Бездонный небосвод

      Нагито ненавидел чертежи. Ненавидел тупые карандаши. Ненавидел безразмерные ватманы, с которыми приходилось таскаться и иногда ездить на общественном транспорте, ругаясь до драк с теми, кто не мог аккуратнее двигать своим телом.       Нагито ненавидел вообще всё, что хоть как-нибудь нервировало его или заставляло горячую ярость зарождаться в рёбрах. Но единственную вещь, с которой он не мог разобраться без глобальных последствий, Нагито терпеть не мог больше всего.       — Что делаешь? — Хаджиме присаживается рядом с абсолютно таким же убийственно мрачным лицом.       Нагито неохотно отрывается от своей без пяти минут истерики, стискивает до хруста костяшек карандаш, мечтая разломать его и затолкнуть в глотку каждому с факультета. Его стеклянный взгляд медленно движется к записной книжке, из которой забавно выглядывают стикеры. На них мелким шрифтом расписаны темы.       — Ну как тебе сказать, — Нагито с ироничной улыбкой, словно не он сейчас заорëт в голос, демонстрирует законченный чертёж. — Работаю на пролетариат.       Хаджиме несколько секунд внимательно рассматривает резкие линии на удивительно чистом ватмане, а потом со смешком выдаёт:       — Хреново дело.       Нагито замирает. Его плечи опускаются чересчур обречëнно, пальцы выпускают карандаш, чтобы взять следующий.       — Максимально хреново, — соглашается он неохотно и отлипает от своего занятия. Пока Хаджиме смотрит на него обеспокоенным взглядом, сосредоточиться не выйдет в принципе. — А ты?       Нагито осторожно поднимает брови, намекая на подозрительную книжку в стикерах. Грëбаные кролики смотрят в душу, наверняка угарая над их нестабильным положением.       — Верёвку намыливаю.       — А-а, — понятливо тянет Нагито и позволяет себе забыть о напряжении в последние дни. — Тогда предлагаю заняться этим вместе.       Хаджиме кисло морщится и грустно вздыхает, смиряясь с неизбежным. Либо он сессию, либо она его. Они молчаливо заседают за столом в столовой ещё некоторое время. Хаджиме старается вникнуть в бессмысленный текст, который необходимо пересказать наизусть, а при выходе из аудитории навсегда забыть. Он старается не слишком сильно стискивать чужую книжку, хотя внутри настойчиво скребëтся желание сжечь её и утопить одновременно.       Нагито почему-то больше не возвращается к мозговыносящему чертежу архитектурного наследия (если такие вообще существует — Хаджиме думает, что подобное человек неспособен нарисовать ни в здравом уме, ни в твёрдой памяти). Он лениво скользит тëмными от усталости глазами по многочисленным студентам, иногда пытается прочитать материал у Хаджиме, но быстро передумывает: у самого нерасторопные мысли движутся в каком-то нерадостном направлении — к повторению конспектов.       — А где девочки? — спрашивает Нагито, когда Хаджиме в абсолютном ахуе закрывает книжку.       — Чиаки попросила пока что не отвлекать её, — говорит он, прикрывая глаза. — Ибуки сдала всё досрочно, у неё в этом году практика в другом городе в качестве помощника в музыкальной школе.       — О? — Нагито на мгновение останавливается, обращая удивлëнный взгляд на спокойного Хаджиме, у которого, вопреки умиротворëнному лицу, крепко сжата челюсть. — Не знал, что Ибуки уехала.       — В этом году впервые, так что без неё лето будет не таким, как прошлое. — Хаджиме потëр глаза, выражая этим все эмоции разом — и апатию, которая затекала в грудь смолой, и безысходность, и растерянность. Словно Хаджиме и вправду раздумывал над идеей забросить подготовку и отоспаться. — Ладно, как-нибудь разберёмся.       — А что вы делали прошлым летом?       Тут Хаджиме должен был выпрямиться, взглянуть на него как-то по-особенному и рассказать отличную историю про типичное лето, приправленное побегами от полиции и гулянками до рассвета.       Однако в реальности всё оказывается чуть лучше. Хаджиме ждёт, пока Нагито упакует свои манатки, а потом они идут вдоль здания, желая прогулять пары.       — Блядовали по лесам и заброшкам.       — Впечатляюще.       Хаджиме кивает, тормозит у развилки и с ухмылкой мотает головой. Нагито, видимо, не знает, как ещё выразить свои чувства от полученной информации, поэтому неловко мнëтся рядом, надеясь, что разговор завершится раньше, чем он попытается ухудшить положение.       — А ты?       Нагито дëргает плечом и нервно стучит пальцем по ремешку сумки. Хаджиме надеется услышать что-то из разряда «гулял в одиночестве и смотрел аниме до утра», но настоящий ответ обескураживает сильнее.       — Сначала готовился к вступительным, а потом дома лежал в основном.       — Ты всё больше меня удивляешь, — поджимая губы, Хаджиме как-то расстроенно хлопает Нагито по плечу на прощание. — Давай, удачи.       — Я вскроюсь карандашами! — кричит Нагито ему вслед, надеясь продлить их диалог и не завершать его настолько неловко.       — Окей, — кидает Хаджиме, оборачиваясь. — Только видео мне скинь потом.

