Поебония для профи

      — Пошёл ты нахуй, тварь недорезанная! — кричит Саша и швыряет мобильник в стену.       Тот разлетается на пару деталей, и самая слабенькая кнопка отскакивает в дальний уголок, под диван, где её ещё долго никто не сможет найти. Ситуация не из лучших. Мало когда действительно приходилось так нервничать, орать что-то, бросаться вещами… Все стараются сохранять спокойствие, делать вид, что всё как обычно, но на самом деле где-то у основания черепа у каждого сидит маленький страх. Белов, который в этот раз не всю ситуацию держит под контролем, бесится ещё сильнее.       — Саша, без братвы туго будет, — опасливо напоминает Космос, делая не самые утешительные выводы из только что услышанного. Он в целом чувствовал себя тревожно на протяжении всего разговора, а потому закуривает уже третью сигарету, бесцельно щёлкая зажигалкой.       — Не тарахти, Космос, — взвинчено, но уже тише отвечает Белов.       Холмогоров резко дёргается, цокнув, представляя себе, как это сложно будет происходить. Прося кого-то о помощи, становишься автоматически должником. Да и в такие смутные времена неизвестно, кому можно доверять, а кому — нет.       Разговор действительно выдался не из приятных. Говорили долго и с усердием, бесконечно меряясь самым причинным местом, однако ни к чему это не привело. Саша одно уяснил точно: люди на той стороне их не боятся, а самое главное — имеют достаточно амбиций, чтобы посягать на их территории, дома, людей…       — Ну и что? Какой план? — Витя вырывает Сашу из собственных размышлений. — С кем хоть мы говорили?       Определённо надо думать дальше. Нельзя зацикливаться на том, что кто-то очень активно пытается их подсидеть, и одно неверное движение — цель неприятелей будет достигнута. Нельзя впадать в ступор, в панику, да и это не в их правилах. В их правилах всегда было рисковать и идти до победного.       — Да хуй его знает, он не представился… Надо по номерочку пробить, может, повезёт. Надо людей пустить, чтобы пошарились по знакомым нашим, выяснили кто тут, кроме нас, голову поднимает, — сосредоточенно размышляет Белов, стараясь уже сейчас прикинуть, кто это может быть и кто сможет помочь.       — Ты о чём? — озадаченно нахмурится Пчёлкин.       — Да всё о том же. Это кто-то из старых, местных, возможно, даже мёртвых, — Саша притих и весь напрягся. Витя понимает, что сказали ему там явно что-то пугающее. По крайней мере, Саша, который редко поддаётся эмоциям и нервничает, сейчас как натянутая струна. Вернее, как спусковой крючок, на который кто-то уверенно давит пальцем. — Он мне сейчас рассказал обо всех наших планах, обо всех делах, которые мы ведём. Более-менее крупных. Как будто он с нами вот здесь сидел всё это время, — он бьёт по столу, указывая место. — Витя, вот объясни мне, почему у какого-то мудачка безымянного вот так вот просто есть вся информация на нас, а мы мало того что ничего в ответ предъявить не можем, так понятия не имеем, кто нам звонит? держимся только за счёт… нашего масштаба. Как так-то, а?       — Я, конечно, по сусекам поскребу по поводу этого Миши, но, боюсь, это нам мало чем поможет… — отвечает Витя, прикусывая фильтр очередной сигареты.       — А ты не бойся, ты делай, Пчёла, — серьёзнее отвечает Белов. — Кос, ты с нашими поговори, может, всё-таки какая тварь мимо нас через границу проскользнула… Филу я расскажу, как он вернётся, подумаем, что делать.       Космос согласно кивает, набирая Макса.

