Поебония для профи

      Думала ли Надя о смерти? Миллион раз. В самых разных вариациях. Но по пальцам одной руки можно пересчитать ситуации, когда ей доводилось чувствовать, как самая настоящая смерть нависает над её головой. И вновь сердце ухает вниз. К половине своих фантазий она додумывала пути отступления. Однако к этому вполне реалистичному разу не смогла.       Она жила спокойно лет до пятнадцати, а потом в разум закралась тревога. Жизнь оказалась подозрительно неоднозначна и даже загадочна. Но разгадывать загадки, когда у тебя есть только одна попытка, иначе рухнет всё, не хочется никому. Вот и Наде не хотелось. Последний раз её жизни угрожала прямая физическая опасность около года назад. Она работала со Стешей, и у одного конченого клиента сдали нервы. Стеша старалась не допускать сомнительных личностей к девочкам, но периодически и у неё вопросы решались лишь ценником. В тот раз было много крика и крови.       А в этот раз тишина. Но страшно как в первый. Здесь ждать помощи неоткуда, и остаётся только мужественно принять смерть. Наде становится немного легче, когда она вспоминает, что никого за собой не оставила. Ни одного плачущего от потери родителя, ни одного страдающего от новости об её кончине мужа, брата. Ни одного сироты. А значит, и боли никакой не будет. Все давно уже там, ждут её. Она хмурится, сжимая челюсть, поднимает взгляд, впиваясь в его глаза. С силой напирает лбом на пистолет и сквозь зубы проговаривает:       — Ну стреляй, я ни черта тебе не скажу! Ты думаешь, что ли, что напугаешь меня? А мне бояться некого. Мне терять нечего, и похуй мне на тебя, на дружков твоих и на всю вашу братию.       Пчёлкин не может отвести глаз от её зрачков. Они так напоминают ему его же. Напоминают ему его братьев: Сашу, Космоса и Валеру. Напоминают ему о том, что нужно иметь внутри какой-то стержень, чтобы жить такую жизнь, как у них всех. И сегодня он уже второй раз вынуждает Надю доказывать ему, что в ней он как минимум стальной.       Только сейчас он замечает цвет её глаз: они отливают какой-то трясиной. Чувствует, что на него смотрят больше не с опасением, а с приказом. Он думает о том, а выглядел ли он так же бесстрашно, когда на него направляли оружие? Был ли он таким же смертником? Едва ли теперь можно узнать ответ. В голове только вертится: «Я не стану её убивать. Не буду её убивать. Я её не убью. Я не выстрелю.» И он повторяет это себе с того самого момента, как направил на неё пистолет. Ему так хотелось, чтобы кто-то побыл на его месте. И он решил, что Надя лучше всех подходит для такой экзекуции. А теперь он отчаянно чувствует, что её нельзя потерять. Что даже если она не на их стороне, её нужно переманить. Она уже доказала, что стоит того, чтобы тратить на неё время и силы, когда спасла ему жизнь. Отплатила долг, как и обещала.       Витя медленно отводит от неё пистолет, расслабляя руку в плече. Надя, не поворачивая головы, следит за тем, как двигается его кисть с оружием, и неровно дышит, стараясь успокоить сердцебиение. Пчёлкин вновь ставит пистолет на предохранитель и убирает его за пояс. А затем кладёт обе ладони ей на голову, закрывая уши, касаясь висков и затылка, и, наклоняясь, говорит тихо:       — Надя, если ты ни черта не скажешь, меня прикончат вместе с тобой. А у меня ещё родаки есть, у моих друзей — жёны и дети. Если ты всё расскажешь, мы оба спасём друг другу жизни ещё раз.       Голос Пчёлкина раздаётся над ней, будто они стоят под огромным колоколом, и все звуки отражаются от его тулова. Вместо прерванной жизни над ней вновь нависает выбор, тысяча выборов, которые нужно решить прямо здесь и сейчас. Страх смерти, сменившийся на смирение и атаку, возвращается, чтобы выплеснуться из Надиных глаз. Возвращается, преобразовавшись в сгусток эмоций, которые убьют ей пару сотен нервных клеток, если она их не выплеснет. Витя видит, как её глаза наполняются слезами, а лицо искажается в плаче. Требовать от неё чего-то сейчас бесполезно. Она громко всхлипывает и плачет в голос, пока он выпрямляется и прижимает к себе её голову, в успокаивающем жесте поглаживая по затылку.       Надя рыдает, обессиленно скрестив руки, пока Пчёлкин прижимает её к себе. Он рассматривает кухонную стену позади неё, виднеющийся шкаф в коридоре. Он избавляет себя от необходимости оценивать свой поступок. Просто холодно подсчитывает факты: да, Надю просто так не раздавить; да, она может быть полезной; да, её всё ещё жаль; да, надо переждать, пока буря утихнет, и снова поговорить с ней.       Он чувствует, как под его ладонями сотрясается чужая голова и спина. Поступил бы так Саша? Стал бы доводить человека, чтобы узнать информацию? Вряд ли. Пчёлкину кажется, что Белый бы нашёл способ погуманней. Зато Космос точно бы выстрелил. Витя не чувствует духовной близости ни с тем, ни с другим. Он поступил, как чувствовал. Сразу знал, что не убьет её, но и подавлять в себе проснувшуюся жестокость не было желания. Попахивает слабостью, но это слово он тоже в своей голове не произносит. Всхлипы становятся редкими, и вскоре Надя умолкает. Он отпускает её, присаживаясь напротив на корточки. На девчонку больно смотреть, от чего Пчёлкин немного хмурится. Распухшие и покрасневшие глаза всё ещё влажные, нос красный и тоже влажный. Он привычным жестом кладёт руку ей на коленку.       — Иди поспи, поговорим завтра, — примирительно говорит он, поглаживая колено пальцами. Надя молча и практически незаметно проскальзывает ладонью по бедру, а затем скидывает его руку со своей ноги. Он, не переставая, смотрит ей в лицо, но она больше не роняет на него ни одного даже случайного взгляда. Делает пару глотков воды, а потом встаёт со стула и уходит прочь.       Пчёлкин садится на её место, спиной к коридору. Ему тоскливо. Он тяжело вздыхает, проводя ладонями по волосам, а затем закуривает, глубоко затягиваясь. Хочется трахнуть кого-нибудь или подраться, но идти куда-то нет никакого желания. Он оглядывает кухню, стараясь вспомнить, припрятана ли у него где-то бутылка чего-нибудь горячительного. Никаких воспоминаний не всплывает, и он пару минут шумит, просто роясь в шкафах. Наконец ему везёт, и он находит пол-литра неоткрытого бренди. Первые глотки тоже делает большие и начинает чувствовать себя морально и физически лучше, лишь когда немного начинает кружиться голова, а периферийное зрение отключается. У него не вылезает из головы эта Надя, так властно смотревшая на него, как он, наверное, ни на кого не смотрел, и так горько плакавшая минутами позднее. Он чувствует, как снова тяжелеют виски, наполняются болью, поэтому сразу делает ещё несколько крупных глотков.

