Поебония для профи

      Через три дня зима, а снега как не было, так и нет. Более того, никто и не обещает его ни в ближайшие дни, ни через неделю. А зелёная, хоть и вялая трава всё ещё создаёт атмосферу глубокой осени.       Где-то чуть меньше недели Пчёлкин дулся на Надю. Она определила это как «дулся», потому что причин для серьёзных обид она не находила. Зато вот задеть хрупкое мужское эго ей точно удалось, и в связи с этим он может только «дуться». Он уже четвёртый день не разговаривал с ней, не ел, что она готовила, не ругался и не бухтел. Кроме того, он уже четвёртый день и дома не ночевал. Она догадывалась о том, что он всё ещё существует и, кажется, живёт здесь только по каким-то оставленным им вещам, немытой кружке с недопитым чаем, разбросанным рубашкам в комнате, по влажному банному полотенцу. Сам он давно не являлся ей на глаза, а если они случайно пересекались в коридоре утром, она говорила ему: «Доброе утро», а он сухо бросал: «И тебе» и старался поскорее уйти из квартиры.       Ей начинало казаться, что она его выживает и теперь это её дом, а он тут гость, заходит иногда. Но нет, конечно же, так не казалось, она всегда одёргивала себя, потому что тут же находила вещи, которые были совершенно иначе устроены в её настоящем доме. У неё там даже пол скрипел по-другому, что уж говорить.       Пчёлкин же действительно был в обиде. Но ему слово «дулся» в голову даже не приходило, и если бы он услышал это от неё, то однозначно оскорбился бы. Он очень много почувствовал в какой-то момент, понял, что не справляется, и решил пока уйти в нейтралитет. Проще было, конечно, игнорировать, да и кто такая Надя — ей можно ничего не объяснять, перед ней можно не отчитываться и не извиняться. Да и извиняться ему не за что.       Он день за днём прокручивал в голове, как они разговаривали в коридоре. Что она ему сказала… что он подумал?.. хотелось быть с собой откровенным, но как-то не получалось: она взбесила — это честно; она наговорила ерунды, чтобы побесить его, — это нечестно. Она сказала ему правду, и ему не понравилось — вот это честно, но он не хочет это произносить даже у себя в голове. Она так не похожа на Олю, Оля бы не унизилась до такого разговора. Дурная девчонка. Он ничего не разрешал ей, а она всё равно ведёт себя так, будто ей всё дозволено. И от этого ещё сильнее хотелось поставить её на место, чтобы в следующий раз задумалась, прежде чем начать рассказывать ему, кто в кого влюблён, а кто за кем замужем.       Мысль о том, что так жить нельзя, настигла Пчёлкина на кухне. У него опять болит голова, он сидит, пьёт заваренный Надей чай, думает о том, что с ней тут ещё и появилась рассыпная заварка. А от заварки он неторопливо скользит взглядом по кухне, везде обнаруживая следы Надиных трудов. И это всё так ужасно похоже на его дом. Она так же, как мама, вешала полотенца на ручки газовой плиты. И так же нашла хер пойми где какую-то стеклянную вазу, он даже не знал, что у него в доме вообще такая есть, откуда-то цветов раздобыла. Уют наводит. Пиздец.       Странно всё это: если бы он не был уверен, что до ноября они никогда не были знакомы, он бы подумал, что она этими вкраплениями чего-то ему очень знакомого пытается затесаться к нему поближе. Но он её впервые видит. И это производит какой-то эффект чуда: ну ведь не может же быть таким знакомым незнакомый человек. Это и наталкивает его на мысль, что нельзя с ней вот так вот однажды посраться и разойтись. Конечно, ему всё ещё поебать на неё, но чисто из интереса хочется посмотреть, что будет дальше. Да и мысль о том, что она права, заставляет его чувствовать себя немного виноватым в том, что он тогда накричал на неё. Но только чувствовать, ни в коем случае не показывать.       Каждое утро он уходил где-то около шести, пока Надя ещё спала, поэтому ей не удавалось его застать. Он, конечно же, делал это специально, а потому и сейчас, спустя неделю, вроде бы поостыв, решает, что можно уже и заговорить с ней снова, но не торопится возвращаться. Ему не очень-то нравится ночевать не дома, но нравятся все эти бесчисленные девицы, имена которых даже не нужно было запоминать, потому что они все с удовольствием отзывались на «Кис». Нравится понимать, что ему не составляет труда найти где переночевать, потому что он такой обаятельный. И, конечно же, нравится ежедневно доказывать Наде в своей голове, что, даже если такой великолепной Ольге наплевать на него, ему всегда есть кем её заменить. Но тут же признавать, только уже без Нади, что Ольга незаменима.       