***

      Витя пытается переключиться и хотя бы немного расслабить напряжённые извилины. Боль в голове с каждым днём всё сильнее. Чего ей надо, этой голове, что она так болит?! Чёрт бы её побрал. Он старается не сосредотачиваться на короткой дороге, воспринимая это уже как небольшой сеанс медитации. Надо отпустить ситуацию, очиститься от навалившегося говна и со свежим взглядом явиться на решение проблем. Но пока это не работает. Как только он перестаёт бесконечно перемалывать услышанный разговор и вообще весь этот сюр, он вспоминает о Наде.       Собственно, тратить свои силы на очередные рассуждения о ней не хочется. Он уже к ней едет, чего о ней думать, если она сейчас же появится перед ним.       Он тяжёлыми шагами подходит из лифта к двери собственной квартиры. Звенит ключом и уже направляет его в замочную скважину, но замирает. Этот короткий момент тишины становится всеобъемлющим. В голове проносятся воспоминания, как жизнь перед глазами в последний момент. В памяти всплывает лето у бабушки, первая любовь, двойки, сон в летнюю ночь, сигарета, драка, мама, молоко из крынки… Нет никого ещё, ничего не надо решать. Всё впереди. Нельзя, нельзя медлить, нельзя расслабляться, отступать. Ни за что.       Витя вертит ключом и открывает дверь. В нос ударяет лёгкий, совершенно потрясающий запах мыла, совсем немножко хлорки, одним словом, аромат чистоты. С кухни потягивает чем-то съедобным, и он внезапно ловит за хвост воспоминание из детства с маминой кухни. И чего его отбрасывает в прошлое при каждом удобном случае? Всегда так было.       — Привет, — перед ним возникает Надя в своих дурацких шортах, и от неё тоже пахнет мылом.       Он окидывает её взглядом демонстративно, чтобы она не расслаблялась, но она, по-видимому, не замечает или делает вид, а может, просто игнорирует, потому что, в общем и целом, ей уже недели полторы наплевать.       — Ты полы мыла? — чуть усмехается он, снимая с себя пальто, и старается несильно следить обувью хотя бы первые пятнадцать минут. Девушка чуть сводит брови, и он сразу же читает какое-то внезапное сопротивление на лице. Ну вот, опять.       — У нас уговор, — твёрдо напоминает она, на что он улыбается уже искренне. Вешает одежду на петли у входной двери, пододвигает ногой ботинки на коврике, ближе к стене. Он, конечно, не был уверен, что она так буквально пойдёт выполнять условия их сделки, но этого следовало ожидать.       — Так ремонт же, там комната вся в пыли и плёнке, — он наконец стоит перед ней прямо, указывает рукой куда-то вглубь квартиры.       — Ну и что, не убираться из-за этого? я там тоже потёрла немного, — Надя как будто отчитывается, убеждая хозяина, почему уборка необходима. Всё это только забавляет Пчёлкина. Он снимает пиджак, оставляя его тоже где-то рядом с пальто, и они идут на кухню.       Пчёлкин смотрит на неё дольше изначально планируемого: складывает два плюс два в голове. Выглядит всё по-прежнему сюрреалистично. И если начать вдумываться, то действительно можно сойти с ума или сделать попытку. Но если не вдумываться… она ведь тут правда живёт, и они правда договорились. Только ему этот уговор нигде не упал, он его сказал и забыл, а она теперь тут… полы, понимаешь ли, моет. Он усмехается, всё еще стараясь убедить себя, что всё в порядке. Жизнь — это жизнь, а не конченая комедия какого-то обдолбанного таланта.       На кухне он с интересом рассматривает всё, что она успела или смогла приготовить, отмечая, что половины продуктов в доме просто не было. Он достаёт из-под раковины бутылку с водой, направляясь к цветам на подоконнике.       — Ты выходила на улицу? — спокойно спрашивает он, дотягиваясь до тех, что повыше, стараясь не перелить.       — Ну ты же оставил ключи, — пожимает она плечами, усаживаясь на стул.       Выходила на улицу и не ушла с ключами. Почему-то сейчас, зная про разговор Белого с людьми на том конце, он начинает сомневаться, а стоит ли эта Надя такого доверия. Не имеет ли она каких-нибудь связей с левыми людьми, от которых они так усиленно обороняются. И как расценивать теперь то, что она вышла на улицу, могла пойти куда угодно, он на неё маячки не ставил и людей к ней не приставлял, но тем не менее не пошла. Может, она входит в доверие? Может, она…       — А где ты деньги взяла? — он закуривает, выдыхая клубы дыма. Идёт к крану с водой, наполняет опустевшую бутылку и ставит её обратно под раковину. Запах сигарет смешивается с запахом мыла, и это превращается в удушливый кислый дух.       — У меня немного было. Какие-то проблемы с этим? Боишься, обворую? — скептично, серьёзно смотрит прямо в глаза, как будто даже старается не моргать. Как и всегда, готовая броситься в атаку сию же секунду.       — Да нет, никаких проблем, — он оставляет папироску в зубах, доставая кошелёк. На глаз отсчитывает наличных и кладёт на стол. — Ты случайно никакого Михаила Пашкова не знаешь?       Она не разрывает зрительный контакт, потирая висок одной рукой, отрицательно качает головой. Он смотрит спокойно, с пониманием кивает, мол, что ж, очень жаль. Хотя где-то в глубине души тоже не сильно верит ей, но и обратное доказывать у него нет никакой возможности, а потому просто соглашается, докуривая.

***

      — А мне кажется, правильно мы пока тихо сидим. Космоса если послушать, он бы всех перемочил, а лучше всё-таки покопаться, — рассуждает Фил, постукивая пальцем по дверной ручке машины.       — Да, может, ты и прав, но сидеть сложа руки и ждать, пока гром грянет, тоже мне не улыбается, — Пчёлкин выруливает к собственному дому. — В любом случае, я уверен, Саша тоже не согласится просто ждать.       Припарковавшись во дворе, он выходит из машины и поднимает голову в надежде рассмотреть в далёких окнах хоть какое-то движение. Зачем? Почему-то где-то в глубине души не очень хочется показывать Надю пацанам. Они посмотрели на неё в первый раз тогда, и хватит. Вообще-то не хочется её показывать потому, что это вызовет у них новую порцию вопросов и догадок, а отвечать и опровергать это всё у него нет никакого желания. Всё ещё. Но Фил и тогда максимально спокойно был настроен к явлению Нади, может, и сейчас всё обойдётся.       И всё же… Она казалась каким-то отдельным странным приключением, параллельным его обычной жизни, где есть семья и друзья. Туда она не вписывается. И если он сейчас приведёт домой Фила, это будет значить, что два параллельных мира пересеклись и больше никогда не разойдутся. Пересеклись и безвозвратно повлияли друг на друга. Дальше уже эффект бабочки.       У самой квартиры, открывая дверь, Витя ещё немного нервничает, как бы не произошло никаких неловких ситуаций, но тут же сам себя одёргивает. Он имеет право приводить в свою собственную квартиру кого угодно и когда угодно. Её уведомлять он ни о чём не обязан.       Они заходят, и Пчёлкин по-хозяйски ловко бросает пальто на крючок. Фил проходит неспешно, осматриваясь с порога.       — Ничего себе, хоромы, Пчёлкин. Комнат-то столько набрал, чтобы в каждую по девчонке, а? — смеётся Валера, похлопывая друга по плечу. — Молодец, крутое вложение, — едва замечает, как в коридоре появляется кто-то третий.       — Привет, — здоровается девушка, и мужчина оборачивается. Фил внимательно вглядывается в её лицо: почему-то оно кажется таким знакомым. В голове тут же всплывает картинка, как он предлагал одной особе чай у них в офисе, и всё встаёт на свои места.       — Да тут ещё ремонт, о чём ты, — отвлечённо отвечает Витя, оборачиваясь на Надю и внимательно глядящего на неё Фила. — А, ну это Надя, если ты помнишь, это она у меня… то есть это я её… в общем… — что-то у него ничего толкового не получается сказать, и он в целом как-то не думал, что ему надо будет это говорить, но Фил так смотрит на неё, как будто впервые видит. И ему немного становится не по себе, что он вообще не поймёт, кто она такая, и решит, что Витя Пчёлкин поселил у себя женщину и никому не сказал.       — Да я помню… Надя, точно! — он улыбается ещё шире и тянется обняться. Она растерянно обнимает в ответ, впрочем, не чувствуя никакого подвоха или угрозы. — Пчёлкин, у тебя тут такая девчонка пропадает, а ты её никуда не водишь? Водит он тебя куда-нибудь? — Валера меняет адресатов своих слов так быстро, что Витя даже не успевает сообразить, к чему он клонит.       Они постепенно переползают на кухню в процессе разговора, и Фил не забывает осмотреться и здесь, подмечая, что работы тут ещё выше крыши, что цветник Витя у себя на подоконнике развёл нехилый, а Наде теперь его с табуреткой бегать поливать. Они рассаживаются за маленький столик, пока девушка разливает чай, не особо понимая, о чём конкретно говорит Валера и почему его вообще это волнует.       — Да нет… Но он и не должен, мы с ним договорились, что… — она не успевает закончить мысль, как мужчина её перебивает.       — Слушай, Пчёла, ты же любитель всяких модниц, — подмечает он, отпивая горячий чай из чашечки, — а девушка у тебя прекрасно выглядит — в каких-то шортах пацанских ходит, — он не смотрит совсем на Надю, говоря о ней. — У тебя если карманных не хватает её одеть, ты скажи, я помогу, — насмешливо и добродушно улыбается Фил. Не замечает её сомнений и напряжения, когда он говорит о пресловутых модницах и её бедных шортах. — Я ещё по квартире похожу: не найду в спальне ковра, выкачу тебе предъяву, — смеётся он. — В самом деле, так жить — себя не уважать.       Упоминания о красивых женщинах падают камнями в огород Вити Пчёлкина, и он старательно игнорирует все сигналы в его мозгу к тому, чтобы начать атаковать. Почему-то так сильно не хочется, чтобы эту абсолютно случайную Надю ставили в одну линию с теми действительно красивыми девушками, которых Пчёлкин часто таскал с собой. Хотелось встать и громко заявить Филу «это другое», но звучало бы глупо… Надю вообще никто не должен был видеть, замечать, брать в расчёт, но то, с каким усердием Витины друзья ему о ней напоминали, создавало впечатление, что это они ему девчонку подкинули.       — Боже, Фила, я ж тебе говорю, ремонт идёт, — Витя закатывает глаза и свой напиток даже не трогает, а затем торопится оправдаться как-то по поводу Нади. — А с ней я говорил уже, она от всего отказывается, что я, насильно, что ли, буду ей втюхивать? — он смотрит слегка исподлобья, надеясь, что вся эта экзекуция скоро закончится.       — А ты не спрашивай, ты делай, — весело отвечает ему друг. — Ну значит, оденешь её, приводи с собой в «Узбекистан», мы хоть посмотрим на твои старания.       Ненарочные и тем не менее очень меткие слова Фила о том, что Пчёлкин позволяет себе держать рядом какую-то серую мышку, что вообще не в его правилах, одерживают над Витей верх. И в нём разгорается какое-то подростковое желание доказать, что вообще-то он может всё и даже больше. И один раз показать всем, что он действительно не изменяет себе и существует лишь в роскоши, легче, чем тридцать раз объяснять, что у них с Надей другие отношения, и она очень хочет думать, что она сама себе хозяйка, и ему опять с ней ссориться об этом — не с руки.       — Да я что вам, кукла, чтобы вы на меня смотрели? — наконец вставляет своё возмущённое слово Надежда, чем тут же обращает на себя всеобщее внимание.       Пчёлкин кривится моментально: он представляет, какую тираду сейчас она может тут разложить, и ему совсем неинтересно её слушать. А самое главное — ему не хочется, чтобы Фил тоже на всё это смотрел. Но Валера поворачивается к ней с некоторым удивлением. Больше она пока ничего не говорит и просто ждёт, чтобы ей ответили.       — Ничего себе, какая дерзкая… — приподнимая брови, делает он равнодушный, но с легкой пыльцой одобрения вывод. — А ты чё, в ресторан не хочешь? ты ж тут в четырёх стенах с ума сойдёшь, — он молчит пару секунд, ожидая, что Надя что-то ему ответит. Но она тоже затихла, потому что не понимает, о каком ресторане речь, куда её вообще пытаются заманить. Поэтому твёрдо решает, что скажет потом Пчёлкину наедине, чтобы он сам со своими бригадирами разбирался. Однако Валера воспринимает её хмурое молчание по-другому и машет рукой. — Короче, Пчёла, берёшь её и дуешь к нам, я тогда Тому позову, чтобы Надежде, — он внимательно окидывает её взглядом, акцентируя внимание на том, как уважительно он называет её полным именем, — было с кем поболтать, — затем он снова бросает критический взгляд, — она у меня потрещать любит, так что не заскучаешь, — и заканчивает с ощутимым наставлением.       Надя переводит многозначительный взгляд на Витю, который чувствует это шестым чувством и очень вовремя смотрит на неё, стараясь сделать непроницаемое лицо. Хотя по каким-то неконтролируемым и малейшим движениям она понимает, что он тоже не хочет её брать с собой, но пришедший Валера уже сказал что-то такое, против чего Витя пойти не в силах.

***

      — Блять, Надя, да ты задрала уже, сядь в машину! — Пчёлкин очень старается не орать на весь небольшой дворик, но Надя сопротивлялась уже полчаса, и он решительно не видит никаких выходов, кроме физической силы. Что его удерживало до сих пор? Чёрт его знает, божья помощь.       — Да никуда я с тобой не поеду! это ты задрал возить меня каждый раз хрен пойми куда, отвали от меня! — кричит она с противоположной стороны от автомобиля, активно жестикулируя, искренне надеясь, что так её слова для него будут доходчивей.       Но все её взмахи крыльями остаются проигнорированы. У него чёткая и единственная цель: доставить её туда, куда он запланировал, куда его отправил Фил, чтобы расквитаться со своими внутренними демонами. Витя смотрит на неё исподлобья, выжидая пару секунд, может, она одумается. Но чуда не случается, и он, шумно хлопнув дверью, обходит машину, направляясь прямиком к Наде.       Она тут же замирает, на полсекунды впадая в панику, но затем возвращает решимость, что отлично читается во взгляде. Потому она ни на минуту не сдаётся и дверь не приоткрывает, даже демонстративно отходит от неё.       — Я закричу, — предупреждает Надя, но Пчёлкина это не останавливает.       Он хватает её достаточно жёстко, блокируя обе руки. Впрочем, вскоре она освобождает их, начиная кричать и отталкивать его, вертясь, как ребёнок. Хотя и это мало помогает, ведь, о, боже, он оказывается сильнее. Витя с определённым трудом открывает дверь заднего сиденья и заталкивает её туда. Щёлкает внутри на кнопочку и с силой стукает дверью.       Ни одного цензурного слова в голове. Какая упёртая, своенравная девчонка! Будет очень здорово, если однажды ей попадётся кто-нибудь такой же, ей под стать, чтобы она почувствовала, каково это: решать необходимые задачи с ежесекундным неустанным сопротивлением.       Он обходит машину и, усаживаясь на водительское место, заводит автомобиль в абсолютном молчании. Им обоим столько всего хочется сказать, но они весьма предусмотрительно молчат, чтобы не подливать масла в огонь. Она смотрит на него через зеркало заднего вида, насупившись, с претензией. Ей вроде хочется сказать что-нибудь обидное, чтобы задеть его, но она понимает все последствия такого поведения. Вместе с этим она понимает, к чему приведёт его широкий жест. Ей он абсолютно незачем. Этот аттракцион невиданной щедрости для неё как русская рулетка со всеми пулями в барабане. Вместе с этим она, зная, как сильно ему похуй на всё, что она говорит, хочет просто подраться с ним уже баш на баш, чтобы победить и таким образом доказать свою независимость.       Однако все эти наполеоновские планы остаются лишь в её голове, пока они едут достаточно долго через центр города и молчат. Останавливаются у тротуара, выходить никто не торопится, потому что Пчёлкин намеревается провести ещё профилактическую беседу.       — Ну чего ты упрямая как сто китайцев? — требовательно разворачивается он. От суровости не остаётся и следа, он смотрит пытливо, ждёт, пока она начнёт оправдываться, в общем-то демонстрируя свою безоружность.       — Я с тобой не разговариваю, — хмурится она, отмахиваясь. Он усмехается, открывая дверь, чтобы выйти.       — Надо же, какие мы обидчивые, — издевается он, но она и на это не реагирует. Поэтому, когда он выходит, то просто дёргает заднюю дверцу, протягивает руку. — Давай, неудобно, люди смотрят, — оглядывает широкую улицу. Надя всё же берётся за руку, выходя уже добровольно.       — Я в больничном халате по улице хожу, ты думаешь, может быть ещё неудобнее? — она старается скрыть усмешку скорее демонстративно от него, а на самом деле ей всё-таки тревожно. Всё как обычно.       Они заходят в небольшой бутик, и Пчёлкин оборачивается на закрывшуюся дверь, разглядывая улицу уже из-за стекла: проверяет, не следит ли за ними какой-нибудь прохожий, мельком глядит по окнам окружающих зданий. Ничего не вызывает подозрений, но это не успокаивает. Где-то глубоко сидит червячок, убеждающий, что он где-то проглядел, не обратил внимание.       Надя, попадая внутрь, задыхается, конечно, не от возмущения, но от бессилия. Это тебе не рынок с челночниками, где всё копеечное-не копеечное, но всяко подешевле этого. Вокруг всё блестит: стены, кажется, мраморные, с позолоченной отделкой, стойка с кассой массивная с винтажными элементами декора, очень много света, дорогие люстры, мебель… Людей совсем нет, и посередине всего этого хаоса из дороговизны и богатства стоит аккуратная девушка в тёмно-красном костюме, видимо, рада приветствовать. Надя осторожно поворачивается к Пчёлкину, еле слышно шепча:       — Боже, давай уйдём, я ни в жи…       — Здравствуйте, Виктор Павлович, — улыбаясь, чеканит девушка. И Надя отвлекается от своих переживаний, хмурясь, удивлённо глядя на девушку.       Да, глупо было бы думать, что он с этим богатством на «вы». Но всё равно как-то неожиданно видеть, что в таком месте его не просто в лицо узнают, а по имени-отчеству обращаются. Надя роется у себя в голове, ища хоть какие-то цензурные выражения, чтобы как-то к нему обратиться, но результатов ноль.       — Доброго денёчка, девушка, — Витя целеустремлённо направляется к ней, не забывая при этом прихватить с собой Надю, — вот, привёл вам клиентку, — обворожительно улыбается. — Оденьте мне её с ног до головы: там платья, туфли, тапки, шляпки… Ну не мне вас учить. Через три часа заеду, оплачу, её заберу, — это он произносит, настойчиво глядя на Надю. — Если её тут не будет, — продолжает он, — или она будет не готова, всю вашу контору нахуй разнесу. До свидания, девушка, — он собирается уже уходить, но, разворачиваясь, вновь обращает внимание на Надю. — А ты, дорогуша, поактивнее тут, будешь отказываться, я и с тобой разберусь, всё, я ушёл. Если что, — он довершает жестом, показывая телефонную трубку. Надя не успевает кивнуть или запротестовать, когда Витя уже скрывается за дверьми магазина.       Девушка в больничном халате остаётся наедине с девушкой в бордовом костюме. «Антитеза налицо» — вещает Надина училка литературы у неё в голове, и Волкова тяжело вздыхает, потому что уже жалеет, что вообще вышла на улицу. Работница магазина серьёзно смотрит на свою ещё пока невыполненную задачу, видимо, придумывая, с чего бы начать.       — Какой цвет предпочитаете? — улыбается она.       Пчёлкин мысленно просчитывает, какова вероятность того, что её за три часа украдут. Покушений ещё, конечно, не было, но недавний поход к их новым знакомым говорит о том, что за ним, скорее всего, даже сейчас следят. В том числе и за Надей. И, скорее всего, её могут украсть, хотя бы надеясь на то, что это поможет его или их всех шантажировать. Ну вот тут они, конечно, прогадали. Да, будет неприятно, но она не Оля и не Тамара, и даже не Людочка, чтобы ради её спасения шевелить хотя бы пальцем. А вот если её украдут, чтобы трясти с неё дальше — это уже другой разговор. Это уже не просто обидно, он её из этого специально вытащил, и нихуя отдавать для этого обратно её не хочет. Столько сил вложено, чтобы кто-то просто потоптался… Однако едва ли ему будет известна причина, по которой её украдут, если это произойдёт. Не дай бог, конечно.       Он садится наконец в машину. Последний раз бросает взгляд на магазин и уезжает.

***

      Надя сидит на кожаном диванчике, как будто её опустили в воду и забыли достать. Результат налицо: она уже не в больничном халате, а в чём-то по погоде, неловко переступает ногами из-за неудобной обуви. Она уже не сопротивляется, но и не соглашается, просто молчит. Всё это так неприятно, особенно этот момент, когда он идёт платить, потому что все смотрят на неё, как на содержанку. Разговориться с девушкой, что подбирала ей одежду, не удалось, Надя и не хотела. На бейджике у той было написано «Наталья», и она тоже была не очень разговорчива. Пару раз произнесла дежурные фразы, но лезть в отношения покупательницы и её спонсора, возможно, просто побоялась. И правильно, Надя бы на её месте даже пытаться не стала, кому какая разница. У неё так много знакомых девочек состоят с такими, как Пчёлкин, в отношениях настолько разного рода, что, честное слово, лучше всегда говорить себе, что у них счастливый брак с полным взаимопониманием, и всё.       Витя стоит у кассы совсем недолго, ожидая, когда у него примут деньги, мило улыбнутся и попрощаются. Он подхватывает пакеты с вещами и направляется к дивану с Надей.       — Ну и чего ты молоко людям портишь, пойдём.       Она смотрит на него исподлобья, не отвечает ничего и направляется к выходу, демонстративно заявляя всем своим видом, что она всё ещё с ним не разговаривает. Сама садится в машину на переднее сидение, ожидая, пока Витя разложит там в своём багажнике эти дурацкие пакеты в шахматном порядке со своим оружием, а он радуется, что её даже уламывать не пришлось.       Они долго едут в тишине, и Пчёлкин долго игнорирует это явление, пока его не начинает раздражать, что в этот раз вместо потенциальной хотя бы тени радости или благодарности он получает это настолько расстроенное лицо, что действительно хочется сдать всё обратно и отправить её пешком куда ей нужно, если от этого станет легче. Что-то внутри прямо чешется, чтобы разбавить уже эту атмосферу недовольного молчания, и он решается на козырный ход.       — В Мерин, короче, врезается Запорожец, — он бросает взгляд на Надю, проверяя, слушает ли она, чтобы, если что, привлечь её внимание, — с мужиком из типографии. И из Мерина вылезает новый русский, ну, на разборки и начинает: «Ты чё, бля, ты кто такой ваще?», ну мужик ему: «Я типограф...», — Витя сам усмехается, припоминая развязку, — а новый русский: «А я чё, типа быдло, что ли?» — завершает Пчёлкин свою маленькую интермедию и сам начинает смеяться, периодически поглядывая на Надю, чтобы удостовериться, что ей тоже смешно.       