***

      Надя спит долго и крепко. Ей снится какая-то каша, искажённые события последних дней. Всё предстаёт каким-то гротескным, но мозг не различает явь и сон, а потому просыпается она в подавленном состоянии. С трудом разлепляет веки и чувствует такую сильную усталость, что всерьёз задумывается над тем, чтобы проспать ещё часов десять. Солнце по-прежнему светит в окно так, будто ничего не изменилось с тех пор, как ей стукнуло тринадцать. Неужели этому солнцу неясно, что теперь светить нужно потускнее, потому что всё не так просто оказалось? Она слышит, как Пчёлкин гремит чем-то на кухне, и создаётся впечатление, будто он оттуда не уходил. Она лежит, не шевелясь, ещё минут десять. Смотрит в белый, уже идеально выровненный и выбеленный потолок. Собирается с мыслями. Вспоминает, чем кончился вчерашний вечер, и решает для себя, как же ей поступить.       Отопление в доме хромает, а, может, надо чего-нибудь настроить где-то, чтобы грело получше. Наконец приходит зима, но почему-то никаких кардинальных изменений не происходит. Это жаль. Одиноко стоящий советский, ещё из шестидесятых, шкаф в комнате напоминает ей гроб. Прямые углы чёрной мебели выглядят как-то неестественно в светлой комнате. Она смотрит на него пару секунд и тут же отворачивается: неприятные ассоциации с гробом вызывают у неё в сознании какие-то уродливые картинки того, как она в этом шкафу лежит, как Пчёлкин её туда укладывает, и как она не влезает в боковую дверцу, из-за чего ему приходится класть её в большое отделение для вешалок. Надежда крадётся к окошку, надеясь развеять неприятные удушливые мысли свежим зимним видом, и осматривает дворик. Какая-то соседка выходит в магазин. Ну пусть идёт себе. Наде до неё нет никакого дела. У Нади через стенку сидит персональный киллер-убийца, которому не мешало бы разок съездить по морде. Девушка, не переодеваясь и даже не заходя в ванную, идёт на кухню.       Пчёлкин редко бывает дома, а потому дресс-код у неё свободный. Ходит в своих шортах и маечке, которую, кстати, отрекомендовали ей в том магазине, где Пчёлкин же всё оплачивал. Когда она заходит на кухню, он снова в своём костюме. И Надя действительно верит в то, что он не ложился. На столе ополовиненная бутылка алкоголя, и потому она немного тушуется. В пепельнице едва ли не целая пачка бычков. Она хмурится.       — Ты тут всю ночь просидел? — она забирает пепельницу, опрокидывая её в мусорное ведро, а затем отмывает от сажи под краном.       — Нет, я ложился. Мне не спится, — сухо отвечает он и, когда Надя возвращает пепельницу, смачивает пальцы в каплях воды, оставшейся на ней.       Девушка садится на стул, на котором вчера сидела и плакала. Теперь ей легче, но она всё ещё с серьёзностью смотрит на Витю. Он тоже глядит на неё, оперев голову на руку, и улыбается, постепенно растягивая губы в улыбке. Надя в ответ роняет снисходительную полуулыбку, понимая, что, наверное, он пьяный.       — Много будешь пить — козлёночком станешь, — предупреждает она, медленно протягивая руку, чтобы стащить бутылку и поставить в шкафчик.       — Да я уж протрезвел десять раз, какое пить, — отнекивается Витя, не отводя от неё взгляд, когда она встаёт, тянется к шкафчику, ставит туда бутылку, а затем снова садится. — Мигрени замучили, не знаю чё и делать, — демонстративно жалуется Витя, так же театрально хмурясь, чтобы придать большего сожаления сказанному. А после слов снова расплывается в улыбке, оперев подбородок на ладонь.       — Тебе, кажется, на работу пора, — напоминает Надя, мельком бросая взгляд на часы.       — Ничего, подождут, — бросает он, отмахиваясь. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не хочешь мне рассказать? — продолжает ухмыляться он, затягиваясь очередной сигаретой. И откуда он только их берёт, неужели закупает сразу оптом?       — Нормально чувствую, на разговоры не тянет, иди по своим делам, — грубо отвечает она, не смотря в глаза.       Она начинает свой привычный день: разогревает завтрак, придумывает, что сможет приготовить из остатков продуктов. Заглядывает в холодильник, выуживая оттуда кастрюлю с чем-то съестным, затем ставит её на плиту, начинает нарезать хлеб, стоя спиной к Пчёлкину.       Он чувствует, как медленно, но верно его начинает злить её поведение. Его злит, что она не смотрит на него, когда отвечает, злит, что она вот так просто начинает делать свои бытовые дела, не обращая на него никакого внимания, злит, что она позволяет себе отвечать грубо. Но всё это мелочи, он понимает, что эта агрессия — плод его плохого часового сна, алкоголя и никотина, а, может, даже той стрессовой ситуации, которая приключилась с ним и которую он потом устроил. Он внимательно следит за её движениями, пока она дорезает хлеб, держа нож в правой руке, надавливая указательным вдоль лезвия, наливает воду в чайник, напрягая руку и спину, чтобы переставить его из раковины на плиту. Как она стоит, подбоченясь, помешивая, судя по запаху, кашу в кастрюле деревянной лопаткой.       Ему в голову лезет какой-то сомнительный образ клуба, куда ему срочно нужно заявиться, иначе он так и будет злиться на то, что кто-то разговаривает с ним, не глядя в глаза. Отсчитывает количество дней с последнего рандеву, думает, что пора уже и повторить. Надя больше не смотрит на него и, кажется, очень усиленно старается его не замечать. Он, разочарованный тем, что и разговора не вышло, и посидеть в домашней обстановке тоже, выходит в коридор, обувается, накидывает пальто и уходит за дверь.       Надя слышит последний щелчок и с усталостью и досадой смотрит в сторону пустого коридора.

***

      Надя чувствует, что вскоре будет невозможно дольше тянуть с работой и переездом куда-нибудь. Если она перестанет зависеть от Пчёлкина, найдёт себе какое-нибудь дело, то, во-первых, не будет обязана терпеть их подозрительные экспрессивные выходки, а во-вторых, сможет накопить побольше и уехать куда-нибудь подальше от этого города. Может, через годик. Сначала нужно вернуть сколько-нибудь денег Пчёлкину за плюс-минус безопасную жизнь здесь. Хотя, учитывая то, что Витя вчера сделал, она стоит явно меньше любой цифры, которую он назовёт.       Она старается составить более-менее логичный план в голове, чтобы определить как поступить в первую очередь. Конечно, для начала нужно разобраться с тем, что уже произошло. Нужно наведаться к Стеше и поговорить с ней о том, почему она оказалась такой сучкой. А уже после этого попытаться понять, что Сёме нужно от неё, и найти где-нибудь работу. Всё это звучит вполне благополучно, однако на деле окажется невыполнимым. Волкова уже понимает, что, скорее всего, Стеша ничего конкретного ей не скажет, если вообще пустит к себе. А устраиваться на работу куда угодно нельзя, потому что, вероятно, одна из причин, почему Сёма охотится на ребят, — это она. А значит, если она будет в одиночку где-то действовать, вероятность оказаться под землёй вырастает до небес. Ещё этот Пчёлкин! Если он не отстанет от неё с этим своим «Всё мне расскажи!», то однажды придётся ему всё выложить, и тогда будет пару деньков, пока он рассказывает это всё своим друзьям, а затем они вчетвером будут винить её в своих проблемах, подозревать в шпионаже и — хуже всего — выдадут просто так Сёме, если тот потребует. А может, захотят нажиться, и тогда придётся ещё четверым доказывать, что у неё больше ничего нет и они забрали уже всё, что было.