Он задумчиво глядит на раковину на кухне, в которой он не видел посуды уже недели три. Пора бы уходить уже, пока Надя не встала, чтобы не столкнуться с ней. Да, суд в его голове решил смягчить наказание, но прежде чем исполнять решение суда, надо хорошенько подумать, а не отправить ли его на обжалование. Ему остаётся пара глотков чая, но мысль, прозвучавшая в его голове, перебивается сонным, но решительным голосом извне.       — Хватит на меня… обижаться! — Надя неожиданно появляется в коридоре. Она, очевидно, отфильтровывает слово «дуться» и, нахмурившись, встаёт в дверном проёме.       Пчёлкин спокойно глядит на неё, растягивая два последних глотка. Она едва ли не в одеяле стоит тут. Видно, что ей холодно, потому что она потирает одной рукой локоть другой руки, стараясь унять гусиную кожу. Впрочем, то, что она замёрзла, никак не мешает ей выдвигать свои требования.       — С какой это радости?       — И начни уже есть, что я готовлю! И ночевать дома! И разговаривать со мной, — командует она серьёзно, проигнорировав его вопрос. Она уже не чувствует сна, но и бодрости тоже никакой. Она только успевает сообразить, что надо сказать ему всё, что она планировала, пока он не сбежал. И надо не ухудшить положение. Поэтому, пока она произносила всё это, смотрела на него с опаской.       — А не много ли ты хочешь? — он глядит на неё, выжидая, что она будет делать.       — В самый раз, — твёрдо произносит она.       — Ты пришла извиняться? — спрашивает он, стараясь перейти поближе к делу, но по её нахмурившемуся лицу тут же понимает, что ошибся. Н-да.       — Нет, — отрезает она. — Мы оба знаем, что я права. Ты ведь понимаешь, что она…       — Ты опять за своё? — поспешно перебивает Витя, вставая. Он ставит кружку в раковину и подходит к дверному проёму. — Забудь, это всё не твоё дело, — строго говорит он, стоя перед ней, пока она настороженно, но отчаянно перекрывает собой выход из кухни, глядя на него с вполне читаемой тревогой. — И так уж и быть, — смягчается он, — в этот раз я сжалюсь над тобой и прощу все твои дурацкие выпады, но впредь будь готова… — он не успевает договорить свою щедрую речь, как она едва ли не с раздражением перебивает его.       — Не надо делать мне одолжение, — заявляет Надежда, а Пчёлкин вновь чувствует, как закипает злоба внутри него. Нет, ничего общего с его домом она не имеет. Дома у него часто шли на поводу. Дома всё было справедливо… А сейчас?       — Не надо ставить мне условия, — он проходит в коридор, слегка подвинув её собой. По ледяному тону она ясно понимает, что ничего у неё не вышло.       Витя скрывается в полутьме коридора, и она слышит в отдалении, как он что-то делает в своей полупустой комнате. По-прежнему отчаянно хочется всё исправить. Но признавать себя дурочкой просто ради того, чтобы какой-то мудак начал с ней разговаривать? Нет, спасибо. Она подходит к входной двери, чтобы дождаться, когда он начнёт выходить, и думает, что же такого колкого и при этом безопасного можно высказать ему напоследок, прежде чем он снова пропадёт на N-ое количество дней.       Но когда Пчёлкин на самом деле появляется в коридоре, Надя дремлет, присев у двери. Он невольно усмехается, увидев эту картину. Она не просыпается, даже когда он проходит по коридору к выходу. Но открывает глаза, когда он присаживается около неё и поднимает руку, чтобы коснуться плеча.       Она глядит на него сонными глазами. Она всё ещё помнит, что придумала речь, но теперь уже не видит смысла говорить хоть что-то. Да и Пчёлкин, сидевший напротив, не вызывает у неё отторжения, только разочарование.       — Ты такой дурак, — тихо лепечет она, всё ещё засыпая, стараясь уложить голову поудобнее к себе на плечо.       — Не имеет значения, права ты или нет, вот и всё. Иди спи, — спокойно говорит он ей.       И Надя, кивнув ему, поднимает голову вверх, чтобы найти дверную ручку, за которую можно зацепиться. Пока она в тонкой ночнушке зябнет в коридоре, стараясь не уснуть, Пчёлкин в своём повседневном классическом костюме поднимается, пытаясь сообразить, как побыстрее доставить её из коридора в кровать. По-джентльменски он подаёт ей руку, ставит её на ноги собственными усилиями. Она неспешно бредёт до постели и залезает под одеяло.       — До вечера, — бурчит Пчёлкин, звеня ключами.