***

      Вторая их встреча происходит в том же самом месте. Только в этот раз Нагито выглядит более обречëнным и подавленным. Он с пустым лицом рассматривал готовый чертёж, пока его дрожащие руки перебирали баночки с краской.       — А знаешь, — Хаджиме осторожно садится рядом отчего Нагито заметно вздрагивает, поднимая красные глаза, — переводись к нам на политологию.       — Чтобы занять ещё одно место в курилке?       Хаджиме согласно мотает головой и опускает глаза в работу Нагито. На холсте живёт обычный японский город, залитый летним дождём. Чёрные силуэты людей и зонтов меркнут на фоне светофоров и биллбордов, здания мрачно возвышаются над размытой улицей. Нагито тщательно подбирает цвет для отражения света фар на витрине, но в его профессиональных движениях сквозит что-то настолько убитое и агрессивное, что Хаджиме замирает, всматриваясь в его трясущиеся пальцы.       Нагито нервничает больше обычного. Не только из-за страха испортить такую красоту, но и потому, что усталость плотно вгрызается в тело, старательно маячит перед глазами, вызывая злость. А та беспорядочным комком вертится от одной мысли к другой, накапливая свою мощь. Нагито безумно устал, и прорисовка мелких деталей — самых тяжёлых в этой картине — подаёт импульс. Окончательный.       Неправильно подобранный цвет уродливо ложится на картину, и Нагито вздрагивает, поднимает беспомощный взгляд, по которому становится понятно — всем пизда.       — Нагито, никто не заметит, — утешает Хаджиме, пока тот агрессивно трëт пальцем холст, ожидая чуда. — Не заставят же тебя всё это перерисовывать…       — Заставят, — глухо перебивает он и с тупой болью в глазах поджимает губы.       Хаджиме давно бы разгромил всё в округе, если бы то, на чем он работал днями, оказалось испорчено по собственной же невнимательности. Нагито держится, хотя его кадык периодически двигается, будто в горле стоит острая кость.       — Это не стоит твоих нервов, — пытается подбодрить Хаджиме, натянуто улыбнувшись.       — Стоит.       Ну вот и поговорили. Хаджиме отчасти понимает, в каких условиях воспитывали Нагито. Никаких запретов на обычные вещи, почти отсутствие строгости или конфликтов, в целом, любящая семья. Но из-за астмы, скорее всего, Нагито помешался на одиночестве (когда-то он рассказывал, что отстранил от себя всех, чтобы не провоцировать триггеры). А что делать человеку, запертому от цивилизации?       Только учиться. И набивать себя комплекс отличника с нездоровым перфекционизмом.       Хаджиме неоднократно отмечает, что Нагито не радуется полученным зачëтам. И объясняет это простым «я мог сделать лучше».       — Но ты получил зачёт. Результат один и тот же, — непонимающе хмурится Хаджиме, уставившись в бледное лицо, покрытое сеткой бирюзовых вен, которые будто сверкают фосфорическим светом. — Или?..       — Или, — соглашается Нагито, отводя взгляд. — Мог лучше зарекомендовать себя.       Хаджиме хочет ему помочь. Хотя бы для начала научить расслабляться и видеть грани между стараниями и ненормальной нагрузкой, от которой лучше никому не станет. Нагито и сам тянется к чему-то безрассудному, хотя и упорно давит в себе подобные желания. На крышу больше не суëтся, разговор про увлечение Хаджиме не начинает. Непонятно, чем он занимается вне университета. Повезёт, если клеит гроб из испорченных чертежей.       Нагито выглядит так, будто готов уверовать в бога, в чупакабру и даже в зелёных инопланетян с Нибиру. Хаджиме, впрочем, не далеко от него ушёл, поэтому располагается рядом и, не стесняясь, тычит под возмущëнное шипение в тень человека на холсте.       — Хуета.       — Схуяли?!       — Потому что оно тебе ебёт мозг, — грубо отзывается Хаджиме и бедром толкает Нагито вдоль скамьи, а сам садится за картину. Серые глаза недоверчиво взирают то на быстрые руки, то на баночки с недешëвой краской, которые он заранее отодвигает подальше. — Вот скажи мне, что здесь может не понравиться?       Нагито сжимает губы. Раздражение потихоньку тает, а колючая проволока вокруг шеи растягивается. Истерика решает его пощадить.       — Всё.       — Конкретнее, — давит Хаджиме с определённой целью.       Нагито ещё больше бесится, дëргая ногой.       — Я добавил цвет слоновой кости вместо дымчато-белого.       В качестве доказательства к Хаджиме пододвигается палитра с множеством оттенков. Нагито тычит в два совершенно идентичных, на взгляд политолога, цвета. А серые глаза искрят отчаянием. У Хаджиме дëргается веко.       — Понятно, твои архитектурные приколы мне непонятны, — подытоживает Хаджиме с неловким смешком. — Тебя беспокоит только этот цвет?       — Нет.       — Что-то ещё?       — Всё.       Ну вот опять. По второму кругу. Хаджиме убирает руку от работы, чем заслуживает расслабленный вздох. Видимо, Нагито чересчур переживал за вещь, которая вытрепала его нервы и скрутила их плоскогубцами.       — Ты смотришь не как студент архитектурного, — наконец заговаривает Нагито без прежней натянутости в звенящем голосе. — Поэтому не видишь разницы.       — Я тебе сейчас сборник по международному праву скормлю, — мрачно комментирует Хаджиме, оборачиваясь к уставшему лицу.       — Я не хочу есть.       — Перехочешь.       — Но…       — Да знаю, — смеётся Хаджиме и уступает место обратно, пока Нагито не вцепился ему в шею за близкое нахождение к картине. — Ни одна вещь в этой жизни не стоит твоих нервов. Помни об этом.       Нагито механически кивает пару раз, вновь возвращаясь к работе. Теперь он реже хмурится, сосредоточенно оценивает полученный цвет, когда смешивает по-прежнему одинаковые оттенки, не трясётся от злобы и не производит впечатление человека, который пойдёт вешаться от бессилия с минуты на минуту.       — А ты чем займëшься? — тихо интересуется Нагито, напряжëнно обводя контур чëрного («Нет, Хаджиме, он не только чёрный!») здания.       Он и вправду ничего не делает, хотя первый экзамен подобрался к нему вплотную с битой наперевес. Стоит позади, отсчитывает время, чтобы ебануть в последний момент.       — Была одна идея.       — Окей гугл, как подготовиться к сессии за пять минут в домашних условиях?       — Ну типа.       Нагито усмехается и откладывает кисточку, заменяя её другой. Та явно тоньше и кладёт краску чистыми мазками.       — И всё же?       — Показать? — глаза Хаджиме недобро блестят, чем повышают тревожность Нагито на отметку выше. — Тебе понравится.       — Когда ты так говоришь, обычно мы попадаем в полнейший пиздец.       — Резонно, но в этот раз всё будет куда безопаснее, — уверяет Хаджиме с мягкой улыбкой.       Нагито со вздохом соглашается.

***

      — Ничерта не безопасно! — орёт он Хаджиме, который, расставив руки в стороны, намеренно выëбисто ходит по шатающимся турникам. — Слезай!       — Почему? — он резко тормозит, отчего у Нагито неприятно замирает сердце. Он бледнеет на пару тонов и вдыхает громче обычного. — Всё в порядке.       — Ты предупреждай, если захочешь сломать себе шею, — Нагито подходит вплотную и кружит рядом с шустрым Хаджиме, успокаивая себя мнимым чувством защиты.       Эта черта характера далеко не позитивная. Если вообще считается частью Нагито, а не какой-нибудь развитой болячки. Он не страхует, не держит — просто находится рядом, выслеживая объект наблюдения. Словно под его пристальным взором всё пройдёт хорошо. Хаджиме вначале думал, что Нагито совершает подобные вещи под предлогом заботы, однако причины кроются где-то глубже.       Либо Нагито любит нездоровый контроль, либо он и вправду боится каких-то нелепых исходов.       Да и к тому же, как он поможет Хаджиме, если тому вздумается сломать себе кости?       — Всё будет нормально, — убеждает он, без страха ныряя вниз. Хаджиме зависает над землëй, удерживая себя ногами за турник, и обращает внимание на серого от испуга Нагито. Их лица не на одном уровне, поэтому он присаживается, чтобы в отместку оттянуть щëку Хаджиме в сторону. — За что?       — За дело, — шипит Нагито с гневно распахнутыми глазами. В них полыхает тревога и паника. — Чтобы ещё раз такие приколы проворачивал, — предупреждает он и грубо дëргает кожу, отпуская.       — Понял, принял, — вопит Хаджиме, едва не падая вниз от боли, отдающей в челюсть.       Нагито трëт предплечья, падает на скамейку и враждебно взирает на улыбающегося Хаджиме. Тот бесстрашно сидит на перекладине и машет ногами. Золотые глаза с лукавством смотрят в серые.       — Ублюдок, — добавляет Нагито, почëсывая внутреннюю сторону ладони.       — И ты чудо, — возвращает комплимент Хаджиме и рывком подтягивается.       Нагито незаметно достаёт ингалятор. В груди неприятно тяжело, ком скребëтся о рëбра и лёгкие, затягивает их в плотную вату, и он ощущает знакомое удушье. Пока ситуация не достигла похорон, Нагито быстро смотрит на отвлëкшегося Хаджиме и нажимает на кнопку.       Хотя бы не закашлялся и не подавился. Ожидая, когда приступ схлынет, Нагито панически перебирает сумку в поисках обычного карандаша и блокнота.       Хаджиме иногда кидает взгляд в его сторону, проверяя, не сбежал ли Нагито. А тот в ответ, чувствуя необходимость в контроле, тревожно оглядывает широкую спину то прыгающего, то сидящего, то висящего Хаджиме.       Из-за дрожащих рук набросок получается максимально ужасным, кривым и, учитывая обстоятельства, смешным до икоты. Нагито хохочет, отбрасывая вещи, сгибается в коленях и закрывает рот руками. Хаджиме настороженно оборачивается, надеясь, что сидящий и вздрагивающий в судорогах Нагито не отъехал звенящей крышей.       — Что тебя так рассмешило? — улыбаясь, Хаджиме ради любопытства спрыгивает вниз, стискивая зубы из-за неправильного приземления. Он медленно подходит к нему и садится рядом, смотря на трясущиеся плечи. — Колобок повесился?       Новый взрыв смеха, похожий на предсмертные вопли чайки, оглушает Хаджиме, и он шире улыбается.       — Только не колобок.       На коленях Хаджиме оказывается рисунок. На котором изображëн он с ахуевшим лицом. В петле. И с подписью «здоровья погибшим».       Теперь к задыхающемуся смеху прибавляется истерический.