***

      Когда родился Ваня, Елизавета Андреевна решила, что будет сама его воспитывать. Чтобы ребёнок рос в культуре и гуманизме. Однако вот уже два месяца Ольга не выпускала сына из рук. Конечно, ребёнок выматывал, и она, прочитав о симптомах послеродовой депрессии, тут же постаралась оценить обстановку. До депрессии она ещё не дошла. Рядом всегда была заботливая и умудрённая опытом Катя, а также Татьяна Николаевна, которая никак не могла нарадоваться появлению внука от единственного и любимого сына. Все были рады и готовы помочь Оле с воспитанием сына, поэтому ни она, ни няньки не успевали уставать от спокойного, в меру активного малыша.       После рождения сына Оля долго не могла привыкнуть к своему новому отражению в зеркале. В первые дни она даже с тоской думала, что пришла пора ставить крест на себе как на женщине. Растяжки на животе были неприятным, но не самым большим сюрпризом. Она стала замечать, как у неё выпадают волосы, тоже некритично, но это не то, что хотела бы обнаружить стрессующая молодая мама. Впрочем, уже спустя пару недель обвисшая кожа опустевшего живота подобралась. Неокончательно, но весомо её успокоил Саша, по-прежнему любивший её во всех отношениях, не замечавший изменений на её теле. И всё-таки этого было недостаточно. Она понимала, что, возможно, он говорит ей то, что она хочет услышать, старается поддержать, а это не совсем то, что ей нужно. Ей хотелось по-настоящему знать, что если она не выглядит отлично, то хотя бы выглядит лучше, чем было через неделю после родов. Она спрашивала Катю, бабушку, но обе — первая в силу своей профессии, а вторая — родственных связей — говорили ей, что она красотка, невеста.       Поэтому она была безумно рада, когда Саша сказал, что он будет ждать её в «Узбекистане», если она, конечно, захочет приехать. А для неё просто чудом была эта возможность вновь красиво одеться, выйти в люди, посидеть с любимым мужем в красивом месте. И, конечно, ей было интересно, как на неё будут смотреть другие, в том числе и хорошо знакомый ей Витя Пчёлкин. После того как Саша рассказал ей о том, что у Пчёлкина появилась какая-то неизвестная пассия, Оля была в принципе спокойна: ей не очень интересно было вникать в подробности чужой личной жизни. Однако на какие-то редкие злосчастные минутки ей овладевала быстропроходящая, но жадная ревность. Она немного расстраивалась, что теперь Витя будет смотреть своими чудесными восхищёнными и холостяцкими глазами не только на неё. Конечно, по сути, это никак не меняло ни её жизни, ни её настроения, ни даже отношения, но алчное желание нравиться так или иначе пряталось у неё в черепной коробке.       Ей почему-то казалось, что эта девочка с Витей — какая-то глупая малышка, на которую Пчёлкин посмотрел, она и повелась. Саша сказал ей, что Надя — проститутка, и с этим осознанием в голове Оли возник образ какой-то развязной, не очень сообразительной кокетки, а потому всё это время Оля жила с пренебрежительным отношением к Наде. И когда ехала к ним в ресторан, думала о том, что ей не очень хотелось бы видеть там эту девочку, свернувшую на кривую дорожку. Однако она тут же вспоминала, что и её муж, и три его хитрых друга, да и она сама в глазах хотя бы её бабушки тоже все свернули с прямого пути.       На вид Надя не очень отталкивала, но и доверия не вызывала. Была обычной. Но Оля продолжала смотреть на неё холодно и бесстрастно, в целом стараясь на её присутствии не зацикливаться. Тем более после того как она заметила, что Пчёлкин, как обычно, не может отвести от неё своих посоловевших глаз, ей стало решительно всё равно кто такая Надя, чего ей надо или чего надо от неё. Она снова почувствовала себя прежней, только теперь с сыном — гордостью четырёх бригадиров, обеих бабушек и тётки.

***

      Около восьми вечера Пчёлкин вернулся домой, как всегда открывая своим ключом. Надя читала какую-то книжку на диване, практически в полной темноте. Уютно, но тоскливо горит слабая лампочка в торшере. Ему кажется, что такой же стоял в его спальне, поэтому он немного хмурится, когда смотрит за тем, как она перелистывает страницы.       — Ты взяла его у меня? — из чистого интереса, чтобы проверить свою догадку, спрашивает он.       — Ага, — снова не отрывая глаз от книги, отвечает Надя. И Пчёлкину кажется, что ей наплевать на разговор, а потому он, не забывая разуться, подходит к ней и забирает книгу. — Эй, скажи хотя бы, какая страница! — недовольно и звонко говорит она.       — Восемьдесят седьмая, — он разглядывает обложку, читает название книги, которое ничего ему не даёт, а затем спрашивает: — Где надыбала? У меня здесь вроде книг не было.       — Были, на вот, — она протягивает ему клочок бумаги, — заложи страничку.       Он забирает из её рук оборванный, кажется, газетный листочек, складывает его пополам и засовывает в книгу. Тут же садится рядышком с Надей, забравшейся на диван с ногами, и кладёт книжку ей на колени.       — Смотри, чё принёс, — он достаёт из кармана пальто видеокассету и протягивает Наде, которая с интересом берёт её и пытается прочитать надпись на торце.       — Бешеные псы? Документалки ветеринаров? — с улыбкой спрашивает она, и Пчёлкин, улыбаясь, откидывает голову назад, делая «Пф-ф!», показывая всем своим видом, что она не угадала.       — Это крутой боевик, — воодушевлённо исправляет он её догадку, — еле отрыл его: озвучка, конечно, так себе, но зато на русском он в этой стране у десяти человек! и мы в их числе, — самодовольно заключает он. — Посмотрим сегодня вечером, — он скорее констатирует факт, чем спрашивает.       — Ты предлагаешь посмотреть мне фильм с тобой? — удивлённо и немного насмешливо уточняет Надя. А Пчёлкин тут же принимает недопонимающее выражение лица, ведь он пытается идти ей навстречу.       — Ну конечно, а то я откуда знаю, чё ты тут днём делаешь, начитаешься книжек, станешь умней меня, и чего? Кому это надо? — вполне серьёзно говорит он и отбирает у неё кассету, вставая с дивана. Впрочем, ничего из этого её улыбки не сбивает.       — Я и так умнее тебя, — спокойно говорит Надя, глядя ему в глаза, по-прежнему улыбаясь тепло и даже с любовью. Пчёлкин смотрит, наконец радуясь, что она глядит на него, когда разговаривает с ним, и не может оторвать глаз от её домашнего взгляда. Она смотрит как сестра, как подруга, с которой вы вместе ели песок, которая видела, как ты блевал бухой, слышала, как грязно ругался, и до сих пор от тебя не отвернулась.       — Это вряд ли, — спустя долгую паузу отвечает он спокойно, напоследок тоже одаривая её небольшой ухмылкой, и уходит к себе в комнату, чтобы оставить там кассету.       Надя, не спеша, идёт на кухню, чтобы разогреть ужин и составить Вите компанию.

***

      — Ты пока садись тут, ща я включу его, — произносит Витя, указывая Наде на свою огромную двуспальную кровать, застеленную, видимо, переданным ему мамой покрывалом.       Она садится на край, чувствуя, что два часа так не просидит. Комната Пчёлкина всегда зашторена, и здесь всегда темно, поэтому свет от экрана телевизора как-то особенно ярко врезается в глаза. Он ещё пару минут возится с видиком и, когда фильм наконец начинается, садится на крайнюю половину кровати.       — Объясняю, о чём песня «Как девственница»: это песня про девушку, которая нашла парня со здоровенным болтом, вся песня — метафора про здоровенные болты… — зазвучало с тёмного экрана, на котором посередине Надя прочитала жёлтую надпись «Чё-то там продакшн».       Витя, расстегнув пару пуговиц рубашки, открывает прикроватную тумбочку, извлекая оттуда бутылочку спиртного, с упоением делает глоток и тут же закуривает. Надя наблюдает за ним с приподнятой бровью.       — Ты алкоголик? — серьёзно спрашивает она.       — Не-е-ет, — усмехаясь, отвечает Витя, снова выпивая.       — Все алкоголики отрицают свою зависимость, — продолжает Надя, сохраняя серьёзный тон.       — А у тебя проблемы с этим? Папа пил? или мама? — с ненастоящей душевной внимательностью спрашивает он.       — Никто у меня не пил, — отрезает она, переводя взгляд на экран. А затем тихо добавляет: — Кроме тебя.       Пчёлкин косится на её дрожащий от теней профиль, подсвечивающийся экраном. Делает ещё один глоток и ставит бутылку на тумбу. Рядом он берёт вторую подушку и кидает её в Надю без предупреждения. А она, как кот, вздрагивает от неожиданности.       — Подложи под спину, чтобы удобнее было, — нудящим голосом проговаривает он, давая понять, что это акт не искренней заботы, а скорее попытка заставить её замолчать и не думать про алкоголиков.       Она хмурится, бросает подушку в него обратно так, что он едва не роняет сигарету, а затем подползает с края кровати к изголовью, садится рядом, действительно подкладывает подушку себе под пояс и продолжает внимательно следить за событиями картины. Пчёлкин наблюдает за всем этим молча, не зная, что говорить и надо ли. Но её поведение вызывает у него улыбку или желание закатить глаза. И он пока решает, что это неплохо.

***

      Спустя час просмотра девушка сползает пониже на кровать, глядя на экран через согнутые коленки, а Пчёлкин с энтузиазмом следит за началом сцены пыток, которая обрывается на самой кульминации.       А ближе к концу она, конечно, не засыпает, но чувствует, как подкатывает усталость от всех эмоциональных поворотов в фильме. Пчёлкин едва ли может оторваться от экрана, наблюдая финальную сцену:       — Не делай этого! Бросай пистолет, бросай пистолет, бросай, блять! Пристрелю, блять! — доносится с экрана, затем раздаются два выстрела, и вся комната снова темнеет, потому что начинаются титры. С некоторым неудовлетворённым интересом Витя откидывается на локтях, бездумно наблюдая за тем, как бегут строчки. Он пару секунд ещё обдумывает увиденное. Почему-то последние слова в фильме кажутся ему такими знакомыми, что ему даже смешно.       — Как он мог всех их кинуть, неужели нельзя было этого понять в самом начале? — негодующе возмущается Надежда, глядя в потолок, но толком его не видя в этой темноте.       — Ну знаешь, иногда и лучшие друзья подводят тебя под пулю, чё уж там, — вздыхает Пчёлкин, а Надя резко поворачивает на него голову.       — Ты-то откуда знаешь? Да и мне кажется, что предателя можно понять сразу, в мелочах.       — От верблюда. Когда кажется — креститься надо. Люди разные бывают, всех не просчитаешь, — он нехотя поднимается, тут же склоняясь над видиком, — но к этому надо стремиться, — выключает его, а затем и телевизор.       Комната погружается во мрак, однако фигуры и тени остаются различимыми из-за луны, повисшей где-то высоко над домом, из-за фонарей, освещающих дорогу под окнами у Пчёлкина.       Витя возвращается в исходное положение, приподнимая повыше подушку, ложится на неё, понимая, что если уснёт в такой позе, то боли в шее будет не избежать. Снова хочется покурить, и он на ощупь находит сигареты, достаёт из кармана зажигалку, а затем, проходясь по колёсику пальцем, добывает огонь, который освещает практически половину комнаты, телевизор, Надю. Она лежит с закрытыми глазами, и Пчёлкин использует этот момент, не гасит зажигалку, рассматривает её лицо. Ему, как пятилетке или школьнику, интересно смотреть на неё, но стрёмно прикасаться. Вдруг она кусается.       — А ты чё не куришь? — спрашивает Витя от нечего делать. Будто бы больше желая проверить, спит ли она.       — Не знаю. Я так-то умею. У нас у Стеши все девки курили и новеньких заставляли. Чтобы если клиенту захочется покурить в компании, то ты могла составить ему её, — по-прежнему с закрытыми глазами проговаривает Надя спокойно.       — Какая хуйня, господи, — Пчёлкин наконец гасит зажигалку и понимает, что теперь не очень удобно стряхивать пепел. Поэтому так же на ощупь он находит пепельницу и ставит её себе на ноги. — Значит, ты не куришь, потому что у тебя неприятные ассоциации с курением?       — Наверное, — Надя отвечает тихо.       — Надо новых ассоциаций, чтобы перекрыли те, старые, — бездумно болтает Пчёлкин, глядя на алеющий кончик сигареты.       Они некоторое время молчат, и тишина не давит. Надя собирается с мыслями, а Пчёлкин замечает, что раньше в этой комнате никого не было, кроме него или людей из очень близкого круга. И всякий раз, когда он был один, в сознании, в трезвом уме, когда не думал о работе в этой комнате, то тишина заставляла его возвращаться к прошлому, к личным гадким мыслям, к бесконечным теориям о том, в какой момент его работы его могут убить и как это будет шокировать его родных и близких. А теперь, когда тут кто-то ещё дышит, ворочается, греет место, почему-то нет такого ощущения. И это странно, с таким же успехом можно было завести собачку.       — Когда мне было пятнадцать, — резко прерывается тишина, — я подслушала разговор родителей на кухне и поняла, что папа занимается чем-то не совсем легальным, — начинает Надя, всё так же не открывая глаз, но Пчёлкин замирает, боясь спугнуть её и ничего не узнать, — но тогда мне было всё равно. Я знала, что никто ни во что меня посвящать не будет. Мой отец — Владимир Волков. Вова Волк, не слышал? Его так в школе прозвали, с тех пор и закрепилось, — когда она называет имя, Витю едва ли не прошибает током. Чем он был так сильно увлечён всё это время, что не понял этой детали. Он прекрасно знает это имя, он знает, чем этот человек занимался, знает, как он умер. И он с самого первого дня знает, что отчество Нади — Владимировна. Знает он и её фамилию. И почему этого оказалось мало, чтобы всё срастить? — Я понятия не имею, чем он занимался, но однажды он принёс матери лям денег и сказал, что здесь на операцию Лёше, на квартиру получше, и ей теперь можно не работать. Она тогда чуть с ума не сошла. Всё отговаривала его. Но его уже было не остановить, он вообще по натуре человек азартный был, — девушка умолкает, вспоминая отца, пытаясь отчётливее восстановить в памяти его поведение, его образ. Но ощущение, что с тех пор прошло много лет. Каждый день она забывает по одной мелочи. И теперь уже неясно, каким он был на самом деле. Да и для него время остановилось, он замер в том возрасте, в котором погиб, и Надя с тупой ноющей тоской думает о том, что уже никогда не узнает, каким бы он был сейчас. — С тех пор и понеслась череда богатства и бедности, легальной и нелегальной недвижимости, имущества длиной в три года. Я ещё училась, мы купили какой-то дом огромный, отправили Лёшу в Германию на операцию. Ему правда помогло. Если бы всё не оборвалось так резко, я бы накопила ещё денег, и мы бы продолжили лечение, — договаривает она и умолкает, сжимая в руках края футболки.       Пчёлкин в темноте поворачивает на неё голову, надеясь, что это покажет, как внимательно он её слушает, но затем вспоминает, что в темноте ничего не видно. Ему хотелось бы ей посочувствовать, но он понимает, что ему совершенно не жалко незнакомого ему мальчика-инвалида. Наверное, если бы она видела его сейчас, то перестала бы рассказывать, потому что снова бы не поверила. Но вскоре она продолжает:       — Самый расцвет был, когда мне было шестнадцать-семнадцать лет. То есть в восемьдесят девятом-девяностом. Я ходила по школе, и все смотрели на меня как на мажорку. Просто все знали, где я живу и как. Тем более у меня часто появлялись вещи, о которых другие мечтали, но я тогда относилась к этому с личным восхищением, мне было не до окружающих. Этот ваш Сёма, а точнее, Семён Георгиевич, которого вы так боитесь, — папин лучший друг, они вместе чем-то там занимались и гребли деньги лопатой. Он часто бывал у нас в доме. А потом мой отец то ли с кем-то поспорил и проспорил, то ли его где-то обманули, в общем, он враз потерял все деньги, что у них были, и даже больше, из-за этого-то они и посрались. Очень крупно. В этом и есть моя проблема теперь, — она глубоко и шумно вздыхает и немного молчит. — В общем, Сёма однажды пришёл к нам и очень громко, я слышала из соседней комнаты, даже подслушивать не пришлось, материл моего отца, орал чё-то про то, что убьёт его, если он не вернёт всё до копейки, что если он этого не сделает, то за него будем расплачиваться мы с матерью… Ну, в общем, много неприятного. Но мне тоже казалось, что это просто слова. Ну, люди ссорятся, говорят друг другу гадости, это нормально. На меня, вон, один гоблин даже пистолет наставил, — говорит она и только после сказанного понимает, что Пчёлкин подумает на себя.       А он лишь мельком расценивает это как иронию и усмехается скорее для вида, чем от души.        — Если что, помимо тебя были такие люди, — на этих её словах ухмылка сползает с его лица, и он снова поворачивает голову в сторону голоса, но ничего в темноте не видит, кроме картинок, которые ему рисует воображение о том, как на Надю направляют пистолет. — В общем, чёрная полоса, круг ада начались, когда я закончила школу. Я собиралась поступать на вышку. Окончила с золотой медалью, вся такая умница-красавица. А в августе машина, в которой они с Сёмой ехали, взорвалась. Мы провели похороны на то, что оставалось дома, продали какие-то дорогие вещи, горько проплакали недели две, нам казалось, что это конец. Но это было начало, — усмехаясь, философически подмечает Надя. — Спустя две недели к нам пришёл Сёма лично, говорил в основном с матерью, но та уже не прятала меня, не просила уйти, она боялась, и ей со мной было спокойнее. Он очень грубо сказал ей, что стрясёт с нас всё, что задолжал отец, с процентами. Мы тоже тогда не приняли это очень буквально, а стоило бы. Мама просила его успокоиться, назначить цифру поменьше, которую мы действительно сможем выплатить, но он был бешеный. Ему было похуй на всё, что мы говорили. Он много ругался, орал про деньги. Тогда вступилась я. Я серьёзно сказала ему, что это невозможно, но мы постараемся сделать всё, что сможем. И он почему-то решил, что теперь будет говорить только со мной. Поэтому когда пришёл в следующий и в последний раз, выгнал из комнаты мать и втолковал мне, сколько мы должны и как с нами поступят, если мы не вернём. Также пообещал, что от него к нам будут ходить два парня, которым мы и будем отдавать налик. Это и были те два придурка, от которых ты спасал меня.       Ей снова требуется время, чтобы набрать воздуха и сообразить, что ещё стоит включить в свой рассказ. А Пчёлкин, хмуро слушавший её речь, решает, что эта пауза как раз для его слов.       — Ты хочешь сказать, что он пришёл к вам после смерти Волка? Пришёл спрашивать с вас за их личные дела? — уточняет он весьма агрессивно, будто бы риторически.       — Мхм, — согласно мычит Надя, не очень понимая, что именно так возмущает Пчёлкина. Не такие уж они и друзья-знакомые, чтобы он так ей сочувствовал. Да и для него такие вещи новостью быть не должны.       — Это что за хуйня? Он что, шавка какая-то дворовая, чтобы так себя вести, почему его свои же за это не присадили? — серьёзно спрашивает он.       — Он же бандит, наверное, этого следовало ожидать… — проговаривает она, раздумывая, а Пчёлкин смотрит на неё с недоверием и, конечно, не видит в темноте.       — Ну, бандиты, конечно, не законники, но у них тоже есть какие-то правила. И одно из них, например, — не доёбывать потом семью, которая не при делах. Да, не все это соблюдают, но крупные шишки обычно… Знаешь, Сёма с Волком были на слуху, когда мы начинали, поэтому мне всегда казалось, что они серьёзные ребята. Но не такие серьёзные, как мы, конечно, — с улыбкой заканчивает он и сам не очень понимает почему. Как будто нужно было как-то разрядить обстановку.       — Жаль, что предъявить ему ничего я не могу. После того как он пару раз заглянул к нам, жизнь заиграла новыми красками. Я поступила, но учиться не пошла. У матери была истерика, потому что она не знала что делать, у неё был Леша, здоровье которого теперь накрывалось медным тазом. В общем, мне было ясно одно: если я не пойду работать и не достану откуда-то ёбаную кучу денег, мы все умрём. А это пугало меня сильнее всего. Мы продали дом и купили поменьше и попроще. Этого не хватило даже для половины. И сентябрь я перебивалась на каких-то подработках, но с них вообще ни на что не хватало. Однажды мне повезло, если так можно сказать. Я встретила своего бывшего одноклассника. Мы проболтали всю ночь, он рассказал, как устроился, про других рассказывал, а после назначил мне ещё одну встречу. Я нравилась ему в школе, и, видимо, тогда тоже, — задумчиво протягивает Надя, и Витя нахмурится: одноклассники — вещь ненадёжная. — Но он по своей натуре был каким-то скользким парнем, мне часто казалось, что я нравилась ему только потому, что какое-то время мой отец был богат. И теперь он как будто бы, рассказывая мне о том, как славно учиться в универе, пытался показать мне, что он повыше меня. Но это меня тоже не очень задевало, потому что я преследовала корыстную цель — найти через него место для работы. Я сказала ему, что мне нужны деньги, много денег, и он, усмехнувшись, ответил, что мне нужно к Аньке.       Аня училась в школе на год старше нас. Она ушла после восьмого, и практически сразу о ней пошёл слушок. Впрочем, ей было наплевать на всех, она нисколько от этого не страдала и, наоборот, насмехалась над теми, кто предпочитал идти по пути образования, а не пути… карьеры. Все знали, что она была проституткой. И все знали, что она гребёт бабки, мечтая встретить в закоулках Москвы иностранца и умотать с ним. Это было смешно до тех пор, пока она реально не умотала, напоследок сказав мне, что все те мучения, через которые она прошла, стоили того, чтобы её мечта исполнилась. Она всегда была немного чокнутой. Я попросила его устроить мне с ней встречу, и практически на следующий день он познакомил нас вновь. Я-то была о ней наслышана, а она видела меня впервые. Так я попала к Стеше, — Надя снова вздыхает, будто вспоминая о том, как совершила ошибку, которую теперь нельзя исправить. Впрочем, можно ли считать ошибкой единственный выход? — Ещё тогда я не знала, что мне повезло, я думала, что попала в ад. Наверное, так оно и было. Это так сложно — делать что-то впервые. Даже когда я встретилась с Аней, сначала она посмотрела на меня как на идиотку. И смотрела так ещё с неделю, пока не поняла, что я беспомощная малолетка. Она привыкла, что все с её района смеялись над ней, поливали её говном, а я этого не делала, потому что была с ней теперь в одной лодке. Но она всё равно поначалу