалкие сутки она уже поняла, что все сёстры думают, что Пчёлкин её муж, и завидуют, а таскаются сюда и подольше сидят, надеясь, что он явится.       И она их не осуждает. А зачем? Действительно, то, что они видели, со стороны выглядит достаточно трогательно, тут есть о чём пофантазировать, и, конечно, они это сделали. А любая девочка хочет, чтобы кто-то вот так пришёл и все проблемы за неё порешал, со всеми поговорил, устроил ей бизнес-класс и на прощание в лобик поцеловал.       — Вы все лекарства, которые вам приносят, принимаете, Надежда Владимировна? — спрашивает врач, хитро поглядывая на неё.       — А что, у меня хобот должен был вырасти от каких-то таблеток, а его нет? — устало тянет она, и врач едва заметно усмехается.       — У вас ритм сердца не восстанавливается. Давно у вас проблемы со здоровьем?       — Да. С детства. Там кто-то что-то вовремя не сделал, и операцию мне провели только в двенадцать. Но никакого эффекта это уже не дало. Я на таблетках, — она старается говорить коротко. Ясно и без лишних подробностей.       — А почему не принимаете? Вы должны понимать, что, если вы резко прервёте приём, вы можете умереть. Ваше сердце не справляется самостоятельно со всеми своими задачами, и таблетки помогают ему это делать. Вы понимаете, что произойдёт? Оно просто может встать в определённый момент, — серьёзно и даже строго отчитывает он её. Но она постоянно повторяет у себя в голове: «Я знаю. Всё это знаю», и только кивает в ответ.       — Я знаю, но у меня не было возможности. Я продолжу, и всё будет в порядке, — она говорит так, будто пытается его успокоить. Как обычно говорила маме. Но врач лишь неодобрительно кивает головой.       — Ваш муж знает?       — Нет.       — Стоит сказать ему. И расска…       — Доктор, ну вот с этим я как-нибудь разберусь, извините. Его это не касается, — Надя смотрит в сторону, думая о том, что этого «мужа» не касается даже то, что она вообще здесь лежит, но тем не менее ей почему-то приходится идти на его условия и сидеть тут в томительном ожидании.       Врач смотрит с таким вниманием, будто в данный момент он погружается в чертоги разума и пытается отгадать: действительно ли её муж ей муж.       Честно сказать, он догадался о правде. Он понял, что кто-то тут ему врёт, но только сейчас догадался, что оба. Разумеется, он не думал говорить ей об этом. Это дело, в которое он влезать совсем не хочет, по крайней мере, до тех пор, пока не будет вынужден. Но вряд ли ему придётся.

***

      Надя доживает вечер второго дня, прикидывая, что делать дальше. Если Пчёлкин так и не явится, что вполне вероятно, судя по настоящему времени, надо после выписки куда-то идти. Выбор небольшой.       За деньгами идти она может только к Стеше. Но это пренеприятное событие хочется оттянуть настолько, насколько это возможно. А если получится, то вообще избежать. Впрочем, теперь ей не нужны большие суммы. Чтобы просто найти жильё, нужно опять же идти к Стеше. И когда она только успела растерять всех друзей? Как вообще получилось, что из всех близких людей после матери у нее была только Стеша и Анька. Но Анька теперь неизвестно где…       Из совсем запасных вариантов остаётся ещё занять у каких-нибудь дальних знакомых денег на первое время, чтобы снять комнату и в кратчайшие сроки куда-нибудь устроиться. Постепенно вернуть… А дальше, может, удастся накопить чего-нибудь, чтобы снимать квартиру…       Н-да, этот план портит только две вещи: во-первых, найти того, кто даст ей столько денег, проблематично. Из связей остались лишь некоторые бывшие одноклассники, может быть, можно найти на районе друзей детства, но это всё. Во-вторых, эти два придурка, которые гонялись за ней, никуда не исчезли. И теперь Надя уверена, что за ними стоит кто-то побольше, и она более чем не сомневается в том, что этот «кто-то большой» тоже объявит за ней охоту. Проклятая наследственность.       Всё неясно и всё рискованно. Нет ни одного человека, которому в полной мере можно довериться. А если она будет действовать без чьей-либо помощи, бояться надо будет тех, кто за ней охотится.       Сомнений теперь нет и насчёт свежеобъявившихся врагов бригады. Несомненно, эти два парня имели к ним отношение. И, скорее всего, это точно такая же банда, как та, с которой связалась Надя. И там во главе сидит кто-то такой же, как Саша Белый, и думает, что он король мира, не сомневаясь в том, что размажет враждебную бригаду ногтём мизинца. А Саша твёрдо знает, что победит он.       А Наде было бы невероятно круто вообще ни о чём этом не знать. Но раз она там, где она есть, ей хочется, чтобы всё-таки Саша был прав. И она готова помочь им. Даже несмотря на то, что уверенности в том, что её не убьют сразу после или в процессе, нет никакой. Она думает, что справедливо хотя бы то, что один из них вступился за неё, когда её заталкивали в тачку, дал ей крышу над головой. Даже если потом он её бросит; за то, что он уже сделал, она ему благодарна.       За окном уже темно, но до отбоя ещё часа два. Разумеется, время приёма посетителей давно закончилось.       Он не приходил уже второй вечер. Надя чувствовала внутри посасывающую тревогу. Ладно, если он действительно просто бросил её. Но если он этого не делал, и его просто кто-нибудь где-нибудь прижал или чего хуже… Ну бред же, у него друзья, у них у всех охрана, с ним всё в порядке.       Она сидит сосредоточенная и хмурая. Переживалка включается как по команде, а вместе с этим что-то внутри говорит, что хорошо, что его нет. Это твой шанс. Шанс спастись. Сбежать.       Сбежать? Точно, сбежать.       Написать отказ и свалить. Ах, чёрт!..       — Девушка, ну я не мог раньше, чего вы начинаете. Отбоя не было ещё, имею право, всё, садитесь обратно, пейте свой чай, — приглушённо у самой двери слышится знакомый голос в коридоре.       Надино и без того не совсем здоровое сердце пропускает удар, из-за чего её немного мотнуло. Честно говоря, она даже не решила, почему такая реакция. Потому что она уже решила бежать? Потому что волновалась? Или всё-таки рада, что он её не бросил?       Дверь приоткрывается, и из-за неё показывается Пчёлкин. Он обаятельно, но неискренне улыбается ей, подходя ближе. Берёт стул, подставляет его к кровати, но не садится. Ставит на него пресловутый пакет с продуктами.       Надя осторожно молчит. Сначала хотелось улыбаться, но она мягко прикрывает рот рукой, угомонив в себе это чувство. Она снова становится серьёзной, не сводя с него внимательных глаз.       Витя двигается налегке.       — Рад, что ты не сбежала, — снова улыбается он. — Как самочувствие?       — Нормальное, — она продолжает проделывать в нём дырку. — А у тебя?       Он снова усмехается, тряхнув слегка кудрявой головой. Ему понятно, почему она так себя ведёт: осторожничает, внимательно смотрит, вопрос этот: «А у тебя?». Очевидно, что она несколько обижена на него за то, что он не приехал вчера, хотя обещал.       Надя же знает, что испытывает вовсе не обиду. Она испытывает все то же самое, что и до его ухода. Ничего не поменялось.       — Напугалась, что я тебя бросил? — он ждёт пару секунд, но ответа не последовало. — Прости, я обещал, но не пришёл. У нас там свои заморочки были, я не успел вчера, — он слегка словно виновато пожимает плечами.       — До вас кто-то добрался? — взволнованно спрашивает она.       — Да не-е-ет. Саня к таджикам полетел по делам. Это опасно просто, — он замолкает, глядя куда-то в её одеяло. Думает про то, как там эти таджики его встретят. У него мелькает короткая мысль про Олю, которой будет очень тяжело с ребёнком, если Сашу, не дай бог, там убьют. Он качает головой, развеивая туман каких-то кашеобразных мыслей. Надя тоже задумчиво глядит на него. — У меня для тебя кое-что есть, — наконец произносит Витя. Он роется в глубоком кармане пальто, достаёт оттуда мобильный телефон и протягивает его ей.       — Это что? — нахмурившись, спрашивает Надя.       — Ну ты не перегибай. Это мобильник. Держи, он твой, — уже чуть недовольно говорит Витя.       — Я понимаю, что это мобиль… Ты с ума сошёл? Он стоит как вся моя жизнь. Я не возьму его, это слишком дорого! — громким шёпотом возмущается она, чтобы не привлекать внимания. — Ты вообще слушал меня? Я же сказала, что не хочу больше висеть у тебя на шее, и что ты делаешь?       Пчёлкин явно ожидал другой реакции. И это начинает его уже подбешивать. Всё не как у людей. Неужели нельзя нормально и спокойно забрать эту трубку и не устраивать сейчас вот этот вот драматический театр?       — Так, блять, хочешь как лучше, получаешь как всегда. Ну вот без этой хуйни мы с тобой не могли обойтись, да? Ты злишься на меня из-за того, что я не приехал вчера? Имею, блять, полное право приезжать или не приезжать, когда захочу. Да и ты ещё не успела повиснуть мне на шею, мы с тобой знакомы меньше недели. Считай, что я притащил её сюда для себя, чтобы знать, что тебя не убивают, поняла? Бери и храни, — серьёзно заканчивает он. Не хотелось добавлять металла в голос, но по-другому она почему-то не понимает. Он решил, что может прийти и поговорить с ней нормально, спокойно. Но ничего подобного.       — Нет.       — Ясно, — скучающе отвечает он и, бросив телефон ей на одеяло, вальяжно проходит к окну, — Если что-то случится — звони, там забит мой номер. И номер Космоса на тот случай, если я не отвечу, — он суёт руки в карманы пальто и нащупывает там зарядку. — О, это тоже тебе, — так же бросает ей на кровать, проходя обратно к двери. — Заеду забрать тебя, заодно позвонишь, когда узнаешь день выписки, — он ещё раз бросает на неё суровый взгляд и идёт к двери.       Кабинет снова опустел. Недолго длилась встреча горячо любящих друг друга жениха и невесты. Ничего не скажешь.       Она смотрит на дверь немного злобно и ужасно расстроенно. Ей так много хотелось сказать, она была готова поговорить и даже как будто бы ждала его. Так надоело быть тут в полном одиночестве, а тут знакомый человек, который плюс-минус с ней в одной лодке. В любом случае, ближе, чем все эти сестрички и врачи. Хотелось хотя бы посидеть в тишине. Просто рядом, чтобы не быть тут совсем одной. Хоть и не по-настоящему, но почувствовать себя рядом с другом. Но всего одна фраза, и вот они уже почти враги, он бросает равнодушные фразы и спешит скорее уйти. Это оставляет в ней чувство недосказанности, неприятный осадок, как будто она виновата в том, что её теперь неинтересно слушать, что с ней теперь неприятно оставаться.       Честное слово, лучше бы и не приходил.       Пчёлкин целенаправленно и стремительно шагает к выходу. Медсёстры провожают его удивлёнными взглядами, а он пытается только уговорить себя не злиться так сильно и не бросаться ничем в стены.       Вот, блять, нашлось тридцать три несчастья на его голову. Только начал думать, что, может быть, и не устраивать никаких разборов полётов, не пиздеть ей про её тёмное прошлое и сделать вид, что ничего не знает, но нет, никакое отвращение не прошло, и чем больше она показывает характер, тем сильнее он злится. Начинается, ты к человеку со всей душой, а он к тебе… Да пошла она нахер! Ни шагу больше в сторону всемирной помощи Надям, которые потеряли надежду. Пусть, блять, проваливается в своё дерьмо, и если это Бог дал ему шанс, то нахуй этот шанс, он согласен на вечные мучения.       Снова осенний воздух. С каждым днём он становится всё холоднее: через неделю ноябрь. Свежесть врезалась в нервные окончания, и все горячие мысли и движения притормаживались. На улице он останавливается недалеко от машины. Пчёлкин медленно, но верно успокаивается.       Когда она вначале отказывалась от его помощи и говорила, что будет должна ему, он воспринимал это как милый жест, говорящий о том, что девочка понимает своё положение. Но сейчас, когда он тысячу и один ёбаный раз объяснил ей, что ему похуй на её материальное положение, что он действительно делает ей исключение и благотворитничает, она всё ещё ездит ему по мозгам тем, что они давно прошли… Это уже бесило. Ты протягиваешь тонущему канат, а он задевает этот канат руками и головой и говорит, что ну ты чего, ну зачем.       И с положением недоразговора о её профессии всё становится тоже странно. Не хочется больше его оттягивать, но говорить об этом в больнице — не резон. Пчёлкину становится ещё тяжелее, потому что Космос, с которым он каждый день общается, теперь говорит о Наде только как о проститутке, и все его слова только в этом потоке, как будто как человек она уже умерла. Всё бы ничего, но манекенщицы подпортили парням впечатление в молодости, и теперь каждое их упоминание — это клеймо врушки и предательницы. И сложно воспринимать их как-то иначе. И Космос каждый день об этом напоминает. А Витя, изначально очень сильно не желавший причислять к этому отряду и Надежду, каждый день соглашается. И всё возвращается обратно. Даже несмотря на то, что, когда Кос исчезает из поля зрения, Витя пытается восстановить всё положительное о Наде, думает, какая она славная и бедная девчонка, чтобы не чувствовать к ней отвращения, вся благосклонность пропадает.       Сука, нельзя, нельзя так с живым человеком. Она если и предавала кого-то, то не его. И поэтому ему похуй. Пусть она брыкается и выёживается, что всё она может сама, что никакая помощь ей не нужна и что она справится, всё равно нельзя её бросать. Он же видел, как она смотрела в потолок тогда, ей просто страшно. Она просто делает вид, потому что боится, что, если Витя увидит в ней трещинку, он расхуячит её дальше кувалдой. А он ни о чём подобном и не думает. Надо, надо помочь ей. Надо вытащить её с этого дна, и дальше уже пусть идёт куда хочет, хоть на все четыре стороны.