Но девушка слегка хмурится, а затем смотрит на Пчёлкина с недопониманием, если не с презрением. Ну, он идентифицирует себе это как недопонимание. Надо же, какая царевна Несмеяна, даже анекдот его стопроцентно рабочий ей не понравился! Всем смешно, а она интеллектуалка... Он старается остановить ответный на её реакцию поток негодования и просто расставить все точки над i.       — В чём дело? — наконец спрашивает он, нервно потирая руль, потому что взмахивать руками в дороге не лучшая идея. Они скоро уже приедут, но, видимо, это привычка разговаривать в тачке, припарковавшись.       — Зачем ты это делаешь? Каждый раз, — начинает она, проигнорировав все его выступления, но он лишь закатывает глаза и чуть возмущённее обычного перебивает.       — Да что, это? — требовательно и громко говорит он, стараясь не отрывать взгляд от дороги, а то посмотрит на неё, отвлечётся, начнёт чё-то доказывать, и окажутся они в канаве у дороги.       — Увеличиваешь мой долг, — произносит она, жестикулируя, чтобы до него быстрее доходило, но он только цокает языком.       — Опять старая песня.       — Нет, ты объясни мне, ты ждёшь, пока за мной будет настолько неподъёмная сумма, что я совсем не смогу расплатиться, и меня останется только убить? Я тебя по-человечески каждый раз прошу: не трогай меня больше, оставь меня в покое и прекрати тратить на меня свои бандитские ресурсы, я хочу жить, а ты? А ты каждый, блять, раз по кругу, всё одно и то же: Надя попросила, сделаем с точностью до наоборот. Ты дурак? или это я дура? — она постепенно разгоняет интонацию до осуждающе-требовательной и умолкает, едва не крича.       — Да блять, ну не нужны мне твои деньги, у тебя их нет! Трясти бедную проститутку — я что, школьник, ты считаешь, мне больше некого? Закрой нахуй эту тему раз и навсегда. У меня есть проблемы посерьёзней твоего нытья, — устало, но не менее громогласно отвечает он, надеясь, что его тон и такое резкое слово поспособствует тому, чтобы мысль дошла до её головы.       Слово «проститутка», которым Витя, очевидно, старался побольнее её задеть, бьёт сильнее пощёчины, и Надя умолкает. Сказать, что он не замечает этого, трудно, но, в любом случае, делает вид, потому что ещё извиняться сейчас за это… Нахуй надо, она всё его благородство компенсирует своим ебливым характером.       Они доезжают до дома в тишине. И разговора в припаркованной машине не случается. Ну, почти.       — Если ты правда решишь убить меня, то можно это произойдёт там же, где погибла моя семья? — чётко и серьёзно говорит она, глядя через лобовое перед собой. Дворик как дворик, обычный, московский. Не смотрит на него, чтобы не давить на жалость.       Он резко поворачивается к ней, пытаясь понять, не шутит ли она. Эта её мысль изрядно пугает его, и он свой масштабный ахуй старается скрыть под маской своего бандитского лица. Ещё ни одна девчонка не ставила ему условия, где её лучше убивать. Да что там... Ни одна девчонка ещё не говорила с ним об убийствах в целом.       — Ты нормальная? — с напором говорит он, чтобы она точно ещё раз подумала над тем, что сказала, или просто поумерила свой пыл и драму, которую она тут так роскошно навела. — Пойдём, ослик Иа…

***

      В пустом и тёмном кабинете горит лишь один торшер, слабо освещая пространство на столе и за ним. Мужчина, сидящий в кресле, размеренно покачивается, потирая пальцами лоб. Надо было предпринимать какие-то шаги, от которых сейчас зависело если не всё, то очень многое.       Он задумчиво берёт телефон, пару секунд глядит на кнопочки и экранчик. Решает, что, пожалуй, это всё-таки верное решение, а значит, не стоит медлить.       — Алё, Кабан, здоро́во, брат, это Белый…