относилась ко мне с недоверием. Аня работала со Стешей не первый год и затем всё время уговаривала меня, что это лучшее, куда я могла попасть. А я постоянно плакала. Стеша вообще не была рада знакомству. Ей было интереснее встречать девочек, которые готовы на всё, всё уже испробовали и ничего не боятся, которые знают работу. А меня надо было не просто учить, им надо было ещё и следить за тем, не поехала ли у меня крыша, потому что такую девчонку к клиенту не пустят. Стеша вначале ругалась. Ругала меня, ругала Аню, всё время кричала, что выгонит меня. Но и это длилось поменьше месяца. Да и я только гораздо позже поняла, как она помогала мне, ведь многие новенькие не сильно получше меня были отправлены к каким-то конченым извращенцам, жестоким и ненасытным. Я лично видела одну девчонку, которая сошла с ума, — почти шепотом говорит Надя, всё ещё опасаясь этого факта. Это и тогда, и сейчас навевает некоторый ужас на неё. — Я была девственницей, и мне нужно было сказать об этом Стеше, она спрашивала. Эта информация не очень её порадовала, но она пожалела меня. Обычно девочки приходили туда хотя бы мало-мальски опытные. Я была, конечно, как гадкий утёнок в этом обществе лебедей, вернее, как стрекоза среди бабочек. Впрочем, Стеша выбрала мне гуманного клиента. Это был какой-то дядька около шестидесяти, всё прошло просто отвратительно. Ну, не для него, для меня, конечно. Однако мои слёзы подсушило то, сколько денег я увидела. Стеша брала пятьдесят на пятьдесят, и даже при этом я держала в руках столько денег, что при таких расценках расквиталась бы с долгом за пару месяцев. Это нехило меня воодушевило. Но позже Стеша осадила меня тем, что это был только первый раз, потому что девственницы дорого стоят. И потому что я была самая молодая из тех, кто у неё работал. Мы стали с Анькой подружками, она была себе на уме, но этим и нравилась мужчинам, а Стеша знала, что она безотказна, поэтому на ней можно нехило навариться. На этой почве они подружились со Стешей. А через Аньку со Стешей подружилась и я. Ну, мы были в неплохих отношениях, как мне казалось… — протягивает Надя, и Пчёлкин её перебивает.       — Ты сказала, что с теми деньгами, которые получила, расплатилась бы за пару месяцев. Почему ты провела там год? или сколько?..       — Ну, потому что. Потому что, когда основная сумма долга кончилась, они пришли снова и сказали, что теперь надо выплачивать проценты. Дали мне посмотреть какие-то документы о совместных капиталах. Чтобы я убедилась, что там проценты, что мне не пиздят. Когда я впервые принесла столько денег матери, она заплакала. Она думала, что это она в этом виновата. Я её успокаивала. Ничьей вины в этом не было.       — В этом был виноват твой отец, — сухо отрезает Пчёлкин.       — Нет, не был. Я уверена, что его подставили. А потом убили. Точнее, подставил и убил — Сёма. И то, что началось позже — это просто его план, чтобы нагреться на нас. Я откладывала какие-то деньги, и мы снова отправили Лёшу на операцию. Честно говоря, Лёша был безнадёжен. Нам сразу сказали, что сколько бы операций мы ни проводили, чего бы ему ни кололи, он не станет здоровым, как все дети. Но в это сложно поверить, когда это твой близкий человек. Спустя год я выплатила и проценты. Аня уже как три месяца была за границей с каким-то иностранцем, который, конечно же, ни на йоту не знал о её профессии. В этот год было много боли, грязи и страха. Но вместе с этим я сблизилась со Стешей. Она была одной из тех людей, которым можно было доверять. Поэтому мне как-то плохо верится в то, что она продала меня. Если это и правда, то, боюсь, её вынудили. Когда мы встретились с тобой, они требовали с меня какие-то ещё деньги. Обвиняли меня постоянно в том, что я что-то скрываю, что у меня есть закладка от отца. Но у меня ничего нет. И я боюсь, что это просто Сёма хотел добить и меня, как отца. И до сих пор хочет. Я боюсь, что от вас ему нужна я, и поэтому ничего не хочу, то есть не хотела, рассказывать, — наконец заканчивает она.       — Она точно тебя продала, я с ней говорил, она этого не отрицает. Она продала тебя, потому что ей много заплатили. И этот мудак нихуя тебя не получит, потому что все, кто работает на этом районе, принадлежат нам, — самоуверенно и достаточно грубо твердит Пчёлкин.       Надя лишь ухмыляется его, как ей кажется, наивности. Поворачивается на бок, поудобнее устраивая под головой подушку, сгибая одну ногу в колене.       — Холодно тут у тебя, — сонно проговаривает она. И через пару минут чувствует, как её накрывают другим концом мягкого, но тяжёлого покрывала. — Я прошу тебя, не говори ничего своим пацанам.       Пчёлкин хмурится этой просьбе, ему придётся кое-что рассказать, чтобы объяснить все возможные мотивы и цели Сёмы. Но он на сто процентов уверен, что парни поймут всё правильно, иначе, он думает об этом с опаской, он будет на её стороне.       — Спи уже, — тихо отвечает Пчёлкин, тоже сползая пониже, чтобы улечься на подушку.       В тишине он слышит Надино дыхание и даже чувствует лёгкий ветерок от него на своём лице. Он испытывает смешанные чувства от того, что всё же победил её упрямство и заставил рассказать, и от того, что именно он услышал.