***

      — Салат невкусный, — мямлит Нагито, сонно пялясь в свою чашку.       — Надеюсь, мы отравимся, — кивает Хаджиме. — Иначе я умру.       — Ты так и так умрёшь.       — Второй способ более болезненный.       Хаджиме не видит текст перед собой. Лишь чëрные пятна, какие-то бессмысленные термины. Ему вообще тошно до болезненных всполохов отчаяния в груди. Это состояние было отвратительно: тело внезапно схватывал жар, взращивал агрессию на своё бессилие и невозможность отложить ненавистное занятие до победного. Победное настало — прямо сейчас, собственно.       Хаджиме неоднократно подмечал, что в последнее время сделался чересчур напряжëнным. Обычно на сессиях он шёл сдавать самым первым, учил материал прямо перед сдачей, выкручивался лишь чудом, демонстрируя прямой (и не очень) похуизм.       Глядя на Нагито, Хаджиме даже не мог представить, как он живёт в постоянной панике и тревоге. По лицу видно, что расслабиться он не сможет даже в гробу.       Хаджиме уже оценил все прелести своего нахождения в замкнутом круге и может отметить одну занимательную вещь: это надоедает. Быстро, стремительно.       Но он молчит, не пытаясь влезать в голову Нагито. Тот выглядит замученным и уставшим, однако продолжает сухими губами шептать материал, который уложил в голове уже давным-давно. Рядом с ним покоится серый тубус, который Нагито периодически притискивает ближе к себе, словно он пропадёт, если его не проверить в сотый раз за полчаса.       Всё-таки архитектурный не лучший выбор для человека, кто недавно создавал немыслимый шедевр со страдальческим лицом. Направить бы эти навыки в правильную сторону, чтобы Нагито не тошнило от одного вида акрила, ластиков и резака. И вновь противоречивое но. Нагито не нуждается в комментариях по поводу его учёбы, не нуждается в принципе в пресловутой помощи. Он упрямый и тревожный человек: не изменит своей стабильности даже в угоду лучшей жизни.       Хаджиме вздохнул, возвращаясь к самому началу страницы. Вновь задумался и пропустил весь текст.       — Короче, я скажу, что обосрался, и меня отпустят с экзамена. — Пробубнил Хаджимэ, сдаваясь.       — Думаешь, прокатит? — скептично поинтересовался Нагито, готовясь заржать.       — Так я обосрусь.       Нагито всё же скатился под стол с воплями.

***

      Нагито выходит бледный, изнемождëнный и дрожащий от уходящего адреналина. Его руки подрагивают, удерживая массивную в данный момент сумку и безумно тяжёлый тубус. Тот пуст, но тянет куда-то вниз, сквозь землю. Нагито вызвался первым, чтобы не откладывать похороны. Перед смертью не надышишься. И отвечал ужасно глупо, забыв, как формулировать предложения в слова. В целом, одни почерневшие синяки на бумажно-белом свидетельствовали о том, что он прямо сейчас отъедет в дальнее странствие от компании «Кукуха-трэвел».       В зачётке забавно красовался высший балл. Одногруппники опять закатили глаза, когда Нагито покинул аудиторию растерянным и напуганным. А оценка… да чёрт с ней, крупное везение ещё никто не отменял.       Однако не успело подобие радости схлынуть с серого лица, как его нашла Чиаки. Удивительно бодрая, но с поджатыми губами и чем-то тяжёлым во взгляде.       — Привет, — она подошла вплотную, подняла голову и неловко улыбнулась. — Выглядишь нездорово.       Нагито согласно, устало закивал, еле совладав со своим телом.       — Градостроительство никого не щадит.       — Звучит ужасно, — улыбнулась Чиаки и, не говоря ни слова, медленно повела Нагито в неизвестном направлении.       Нагито был настолько измучен, что не сразу заметил, что его куда-то тащат.       — На практике ещё хуже.       Чиаки сочувственно похлопала его по плечу и стеснительно обхватила ручки рюкзака, подтягивая его за спиной.       — Тут дело такое.       — Да?       — Хаджиме верёвку намыливает.       — Он это делает вроде всю неделю, — задумчиво пробормотал Нагито и широко зевнул в сторону, прикрываясь локтëм. — Или там совсем всё плохо?       — Плохо.       — О-о, — удивлённо протянул Нагито, скривив губы в подобии изумления. — Тогда пойдём, хочу лично посмотреть.       Чиаки резво подорвалась и ускорилась. Нагито подметил, какой беспокойной она становилась, когда дело касалось Хаджиме. И со стороны это выглядело до ужаса тепло и уютно. Такая смена в спокойном характере значила очень много. Чиаки действительно дорожила их дружбой, хоть и выглядела равнодушной, когда Хаджиме с отчаянием размахивал огромными сборниками по английскому и — почему-то — юриспруденции, которая странным образом оказалась на их факультете.       Хаджиме стоял перед аудиторией, напряжëнно хмурился, уткнувшись в тонну листов. Нагито оказался перед ним, перекрыл обзор на материал, от которого Хаджиме передëргивало до судорог в плечах.       — Ну как успехи?       — Не поверишь, но успешно, — устало улыбнулся Хаджиме и, заметив Чиаки, подмигнул ей. — Сдали?       — Автоматы, — горделиво поделилась она, приняв искренние овации от них двоих. Хаджиме, правда, пришлось зажимать бумаги подмышкой. — А ты когда идёшь?       — Последний.       — И не лень тебе оставаться допоздна тут? — протянул Нагито, окинув взглядом кислые лица одногруппников Хаджиме.       — И это я слышу от человека, который идёт сдавать зачёты первым?       — Ну было дело, — неохотно улыбнулся Нагито, чувствуя уходящее напряжение в теле. — Я сдал, кстати.       — Не сомневался в тебе.       — На отлично, да? — уточнила Чиаки, оторвавшись от телефона. — Иной ответ я не приму, кстати.       — Я настолько предсказуем? — Нагито приподнял бровь, сжимаясь от двух пристальных взглядов, в которых читалось «да». — Так, ладно, это был риторический вопрос.       Хаджиме закатил глаза и вернулся к заучиванию билетов.       — А вы чего пришли-то?       Нагито сбросил рюкзак и тубус на диван, когда с него исчезло два студента, и облегчëнно откинулся назад, прикрывая глаза.       Чиаки заправила прядь пушистых волос и смущëнно выдала:       — Тебя хоронить пришли.       Её взгляд радостно скользил по экрану телефона. Видимо, ей писал кто-то весьма интересный.       — Я буду вам признателен, если на надгробии вы напишите «миром неизменно правят смерть и тлен, лишь одно нетленно — полиэтилен».       — Экологи вроде в соседнем корпусе, — с сомнением протянула Чиаки, пока Нагито согнулся в хохоте, напоминая своей позой креветку.       Хаджиме сухо усмехнулся, помотал головой и на секунду дëрнул щекой, заметив подрагивающие руки Нагито с яркими синими венами на них. С ним явно не всё в порядке, но он держится, пусть и неестественно. Они поговорят об этом, когда Хаджиме раскопает свою могилу.

***

      — Прежде чем войти, — Нагито смотрит в массивную чёрную дверь, сжимая ручку двери до ярко-белых костяшек, и чувствует любопытные взгляды ему в макушку, — не удивляйтесь, что не прибрано. Я не планировал вас звать, ну и вот.       Хаджиме беззаботно машет рукой, подталкивая Чиаки успокоить мельтешащего от волнения Нагито. Та монотонно кивает и лениво подтверждает жест Хаджиме:       — Ничего страшного.       — Верно, — успокаивающе улыбается Хаджиме, смотря в серые беспокойные глаза. — Не может же у тебя быть…       Дверь распахивается, и на них тут же бросается ледяной воздух из работающего кондиционера. Хаджиме в диссонансе замолкает, разглядывая усыпанный всяким хламом пол: чертежи, чистые ватманы, незаконченные картины (где-то вновь ночной город, красивое озеро в зелени лета, сады Семирамиды, от которых у Хаджиме побежали мурашки вдоль плеч), стружки карандашей, раскиданных по всей комнате, испачканные кисточки, баночки краски, палитры в пëстрых и грязных цветах. На потолке что-то прилипло, подоконник отживает последние мгновения под тяжестью полусдохших растений и книг вплоть до середины скрытого за жалюзи окна. Шкаф распахнут, а из него будто тянет щупальца мятая одежда: в основном тёмных и болотных оттенков. Бесконечные кружки, наверняка присохшие к поверхности стола, разноцветной шеренгой красуются перед ошарашенными взглядами Чиаки и Хаджиме.       Банки энергетиков, выполняющие роль стены, возвышаются нестройной кучей где-то в углу. От их ядовитых оттенков неприятно зудит в глазах. Кровать похожа на дорогу, только та почище однозначно.       — …настолько срач, — изумлëнно заканчивает Хаджиме, распахнув глаза.       Он-то думал, что понятие «у меня не прибрано» равняется «дом блестит от чистоты», потому что все друзья, с которыми он когда-либо контактировал, жили именно по такому принципу. А в итоге их комнаты тошнотворно блестели, как в больнице.       Одно сплошное наебало.       Хаджиме и Чиаки неловко переступают порог, едва не наступив на подозрительный мокрый комок бумаги.       Могло быть… и хуже. Хотя это удивило Хаджиме до нервной улыбки. От Нагито можно ожидать чего угодно, и подобный срач — лишь подтверждение того, насколько сильно у него продувает голову.       — Наступите на что-то на полу — уебу, — холодным, могильным голосом предупреждает он, полыхнув неприятно ледяным взглядом.       — А если не на полу? — интересуется Чиаки, доходя до дивана.       На нём свален странный ком из одежды и мусора. Нагито сгребает его, покачивается, пока выпрямляется, и перетаскивает его на кресло, проседающее под другими подозрительными вещами.       — Удачи сломать шею, — улыбается Нагито, заметив любопытный взгляд Чиаки в сторону его умирающей клумбы на подоконнике.       — Можно я их полью? — Чиаки аккуратно подходит ближе, с сожалением разглядывает недешëвые цветы, увядающие от засухи, чьи листья едва колышутся от кондиционера.       Нагито кивает, съеживается, подумав, что ему всё же стыдно за такое состояние квартиры, но машет головой. Теперь у него, вроде как, имеется время, чтобы разобраться с полугодовым завалом. Хаджиме задумчиво изучает комнату, теперь сопоставляя шум в ночное время и относительно живого Нагито. Жить одному, конечно, здорово, но не тогда, когда ты доводишь свою жизнь до такого кошмара. Хаджиме не осуждает его, понимая, что обычный человек не довёл бы до такого.       Значит, что-то подтолкнуло Нагито к этому.       И слово «архитектурный» сюда не вписывается ни по каким критериям.       Чиаки возвращается с двумя бокалами воды и заботливо поливает цветы, пока Нагито очищает стол. Хаджиме потирает глаза, скользя ленивым взглядом по полу и подмечая множество деталей.       Нагито рисовал не только одно из Чудес света, но ещё и амфитеатр, какие-то колонны и пирамиды. Те были настолько чëткими, что Хаджиме каждый раз задерживался на них дольше необходимого, подмечая то, с каким терпением их рисовали.       Чиаки бросает свой рюкзак под ноги Нагито и уходит, чтобы наполнить бокалы. Нагито молчит, стискивает зубы до ярко выраженной линии челюсти. Им обоим неловко.       — Не знал, что ты рисовал античные времена, — Хаджиме кивает в сторону хаотично разбросанных ватманов.       Нагито как-то печально выдавливает улыбку, не удостоив работы взглядом. Что-то тёмное сквозит в этих пренебрежительных жестах.       — На истории сказали нарисовать что-нибудь из этой темы, раз уж мы архитектурный факультет. Преподаватель не особо хотел возиться с нами во время сессии, поэтому пообещал автомат за это, — он небрежно указывает в сторону чертежей и картин.       — Ты так много нарисовал, — неопределённо протягивает Хаджиме, намекая продолжать диалог.       Чиаки незаметной тенью передвигается к цветам с безмятежным лицом. Она вслушивается в разговор, но не вмешивается, нежно оглаживает опадающие лепестки и думает о чём-то своём.       — Я всё никак не мог определиться с темой.       Нагито отворачивается, забрасывает рюкзак на стол и выгружает суши, пиццу, несколько пачек риса с овощами и что-то из газировки. Знай Хаджиме раньше, что у него тут персональная стена из банок, не позволил бы купить литр энергетика. Чиаки тоже время от времени их употребляла, но явно не в таком количестве. Это выглядит жутко.       — И рисовал много вариантов. В итоге ничего не понравилось.       Хаджиме осторожно подходит к чертежу с колоннами, исследует глазами резкие линии и не может понять, почему Нагито настолько придирчив к себе. Словно любое, что выходит из-под его руки, автоматически записывается в провальное. Он внимательным цепким взглядом смотрит на руки Хаджиме. Контролирует. Чтобы пресечь в случае неприятных ситуаций. Чиаки громко вздыхает, ставит стаканы на рабочий стол, задвигая их дальше, чтобы в случае чего Нагито не опрокинул их. Она боковым зрением следит за напряжëнным Нагито, что беспокойно кривит губы и задирает руки. Хаджиме сбоку тоже как-то потерянно разглядывает бардак, в котором можно, наверно, отыскать лютый пиздец.       — Нагито, — она встречается с ним взглядом и мягко улыбается. — Ты красиво рисуешь.       Нагито следит за светлыми глазами, которые без стеснения рассматривают неудачные наброски. Ему хочется побиться башкой об стену: надо было убрать, спрятать и никогда-никогда не демонстрировать что-то настолько ужасное.       — А ты не мог бы нарисовать меня?       Нагито выжидающе молчит, думая, что Чиаки что-то добавит. Однако она по-прежнему странно смотрит то на него, то на задумчивого Хаджиме, и едва улыбается.       — Хорошо.       Нагито ловко выхватывает из хлама карандаши и удивительно ровный лист, а потом удаляется куда-то вглубь квартиры. Атмосфера сочится терпкостью с его уходом. Хаджиме бесстрашно, словно не его утопят в ванне, приближается к самому интересному: на стене закреплена картина. На ней полыхает красный огонь, сжирающий чëрные сгнившие здания. Хаджиме разбирает хаотично двигающиеся силуэты с белыми масками, напоминающие театральные, только в неровном жутком свете они кажутся зловещим сосредоточием чего-то ужасного.       — Для меня Нагито тоже рисовал, — почти шëпотом говорит Хаджиме, осторожно касаясь блеклого солнца, что в копоти и дыму висит бесформенной грязной тарелкой.       Чиаки не отвечает, но он знает, что она слушает. Слышит. Восхищается точно так же до восторга в груди.       — Я назвал её «Трагедия», — Нагито бесшумно появляется сзади. Хаджиме ощутимо вздрагивает, быстро отдëрнув ладонь от холста. Чужой взгляд кажется туманным и далëким, устремлëнным прямо в сердце картины. — Мне когда-то приснился странный сон. Он был настолько реален, что этот фрагмент я решил запечатлеть.       — У меня даже слов не хватает, чтобы выразить свои чувства, — Хаджиме под пристальным цепким взглядом всё же касается фигуры с встрëпанными чëрными волосами — она ярче всех выделяется в анархическом замесе. Алые глаза всматриваются в душу и льдом забираются в сжатые лёгкие.       Нагито забавно качает головой, не соглашаясь с его словами. Он протягивает Чиаки обещанный рисунок, и она, смотря на него, смущëнно поднимает светлые глаза.       — Вау. Спасибо.       Хаджиме тоже приближается к ним, чтобы рассмотреть лист. И тут же возмущëнно вопит:       — Это чё за подстава?       — Схуяли? — заводится Нагито и сильно щурится, угрожающе сдвигая брови. — Почему ты меня повесил?       Нагито вспоминает тот рисунок у турников, и губы у него истерически дрожат. Чиаки наблюдает за ними с отстранённым весельем, благоразумно спрятав чудесный рисунок, который она обязательно повесит над рабочим столом.       — Потому что заслужил, — кривится Нагито и, сцепив руки за спиной, важно дополняет: — Считай это акцией невиданной щедростью: я поделился собственной верëвкой!       Хаджиме всё ещё смотрит на него с игривыми искрами, которые он старается задавить под наигранное возмущение.       — Верёвки очень дорогие, — кивает Чиаки и дружелюбно машет ладонью на два резких взгляда в свою сторону.       На их плечи осело ощущение, что они уже давно одни в комнате. Что Чиаки исчезла, ушла, оставив их вдвоём в беспорядочном хламе, бумагах, со страшной картиной, от которой что-то неприятно скребëтся в висках. Хаджиме удерживается от громкого вздоха и окончательно разрушает наваждение.       И таким образом они начали отмечать похороны (закрытую сессию). Сначала Хаджиме стремится очистить небольшое пространство для их посиделок, но ему угрожающе машут резаком и — он видит даже издалека — наточенным карандашом. Тот нихрена не мягкий. И точно может проткнуть ему ладонь, если Хаджиме вздумает прикоснуться к святыне пыльной комнаты.       Пока они возятся, телефон Хаджиме начинает разрывать мелодия из ГТА. Чиаки не удивляется. Нагито ахуевает.       — Ибуки звонит, — Хаджиме включает камеру и машет улыбчивой подруге. — Привет.       — О, ты не умер, — Ибуки откидывается на стенку и щурится с лучей солнца. — Ну как там дела?       — Привет, Ибуки, — Чиаки суëт руку в кадр и приветственно машет, заставляя Нагито поступить так же. — Мы сессию закрыли.       — Даже Хаджиме?       — Эй!       — Да я сам в шоке, — Нагито влезает в кадр и прикладывает ладонь к сердцу. — Это надо увековечить.       — Сиди, — Хаджиме дëргает его к себе, и Нагито валится сначала к нему на колени, а потом скатывается на пол под хохот Чиаки. — Вернее, лежи.       Нагито потирает бедро и снизу вверх сверлит самодовольное лицо Хаджиме.       — Что там случилось? — Ибуки старательно выглядывает, но кроме весёлого блеска в чужих глазах ничего не видит.       — Нагито отдыхает, — кратко поясняет Чиаки и выхватывает телефон, быстро удаляясь в коридор. — Я на минутку!       — Пиздец котëнку, — шипит Нагито с пола и хватается за чужую голень, дëргая её на себя.       — Ну и что ты делаешь? — спокойно интересуется Хаджиме. Он вздëргивает бровь и смеётся одними глазами с взъерошенного Нагито, растянувшегося на полу.       — Тащу тебя на дно.       — Социальное?       — Эволюционное.       — Сессии не придётся сдавать, — удовлетворëнно кивает Хаджиме, поджимая губы. — Вставай.       — Подними меня. — Нагито требовательно дëргает его за ногу, впиваясь в неё короткими ногтями.       Хаджиме усмехается и даже не шевелится, чтобы помочь бедным и обездоленным на первой ступени эволюции.       — Там со дна стучат, — продолжает Нагито, прижимаясь ухом к полу. — Тебя вызывают.       — Так ты уже на дне.       Их взгляды встречаются: беспокойное веселье и насмешливая мягкость. Два противоречия, что выжигаются приятным теплом в рëбрах у сердца.       — У дна ещё есть дно.       — Философия — это не твоё, — Хаджиме снисходительно протягивает ладонь, и, когда чувствует крепкую хватку, подтягивает Нагито к себе.       — Не надо быть философом, чтобы быть им.       — Чë?       — Не знаю.       Нагито устраивается рядом с ним и откидывает голову на спинку дивана. Они некоторое время сидят в обволакивающей тишине, напоминающей уютное раннее утро на безлюдной улице, и прислушиваются к тихому разговору Чиаки с Ибуки.       — Чиаки, — зовёт Хаджиме, когда успевает по десятому кругу просмотреть все чертежи и картины, лежащие на поверхности. — Ты где там?       — Я здесь, — Чиаки появляется из сумрачного коридора и поворачивает экран телефона к ним. Ибуки вновь машет им, уже сидя с гитарой. — Я уговорила нам сыграть.       Ибуки любит играть, не расстаëтся с гитарой почти никогда — Нагито сперва думает, что это связано с её особой любовью к музыке и к факультету, однако потом начинает замечать, что она почти никогда даже не дёргает струны в присутствии кого-либо.       Хаджиме как-то просвещает его, что она играет на широкую публику более охотно, потому что там незнакомые ей люди, о мнении которых она совсем не волнуется. А вот друзья… друзья это другое.       — Как ты её уговорила? — почти бесшумно спрашивает Хаджиме, отдавая телефон Нагито, что довольно расселся посередине дивана.       Чиаки загадочно смотрит на него, не моргая. В её лице Хаджиме различает какую-то тайну, которой она явно не собирается делиться за просто так.       Нагито отводит телефон чуть подальше, чтобы Ибуки могла видеть каждого из них. Хаджиме возится сбоку так активно, что попадает локтëм в рëбра. Нагито искусственно улыбается, склоняет голову к его уху и, продолжая смотреть на Ибуки, сквозь зубы говорит:       — Могу посоветовать средство от глистов.       — В смысле? — Хаджиме удивлëнно оборачивается к нему.       — Будешь ëрзать — надену на башку моё ведро, — он ногой указывает в сторону своей угрозы, а потом отодвигается, начиная вникать в монолог Ибуки.       Хаджиме мстительно улыбается.       Ибуки играет и вправду красиво: как-то ярче, с большей любовью и трепетом — потому что старается для близких людей. Её израненные пальцы в быстром темпе перебирают аккорды на грифе, а вторая рука почти неуловимо ударяет по струнам, создавая глубокий и резкий звук. Когда она заканчивает играть, Чиаки одаривает её овациями.       — Милая, это прекрасно.       — Круто, Ибуки, — хвалит Хаджиме, тыкая терпеливого Нагито стопой в голень. — Ты молодец.       — Играешь что-то из нового? — глаза Нагито, как и его голос, остаются спокойными, но Хаджиме чувствует, что ему наступает беспросветная пизда. — Не слышал от тебя эту песню на день открытых дверей.       Ибуки изящно облокачивается на гитару и подмигивает.       — На практике научили, пока помогала.       — Кстати, да, как там дела?       — Да ничего особенного. Два раза в неделю практикуюсь с учителями, а в основном настраиваю инструменты и слежу за учениками.       — Ну тебе самой нравится же? — Нагито дружелюбно улыбается, когда впивается ногтями в чужое предплечье. — Выглядишь счастливой.       — Это как посмотреть, — неопределённо кивает она и, бережно придерживая гитару, откладывает её. — Жаль, что этим летом мы не встретимся.       — У нас впереди ещё несколько лет, — успокаивает её Чиаки. Она краем глаза замечает чужую возню, но не придаëт этому значение, смотря исключительно на подругу. — Обязательно нагоним.       — Верно, — Ибуки расстроенно поджимает губы и печально добавляет: — Мне уже пора. Позвоню, когда освобожусь.       — Конечно, солнышко, — Чиаки посылает ей воздушный поцелуй, и Ибуки весело хмыкает с этого.       — Пока, Ибуки, — синхронно прощаются Хаджиме с Нагито.       И тут же, стоит телефону выключиться, Хаджиме вскакивает и с громким ойканьем отпрыгивает назад.       — Ты ногти когда стриг в последний раз? — шипит он, потирая кожу с выраженными вдавленными полумесяцами.       — Я хотя бы их не грызу! — так же возмущается Нагито и в защитном жесте выставляет карандаш.       — Ты где его взял? — Хаджиме опасливо отодвигается и быстро водит глазами по подушкам, замечая там ещё парочку таких же. — Ебануться.       — Пиздануться, — Нагито тыкает в воздух карандашом, отчего Хаджиме дëргается.       — Я тут ощущаю себя третьей лишней, — замечает Чиаки со всей честностью в голосе.       — Да нет, — не отрываясь от разглядывания недовольного лица, Нагито миролюбиво опускает очередную причину, из-за которой можно вскрыться ложкой, и поворачивается к Чиаки. — Понимаешь, идиоты будут всегда.       — Долбоëбы тоже, — отзывается Хаджиме с другого конца комнаты.       — Тоже, — солидарно кивает Нагито. — А теперь убери ноги с моих чертежей, или я встану.       Хаджиме молниеносно опускает голову, бледнея на пару тонов. Он резво сходит с запятнанных листов и думает, что указать в завещании, чтобы уместилось в два предложения, пока его окончательно не похоронили. А писать придётся, судя по холодному взгляду, собственной кровью.

***

      Вечер обходится без кровопролития: Нагито всё ещё тщательно следит за каждым чужим движением, но не стремится сбросить тонны бумаги в случае малейшего нарушения.       Хаджиме любопытно до приятного покалывания в пальцах. