Поебония для профи

      Врач выписывает на листок названия всех компонентов. Надя усердно его просила об этом, несмотря на то, что сначала тот отнекивался, мол, уже писал. Она же отрицательно мотала головой.       Сегодня последний день — её выписывают и отпускают наконец домой. Она помнит, что Пчёлкин ходит злой как собака, угрожает ей каким-то страшным разговором, и она его реально боится. Но ничего из этого совсем не омрачает её настроения, потому что она до чёртиков рада свалить уже из этих белых стен.       Витя больше не заезжал с того раза, и она понимает, что это тоже один из знаков его обиды. Не обиды даже, но плохого настроения наверняка. Она также отдаёт себе отчёт в том, что это она его ему испортила. Впрочем, Надя не переживает по этому поводу, потому что он всё же звонил ей все оставшиеся вечера. Не пропустил ни одного. Наверное, был уверен, что она сама точно его не наберёт, а потому звонил сам. Удивительно, что она трубку-то взяла. Но ей было всё понятно: она чувствовала вину перед ним. Сама не определила пока за что, и если бы он спросил, то сказала бы, что она сама невинность, всё правильно сделала, и вообще это он дурак, но всё-таки внутри что-то гложило…       Он звонил, она брала трубки. Они говорили недолго: он уточнял какие-то детали, иногда спрашивал, как настроение, она отвечала что-то односложное. Вчера она сказала, что следующим днём её выписывают. Он попросил набрать его по времени, чтобы не торчать там зря. И вот сейчас она радостно нажимала кнопки на своём новомодном гаджете, выбирая его номер.       Пара гудков, и она не успевает ничего сказать, как он отвечает:       — Ну чё, выпустили птичку из клетки-то? — его голос звучит так, что она буквально видит, как он усмехается. По звуку, в этом есть что-то доброе.       — Да, можешь меня забрать, — осторожно говорит она, и тут же думает, что несёт чепуху, никогда бы не сказала такой херни, если бы не была так рада. Это же просьба, всё, он и её запишет в журнальчик Надиных долгов.       Ей и невдомёк, что он никаких журнальчиков не ведёт и вообще от руки только договорчики на бабки подписывает.       — Жди внизу, минут через десять буду, — говорит он и даже ждёт минутку, чтобы послушать, если она вдруг захочет что-то спросить.       Но она думает, что он молчит эту минуту в трубку, чтобы она поняла вес его молчаливого недовольства.       Он радуется, что проблема с мобильником решилась сама собой. Доказывать ей что-то и бросать в стену горох он не собирался, и если бы она сопротивлялась и дальше, он просто бы успокоился и отвалил от неё, сказав, конечно, на прощание, что сделал всё, что мог, она дальше сама во всём виновата.       Надя складирует свои немногочисленные вещи в карманы. Хватает одного. Когда она спускается вниз, у выхода одна из медсестёр, что носила ей таблетки, останавливает её.       — Разве вас уже выписали? — удивляется она сначала хмуро, но когда Надя кивает, показывая записку от врача, девушка становится ещё серьёзней. — И вы в этом пойдёте? За окном ноябрь, ваш муж не мог привести вам тёплые вещи?       Надя вообще не планировала останавливаться здесь по этому поводу, но сердобольные работники её задерживают. Она смотрит на ноги и понимает, что медсестру заботят голые коленки: Надя в шортах, и это действительно прохладно для осени. Но, честно говоря, последние дни она на таком адреналине жила, что ей было совершенно не до того.       Ко всему теперь её тревожит, что, скорее всего, Витя уже приехал и ждёт её, а она обещала поторопиться. А теперь вынуждена тут стоять.       — Девушка, всё в порядке, правда, я закалённая: бегаю, ныряю в прорубь, — врёт Волкова, улыбаясь так, будто говорит с родной бабушкой.       — Возьмите, вы замёрзнете, — девушка снимает с себя халат, в одно ловкое движение надевая его на Надю. И та пытается отнекаться, но ничего не выходит. Девушка мягко гладит её по плечу, попрощавшись. И Надя благодарит, прежде чем уходит.       Возможно, не все медсёстры тут такие уж корыстные и завистливые. Были ли они вообще такими? Может, Пчёлкин действительно стоит того, чтобы завидовать? Впрочем, наверняка если бы они знали историю целиком, сказали бы, что, разумеется, стоит. Но Надя — счастливый обладатель внутриконфликтной точки зрения. Она точно знает, что завидовать тут нечему.       