***

      Оазис на подоконнике надо поливать, но Надежда забывала про цветы так, будто не на них смотрела каждое утро. Дома все цветы были на улице, а в доме — вазы, привычка поливать что-то в горшках у неё не сформировалась, но она отчаянно работала над этим.       Вообще она часто сравнивала новый чужой дом и прежний родной. Жизнь в них была кардинально разная, и даже осмысливать этого не хотелось. Под конец она всё реже и реже приходила домой, но тем не менее. Со смертью отца она приходила туда как глава семейства и спаситель. Мать так на неё смотрела, а она, чувствуя ответственность, делала всё, чтобы соответствовать. Надя проверяла хозяйство, смотрела, не надо ли чего-нибудь купить или с чем-то помочь. А мама всегда суетилась и улыбалась, кивая, что со всем справляется сама. Лёша всегда был так рад, когда она приходила, что Надя не могла сдаться. Она возвращалась домой и видела двух самых близких людей, которые смотрели на неё с такой неистовой надеждой и любовью, что она каждый раз повторяла себе: «Я расшибусь в лепёшку, но сделаю для них всё». В первые три месяца работы у Стеши удалось получить столько денег, что они при всех долгах смогли отправить Лёшу на операцию, однако эффект от неё был не всеобъемлющий. И мама с Надей это понимали: ему было тяжело двигаться, но он улыбался и старался помочь.       Здесь же она не то что не глава семьи — она как попугайчик в клетке, которого иногда берут с собой погулять. Здесь от неё ничего не требуется: никого не надо спасать, никто на неё не надеется и заданий не даёт. Впрочем, формировавшаяся пять лет привычка быть полезной не позволяет ей ничего не делать. Она чувствует себя глупой и бесполезной, если не делает больше, чем от неё ждут. А сейчас даже не очень понятно, чего от неё ждут, поэтому она просто делает, что делается.       Иногда ей закрадывалась в голову мысль, что рано или поздно о прошлом придётся рассказать Пчёлкину. И ей становилось не по себе, как только она представляла, что будет ему говорить. Как он отреагирует?.. Честно говоря, узнавать не хотелось. Она каждый раз приходила к выводу, что сваливать надо как можно раньше, пока не пришлось ничего раскрывать.       За окном лил дождь, и Надя, неслышно передвигаясь по дому, гадает, придёт ли сегодня Пчёлкин. Почему-то есть ощущение, что да, но откуда оно взялось, она понять не может. Она начинает рассуждать, где он ночевал, ходит ли он к Стеше, ведь её заведение самое качественное, потому что то, с каким трепетом Стеша относится к оформлению и отношению к девочкам, говорит о том, как безопасно и конфиденциально всё обстоит. В ней, конечно, нет ревности, но она беспрестанно иронизирует в своей голове о том, как он наехал на неё, когда узнал, кем она работала, а теперь ходит к её бывшим коллегам? Молодец парень! Ей и невдомёк, что он большую часть своей жизни предпочитал напрячь своё природное обаяние, а со временем ещё и кошелёк, чтобы подцепить самую сладкую девушку в Метелице, в баре, на улице (что, конечно, с 89-го случалось крайне редко).       Кто-то довольно поздно, около одиннадцати, шумит в коридоре. Надя понимает, кто это, и нетерпеливо выскакивает в коридор, чтобы он не успел прошмыгнуть в комнату или убежать обратно за дверь. Но когда она выходит, Пчёлкин сидит на полу с какой-то огромной сумкой и очень сосредоточенно в ней копается.       Она мысленно пытается предположить, что это может быть, пока идёт вдоль коридора. На мысли о бомбе она решает, что легче будет просто спросить. Девушка останавливается у самого Пчёлкина и присаживается рядом.       — Что это такое? — осторожно спрашивает она, догадываясь, что это в целом может быть не её дело.       Пчёлкин, не отвлекаясь, продолжает вытаскивать содержимое наружу, что-то с чем-то соединяя, нажимая какие-то кнопки.       — Это камера, — просто отвечает он.       Наконец её взору открывается какое-то чудо техники. Это большая камера, которую ставят на плечо, и Витя сосредоточенно прикручивает к ней какие-то детальки.       — Ничего себе… — удивлённо протягивает Надя, пытаясь понять, где у этой камеры визир. — А где ты её взял?       Витя наконец закончил и теперь собирается вставить туда кассету. Он достаёт одну из отдельного кармана и начинает искать как открыть подкассетник.       — Да у барыги одного купил. Не мечта детства, конечно, но я давно хотел попробовать, а он сразу комплектом предложил, ну я и взял, — между делом отвечает он.       Девушка, видя некоторое замешательство Пчёлкина относительно подкассетника, протягивает руку и нажимает кнопку сверху. Догадаться, где она находится, несложно, если видел подобные камеры раньше. Камера действительно большая, и странно, почему он не купил поменьше, ведь такую тяжело будет носить на себе, сложно убирать и доставать.       После её жеста Пчёлкин вставляет кассету и несколько настороженно смотрит на неё.       — Откуда ты узнала?       В его словах не звучит какой-то претензии, подозрения или угрозы, но Надя всё равно решает, что лучше будет отойти подальше, поэтому она медленно, как бы невзначай поднимается и направляется к двери гостиной комнаты, напротив которой висит коридорное зеркало.       — У нас была похожая дома, — пожимает она плечами, — папа принёс откуда-то. Снимал, когда мы были мелкие, потом Лёша любил разъезжать с ней по дому. Только наша была поменьше.       — У вас дома была камера? — с недоверием или всё же больше с удивлением спрашивает он. А Надя нечитаемо смотрит ему в глаза, в эту же минуту понимая, что, наверное, действительно звучит странно. Он купил её только сейчас, а у них она лежала уже лет пять. И это может вызывать подозрения. Язык мой — враг мой.       Однако, видя, что Надя не собирается отвечать, Пчёлкин продолжает включать новокупленное устройство. Через пару минут светится красный огонёк, свидетельствующий о малом количестве заряда, но, тем не менее, камера работает. Пчёлкин поднимается, ставит её на плечо, удобно настраивает, чтобы смотреть в визир, и, направив на Надю, нажимает «play».       Она смущённо улыбается, покачиваясь у дверного косяка. Ей немного неловко, что на первой записи его камеры, которую он вроде как давно хотел, будет не кто-то дорогой его сердцу, не семья, не друзья, а она — случайная девочка, которая никем ему не приходится. Хочется скорее переключить внимание на что-то другое, поэтому она старается серьёзно и даже весомо сказать ему об этом.       — Ты бы лучше снимал что-нибудь важное, — произносит она в камеру.       А Пчёлкин как завороженный смотрит в камеру и понимает, что она опять сбежала откуда-то из очень знакомого ему места. Не может и, наверное, даже не хочет отводить камеру, потому что то, что на неё записывается, красиво. Эти стены, деревянный косяк, тёплый свет от лампочки как будто по кусочкам воспроизводят перед ним картинку из его воспоминаний. Как будто вокруг снова чья-то дача, а это одна из сотни девчонок, которую ему захотелось подцепить.       Каждый раз, когда Витя возвращается домой, он превращается в другого человека. Иногда ему кажется, что другим человеком он в целом стал около двух недель назад. Но дома это отчётливей ощущается. Ему немного не по себе от своих мыслей, и он хочет взглянуть на Надю вживую, не через камеру, чтобы вернуться в реальность, и почему-то это обескураживает.       Надя теперь глядит недовольно и вторит:       — Сними лучше себя, детям покажешь, чем ты в молодости занимался, — и она толкает камеру вбок, а он вместе с ней разворачивается.       И теперь в визир видно зеркало, и в нём два отражения. Когда Пчёлкин видит, что в этом прямоугольном окошечке с ним стоит какая-то девчонка в домашней одежде, с ним случается какой-то очередной ахуевоз. Он никогда не был в таком положении, чтобы рядом с ним стояла девчонка в домашней одежде. В домашней, потому что живёт здесь. И в зеркале-то она рядом, и они стоят там вдвоём, как будто это их общая идея — снять на кассету своё отражение. Он старается не допускать мысли, что они похожи на… Нет, не похожи. Совсем не похожи.       Надя тоже чувствует какую-то неловкость и быстро выскакивает из кадра, а Пчёлкин в этот же момент жмёт на «stop». Камера с трудом съезжает, он побаивается уронить её, а в итоге кладёт на свободное место на коридорной тумбе. Взгляд переводит на Надю, которая замечает, как на неё смотрят, и спешит исчезнуть из этого коридора, не спеша проплывая на кухню.       Что-то глупое и откровенное произошло в коридоре, и они оба как-то не стремятся это объяснять себе, стараясь забыть. Но камеру Пчёлкин приносит в комнату и кассету на ночь пересматривает.

***

      — Слушай, ты так водишь, конечно, как будто живёшь последний день, — замечает Надя с заднего сиденья, косо поглядывая то на дорогу, то на Пчёлкина, то на два автомата, лежащих по левую руку.       — А ты не смотри. Обещала сидеть тихо, вот и сиди, — спокойно говорит Пчёлкин, видя в боковом стекле, как какая-то машина перестраивается на обгон.       — Да сижу. Ты бы лучше убирал оружие. Все нормальные бандиты возят его в багажнике… — иронично подводит она, рассматривая через тонированное стекло лесополосу. — А если тормознут?       — А мы ненормальные, — развязно отвечает Пчёлкин, всё же больше играя, ведь сам он понимает, что опасность — она кругом, и за положением дел надо следить всегда. — Да и вообще я по делам езжу, а ты напросилась, так что угомонись. Оно до тебя, между прочим, всегда в багажнике лежало, а теперь вон что… на заднем сидении приходится возить… — продолжает Витя, нервно оглядываясь по сторонам. — И тормознуть нас не должны, потому что тут все наши. Ну, почти, — ей и невдомёк, что конкретно сейчас он откровенно врёт и сам побаивается, как бы не тормознули. Но на этой дороге так редко кто-то встречается, что он и волнуется об этом вполсилы.       Вокруг какая-то еле заметная суета, но его намётанный глаз всё примечает. Витя замечает, что обогнавшая его машина притормаживает перед ним и при этом пойти на обгон ему не даёт.       — Зачем тебе вообще оружие так близко? вы же не устраиваете перестрелок посреди города, а на стрелу все подготовленные ездят, — вслух рассуждает Надя, не замечая его напряжения.       Нарисовавшаяся из неоткуда машина сзади тоже сидит как будто бы на хвосте, и Пчёлкин быстро смекает, что это по его душу. Жить становится чуточку труднее в эту минуту, но какой-то авантюрист внутри него подбадривает, мол, зато не скучно, зато какой адреналин! Ну да… Это больше Космосу нравится. Надя наконец замечает это напряжение, витающее в воздухе, и ещё жутко серьёзные глаза Пчёлкина в зеркале заднего вида. Все вопросы и шутки тут же растворяются в голове, становится пока ещё не страшно, но тревожно.       — Ты можешь приспуститься, чтобы голова твоя не мелькала, — просит он, и она без слов делает, что он говорит.       За машиной сзади появляется ещё одна, и она, идя на обгон, остаётся на встречке, прижимая Пчёлкина к обочине. Спереди заворачивает на пустырь, и боковая напирает на него так, что ему ничего не остаётся кроме как завернуть на тот же пустырь. Вот он — вкус жизни где! Там, где ты чувствуешь запах смерти.       Ему становится не по себе, когда он отчётливо понимает, что все три машины кучкуются здесь. Три машины, а он один. Хочется набрать ребят, но на это нет никакого времени, нет и возможности. Он сжимает сильнее руль, когда они все тормозят, и ему тоже приходится.       — Сиди тихо, — говорит он в воздух, но Надя слышит прекрасно, — попробуй набрать Космоса, он у тебя в мобиле, — серьёзно шепчет он, но Надя, скользя по одежде руками и стараясь нащупать хоть какой-то намёк на телефон, вынуждена его разочаровать.       — Телефона нет, — отвечает она так же тихо. Пчёлкин решает игнорировать её присутствие.       Он понимает, что, скорее всего, сейчас его вежливо попросят выйти, а дальше общупают на оружие, и дальше уже либо предупредительный в небо, либо контрольный в лоб. Он, стараясь просчитать более вероятный исход, думает, что, скорее всего, его будут просто пугать, чтобы он приехал и рассказал Саше Белому, как было страшно. Но Витя не боится. Да, подрагивают у него пальцы, ну так это совсем другое.       Надя, сидящая сзади, внимательно следит за обстановкой. Пчёлкин впереди кажется чудовищно спокойным, и это удивляет и одновременно настораживает. Однако она ничего не говорит ему, понимая, что тот сосредоточен на решении проблемы. Ей почему-то кажется, что ребята могли приехать и за ней, и потому приходится бороться с желанием выскочить из машины прямо сейчас и сдаться им, чтобы Пчёлкина просто отпустили. Но ей не пять лет. Она понимает, что в таких делах мало кого просто отпускают.       Из трёх машин в совокупности выходит человек восемь. Все или почти все с оружием. Не очень много, но на одного хватит. Пчёлкин мысленно шутит, что слава богу — не двадцать восемь. Но смешно не становится.       Надя внимательно рассматривает всех, кого удаётся увидеть, и как будто бы пару знакомых лиц замечает. Один похож на старого знакомца, который постоянно мелькал у их дома, когда отец ещё был жив. А другие смутно напоминают тех «коллекторов», которые так долго трясли с неё деньги. От этого становится ещё хуже, потому что теперь она практически уверена, что это за ней. Как только узнали, где она...       Один из водил направляется прямиком к двери Пчёлкина, а тот опускает пока только стекло.       — А чего вы хотите, ребята? Я отдых на природе в холодное время года не очень уважаю, — скалится Витя какому-то бугаю.       — Ты, Пчёлкин, выходи из машины, мы поболтать с тобой хотим, — отвечают ему, и он мысленно матерится на то, что его даже по фамилии знают. Значит, конкретно следят. Замечательно.       — А, может, вы хоть представитесь сначала? — говорит он, но его дверцу уже открывают. Он прекрасно понимает, чьи это люди.       — А тебе мёртвому-то не всё ли равно? — равнодушно спрашивает его человек. Пчёлкин покачивает головой, нехотя представляя свой труп. Он выходит из машины, но не отходит далеко. Люди стоят все упакованные, готовые на курок нажать в любой момент, а Пчёлкин стерильно чистый. И только те два чудесных, заряженных как по милости божьей автомата лежат у него на заднем сиденье. И ещё Надя там, конечно. Это разочаровывает его неистово, потому что он точно знает, она ничего не сделает. Да ей и нечего делать.       — Нет, знаете ли, нам даже мёртвым не всё равно, — старательно болтает Пчёла, пытаясь сообразить, что делать. От отсутствия вариантов у него начинает немного кружиться голова, но он старается контролировать свою подступающую панику. Она делу не поможет, а вот сломать всё может легко.       Надя всё прекрасно видит в окна, однако её, кажется, до сих пор не заметили. И когда Витя отходит от машины на полметра, она начинает судорожно перебирать варианты, чем она может ему помочь. Оружие лежит рядом, а Витя стоит там.       — Босс разговаривал с твоим командиром, — начинает какой-то бугай поменьше, и его самоуверенность держится исключительно на его пистолете в руке. Пчёлкин быстро понимает, что все действительно важные люди стоят позади молча и стволы не светят, а чего ещё хуже — сидят по машинам. — И сделал вывод, что простого базара вы не понимаете. Если вы хотите войну, вы её получите, только будьте уверены, что для вас она будет последняя.       Витя на финальных словах не сдерживает ухмылки, и люди напротив хмурятся.       — А чё твой босс-то сам не пришёл за себя пояснить? Послал каких-то шпингалетов, шестёрок… зассал, что ли? Мне с вами разговаривать неинтересно, вы меня уж тогда к главному везите, с ним-то мы о делах и потрещим, — шумно говорит Пчёлкин, стараясь показать свой вес. И ему немного удаётся, потому что парень напротив не находится ответом. И тогда выходит человек из заднего ряда.       Он оказывается брюнетом, в знакомом всем кожаном плаще и классическом костюме. Из-за пазухи он мгновенно достаёт пистолет и, оказавшись в шаге от Пчёлкина, упирает оружие прямо в лоб, между глаз.       — Ты язык прикуси, пока тебе его не отрезали и не скормили! — злобно шипит человек. — Он сам знает, когда приезжать, а когда — нет, а ты передай Саше, что если он не передумает, то район встанет на ноги и уйдёт от него сам, а его — к высшей мере. Мы действительно можем и повоевать, но вам это в первую очередь не надо…       — А ты за нас не решай, Саша от своих слов не откажется и с тобой, шавкой, говорить не будет… — сквозь зубы говорит Пчёлкин, чувствуя, как учащённое сердцебиение заставляет челюсть стучать.       Витя грустно думает: «Всё-таки пулей в лоб…»       — Эй, ребят! — вмешивается чей-то женский голос, и все, кроме Вити, мгновенно переводят взгляд на машину. Человек в чёрном тут же переводит на голос пистолет.       Надя, усиленно крутя ручку открытия стекол, мило и нервно улыбается с заднего сидения.       — Суки, вы чё, машину не проверили? — тут же гремит чёрный человек.       — Слышь, а это не Волковская девчонка, которую Сёма вылавливает?.. — деловито спрашивает самый молодой, так рьяно угрожавший оружием в начале.       И человек с пистолетом шипит на него, потому что тот произнёс очень много имён, затем разворачивается к Пчёлкину, чтобы наверняка застрелить его, потому что отпускать его теперь… Он знает гораздо больше, чем планировалось изначально. К машине тем временем бежит свора чёрного человека, чтобы вытащить девчонку и забрать её как вишенку на торте.       Надя в ту же секунду опирает автомат на опущенное стекло и просто жмёт на крючок, стреляя в толпу. Пчёлкин тут же отскакивает от них шагов на пять назад, жутко пугаясь, что Надя сейчас попадёт и в него. Погибающие под пулями Надежды люди стреляют из своего оружия, и чёрный человек всё же попадает в Пчёлу, который на бешеной скорости своего адреналина подбегает к машине. Надя всё палит из автомата, и Пчёлкин заводится, ещё не сев, тут же вжимая газ в пол.       Машина с визгом срывается вперёд, Надя с трудом разжимает крючок, слыша, как по багажнику стучат вражеские пули.       — Гони, гони, гони! — кричит она ему, с тревогой рассматривая машины через заднее стекло, которые устремляются за ними. Из трёх отъезжают только две, и одна явно быстрее другой.