Она вылетает из дверей действительно как птичка из клетки. Белый халат на ней касается голых ног и тем самым чуть-чуть греет. Не даёт ветру обнять, за это спасибо. Она не чувствует холода, потому что всё, что её волнует — это чёрная машина Пчёлкина. Она чуть замедляет шаг, не находя его, и внутри что-то нашёптывает: «Он тебя бросил. Бросил. Пошутил и бросил. Не приехал, его нет, он не вернулся». Она старательно не слушает себя, ощущая, как немного немеют руки. От холода. Рядом с ней что-то мигает два раза, и она резко поворачивает голову к машине, что стоит прямо перед ней. За лобовым стеклом сидит Витя Пчёлкин, смотрит на неё, показывает какой-то неопределённый жест рукой, не отрывая той от руля.       Она глядит на него, и у неё в голове пока ещё ничего не щёлкает, но она вдруг замирает. Садиться или нет? Ей вдруг кажется, что это решение судьбоносное. Убежать сейчас вообще не составит труда. Но хочет ли она этого так же сильно, как раньше? Что ждёт её без него — свобода, скорее всего, Стеша, бедность, опасные ребята… А что с ним? С ним — его огромная квартира, которая будет её могилой, если её найдут, в которой она не планирует задерживаться, три его опасных друга, которые пока ещё обещают ей самую надёжную безопасность, которые убьют её так же, как и те, если она вдруг попадёт в неудобную для них ситуацию.       На весах сейчас однозначное и проверенное грязное будущее и будущее, возможно, чуть легче, с безумным риском, с нулевой уверенностью в завтрашнем дне, с отсутствием хотя бы одного человека, которому можно было бы довериться, но с обещаниями защиты и пока ни разу не проёбанным благородным поступком.       Она не хочет ничего из этого, но выбирать приходится. Витя всё ещё смотрит на неё, ожидая, пока она сядет в машину. И она совсем незаметно ему улыбается и думает: «Если он улыбнётся в ответ — сяду, не улыбнётся — свалю». И вот такая лотерея разыгрывается прямо здесь, прямо сейчас. Она ловит его взгляд, улыбаясь Джокондой, чтобы он не думал, что она сильно рада видеть его. И где-то у затылка что-то шепчет: «Улыбнись, улыбнись, улыбнись мне».       Пчёлкин смотрит на девушку в белом халате, понять не может, что это значит. Её выпустили или нет? Зачем халат? Хотя, ладно, похуй. Чего она не садится, столько дел ещё, столько вопросов перетереть надо… Он внимательнее вглядывается ей в лицо, чтобы убедиться, что всё хорошо. Она улыбается ему. И он улыбается ей в ответ.       Наконец-то она садится в машину, шумно хлопает дверью.       — Привет, — улыбается она скромно, чтобы в любой момент стереть эту улыбку и стать серьёзной.       Он с некоторым подозрением смотрит на неё. Ему кажется, что она что-то задумала или чего-то недоговаривает, да и ко всему он всё ещё планирует поговорить с ней, а эта тема весьма и весьма малоприятная.       — Ты что, — он заводит машину, — спиздила халат из больницы?       Всё, Надя становится серьёзной, возвращается на круги, на которые он так хотел её вернуть.       — Нет, мне медсестра на выходе дала. Кстати, если тебе интересно, они там все по тебе с ума сходили, — равнодушно бросает она, откидываясь на спинку сиденья.       — Видимо, в то, что я женат, никто не поверил, — скучающе замечает он. — Врач что-то давал? Или говорил?       Они выруливают на широкую дорогу, Надя уже узнаёт её. Кажется, они едут к нему домой.       — Нет, — она даже не смотрит на него, когда врёт. Но затем переводит опасливый взгляд. Ей на секунду кажется, что он зол, просто пытается не показывать, и на своих радостях она не заметила этого, когда садилась. А теперь это вдруг становится очевидно.       Она теперь не сводит с него глаз. Он смотрит на дорогу устало.       — Врёшь? — равнодушно произносит он.       И Надя всё так же смотрит на него, так внимательно и напряжённо. Хочется почему-то сказать правду. Как будто ему есть дело до этой сраной правды.       — Да. Он дал мне бумажку с названиями лекарств, — она роется в кармане, чтобы найти её, но пока ищет, понимает, что это тоже уже неважно. Устарело пять секунд назад.       Вите на самом деле не похуй. Пчёлкин пытается собраться.       Он усиленно крутит руль, в общем-то не сильно нервничая, но ощущая возрастающее напряжение. Зреет разговор. Он давно ей его обещал, она давно его ждала. Оба знают, что внезапные и первостепенные проблемы с больницами и откидами закончились, а значит, время вернуться к обычной жизни и решению насущных проблем, одной из которых и есть этот разговор. Витя не хочет начинать в машине, потому что считает, что у неё будет возможность громко хлопнуть дверцей и убежать. Поэтому он лишь перебирает в голове все свои претензии, расчёсывает их, расставляет по пьедесталам важности, предъявляет их сам себе, проверяя, действительно ли стоит оно того, чтобы озвучивать ей. И параллельно со всей этой заводной мешаниной в голове он ловит на себе внимательный, ясный взор серьёзных, пытливых глаз, которые тоже знают, что Витя там у себя в голове важные шары катает, и хотелось бы, чтобы в Надину пользу.       Он ловит взгляд и усмехается. Забавная девчонка всё-таки. Ей и интересно, и страшно, и несправедливо, и… И ещё много всего. Она так отчаянно пытается это скрыть, и у неё так смешно это не получается.       Надя, уже решившая минут пятнадцать назад, что поверила этому молодому человеку, теперь выжидает как будто бы приговор самой себе. Она видит по его напряжённому взгляду, по тому, как он постукивает по рулю пальцами, что он что-то перемалывает. И хочется уже сказать, чтобы он перемалывал вслух, а то вдруг самое время что-то опровергать, но она об этом не знает.       Пчёлкин серьёзен и молчалив, и ей немножко не по себе от этого.       — В чём дело? — наконец спрашивает она решительно, но осторожно.       Он на короткое время бросает на неё взгляд, и она так сильно не ожидает этой встречи с глазами, что даже теряется. Он смотрит точно в зрачки секунд десять, прежде чем снова переводит взгляд на дорогу. И она себе говорит: «Соберись, тряпка, чего испугалась?», и это вроде даже помогает. Она снова осторожна и внимательна. Ждёт ответа.       — Ты знаешь, — бросает он. — Доедем домой, там поговорим.       Она ловит за хвост тысячу и одну фразу, летящих прямиком в Пчёлкина. Ловит и ничего не говорит. Покорно слушается, ждёт, пока доедут до дома. Очень хочется возразить и ввязаться в эту перепалку сейчас, но он так великодушно, сам не зная того, дал ей время на то, чтобы подумать над аргументами и ответами, и даже над тем, как красиво послать и уйти, если что. Забавно, что именно в день, когда она решила, что всё-таки это судьба-дурёха связала их, скорее всего, не зря, и стоит довериться и пойти за ним, они могут разругаться в пух и прах.       Ничего определённого не существует. Пора бы уже это запомнить.       Они доезжают в тишине, в неровном дребезжании мотора, в тяжёлых вздохах, в салоне авто, что переполнен мыслями, в своих заблуждениях, как в болоте. У Вити по-прежнему в голове Космос своим резким и однозначным тоном говорит, неодобрительно покачивая головой и недовольно цокая: «Пчёла, ты ж знаешь, так нельзя, скока раз мы напарывались уже на эту хуйню. Мы этот народ знаем, доверять им — в последнюю очередь». Но в противовес Космосу почему-то стоит Саня, каким-то образом являющий собой справедливость, говорит, что стоит дать ей шанс, она докажет, что она обычная девчонка, такая же, как и он.       Он вновь бренчит ключами: сначала от машины, затем от квартиры. Надя стоит позади, у его плеча, в дурацком белом халате, слегка ежась от пронизывающего холода.       Внутри темно и пахнет влагой, наверняка из-за дождей. Ощущение, что никто тут за всё время не ночевал, складывается у Нади мгновенно. Она не спешит снимать халат, когда раздевается Пчёлкин.       Надя остаётся стоять в коридоре, не отрывая взгляда от Вити, ожидая наконец, что он начнёт свою тираду.       И он ощущает этот её требовательный взгляд на себе.       — Ты собиралась рассказывать, где и кем работала? — спокойно говорит он, желая начать с простого.       — Это так важно? — тут же отвечает она, будто уже со щитом наперевес готова отбивать всё, что он говорит.       — Да, — настойчиво говорит он, удерживая паузу дольше нужного, чтобы дать ей понять, насколько это значимо. — Это важно, — она смотрит на него теперь немного злясь или делая вид, чтобы ему стало страшнее. На самом деле страшно тут только ей. — Возможно, если бы ты имела дела с какими-то мелкими ребятками, своими друзьями или ещё кем, было бы похер. Но у нас таких не любят, и ты должна была это понимать. Я даже думаю, что ты это понимаешь, поэтому и не говоришь.       — Это такая же грязная работа, как и та, которой занимаетесь вы. Многие попадают туда не от красивой жизни и…       — И это никого не ебёт, если честно, — он сурово перебивает, желая донести главное. — Это я встретил тебя при других обстоятельствах, и в моих глазах ты нормальная, а три моих лучших друга считают, что я связался с какой-то шкурой. Один так вообще не может отделаться от мысли, что тебя полгорода переебало, и я зря тут на тебя силы и время трачу. И мне иногда кажется, что, может быть, они и правы. Я ничего о тебе не знаю.       Эта его речь оказывает какое-то странное воздействие. Она буквально физически ощущает, как увеличивается дистанция между ними. И ей наконец открывается то, что так долго мучило его голову. Её расстраивает, что ничего необычного она там не встречает. Все относятся к девушкам её профессии, как к мясу, и ей никогда не было понятно почему. Тем более в их реалиях разве это может хоть как-то её определять? Волкова старается не прерывать зрительный контакт, чтобы не показывать слабину. Слабины у неё нет. Она одна сплошная сила, с помощью которой девушка готова защищаться.       — Это мне прекрасно понятно. Но ведь я всё ещё человек. Я всё ещё девушка. И мне тоже было непросто. Почему вы не думаете о том, что спать с такими ублюдками как вы — это не самое приятное занятие? — он хмурится, когда она язвит. Надя видит, как Пчёлкин меняется в лице, желая что-то хлёсткое ей возразить, но она не даёт ему такой возможности. — Но это правда уже неважно. Я хотела сказать спасибо, что не выгнал меня и что ездил в больницу. Но я не останусь здесь и верну тебе всё, только скажи, сколько ты хочешь. Я серьёзно, — предупреждает она, чтобы он не думал игнорировать её или смеяться. Куда уж тут до шуток.       Пчёлкин слышит эту её короткую речь и уже автоматически у него закатываются глаза и твердеют голосовые связки. Он хочет начать орать на неё из-за ублюдков, доказывая, что девки — последние шлюхи. Но как только в его голове на место абстрактной «шлюхи» встаёт конкретная Надя, он передумывает. Она всё ещё нерушимый монумент у него в голове. Её не может разрушить ни суровый и решительный Космос, ни предубеждения прошлого. Почему-то ему не верится, что она такая же, как сто тысяч других в России. Нынче его молоточек в голове стучит: «Оправдана!», но никаких аргументов, кроме её слов и его веры, нет. И он путается в собственных ощущениях.       Однако, пока его собственная буря в стакане не успокаивается, он предпочитает делать вид, что знает, что делает, и, мысленно отстраняясь от собственной рефлексии, фокусирует внимание на насущном. Закатывает глаза, раздражённо выдыхая все свои невысказанные предъявы.       — Откуда ты возьмёшь деньги? Куда ты пойдёшь? — по очередному кругу он задаёт одни и те же вопросы, давая себе время подумать.       — Устроюсь на работу, достану откуда-нибудь, это уже никакого значения для тебя не имеет, — с деланным равнодушием говорит она.       И он так хочет похмуриться этому заявлению. А для кого же, дорогая, тогда имеет? Ну вот будем честны — только ему в данный момент не похуй.       — Куда ты устроишься? Опять шлюхой к этой суке? Дак давай без посредников, я тоже могу натурой взять, если тебе так удобнее, — язвит он ей в лицо.       Она выкупает только бесчисленный яд, капающий с его слов, оттого стоит, не шевелясь, пару минут, где-то решая для себя, что единственно верным решением сейчас будет просто уйти. В очередной раз ей напоминают, что её вынужденное положение навсегда оставило на ней клеймо. И она никогда не ощущала себя шлюхой, никогда не теряла себя, не думала там остаться, не думала, что это отличный вариант, она всегда была той девочкой, которая просто как может помогает семье, учится, живёт. Просто так получилось, что такая помощь была её единственным вариантом. Почему теперь она должна терпеть это унижение? Её каждый раз будто равняют с землёй. Говорят так, как будто знают о ней всё, как будто о ней всё сразу становится понятно. Почему никто никогда не спрашивает, что она чувствует, что она думает, кем она себя ощущает?       И это возросшее благодаря больнице и помощи доверие к Пчёлкину только что разбилось вдребезги его же словами. Ничего. Однажды она встретит кого-нибудь, кому будет похуй на её прошлое, кто увидит в ней человека, личность и девушку и ничего больше не будет искать. Не будет рыться в шкафу со скелетами, у всех их, пожалуй, хватит.       — Пошёл ты, — шепчет она, стараясь таким образом скрыть этот дурацкий, всегда невовремя дрожащий голос, и, посильнее укутываясь в халатик, рвётся к двери, обходя его, чтобы повернуть ключ и свалить отсюда как можно скорее. Слезы наполняют глаза, и она двигается отчасти по памяти, думая лишь о том, как это глупо и низко вот так плакать из-за очередной хуйни, что тебе говорят.       Но он разбирает её слова и ловит как раз у дверного косяка, неловко и немного грубо прижимая к себе, преграждая собой выход.       — Эй, я шучу. Прости. Я знаю, это был не твой выбор, — тихо говорит он, как будто бы обнуляя всё, что говорил до этого. Пытается успокоить… Космос в его голове замолкает. Может быть, даже исчезает, остаётся только Саша, добродушно смотрящий со стороны, слегка посмеивающийся и приговаривающий: «Ну и чего до слёз девчонку довёл. И зачем? Да разве важно всё это, главное, чтобы человек крысой не был, а она своя в доску, ну какая из неё крыса? Вот дурак ты, Пчёла, конечно».       Она отталкивает его, он отпускает, и она встаёт у коридорной стены, наспех вытирая ладонями глаза. Смотрит куда-то перед собой. А Пчёлкин не отрывает от неё взгляд. Он впервые видит проститутку, которая так по-человечески плачет.       — Почему это имеет такое значение? Я пыталась достать денег, чтобы рассчитаться по долгам, чтобы никого не убили, и… И было только два выхода: бежать или на панель. Но бежать нам было некуда и не на что. И почему ты теперь осуждаешь меня за то, что я просто хотела спастись? Ведь ты сам убиваешь людей только для того, чтобы жить красиво. Ты и есть тот, от кого я так усердно пыталась избавиться. А сейчас хочешь выглядеть чище меня. У нас у всех предостаточно грехов за душой, — она переводит на него мутный влажный взгляд, её глаза поблёскивают от тусклой коридорной лампочки, и ему вновь на мгновение кажется, что всё про неё выдумки. Она такая домашняя, что не может быть — для всех.       — Ты права, — только и выдавливает он из себя.       — Я всё-таки ухожу. Это бессовестно — столько пользоваться твоей… — он перестаёт её слушать на слове «бессовестно». Она говорит о совести. О совести. Потрясающе.       — Нет, слушай, теперь я тоже серьёзно, — перебивает он наспех. — Живи здесь сколько угодно, когда найдёшь нормальное жилье и работу, когда всё уляжется, тогда иди хоть на все четыре стороны. А сейчас тут всё равно никто не живёт, мне ты не мешаешь, зачем тебе куда-то бежать? — он сам не особо верит в то, что действительно уговаривает её занять его жилплощадь, но что есть — то есть.       По её колеблющемуся взгляду он понимает, что она почти согласилась.       — Но мне всё равно нечем платить. А жить нахлебником я не хочу, — отрезает она, понимая, что выходов отсюда никаких.       — Ну, — он немного задумывается о том, что же ей предложить, — давай бартер. Ты здесь живёшь и в обмен на это убираешь все, сколько тут есть, комнаты, готовишь, и чё там ещё обычно женщины делают? — предлагает он, мысленно надеясь, что она не определит это неравноценным обменом. И пока она размышляет над его словами, он очень не хочет продолжать, потому что в его кругах не принято указывать кому и что делать, но понимает, что это необходимо, ведь так она будет остановлена хотя бы эфемерным ему обещанием. — И пообещай мне, что больше никогда не пойдёшь на панель.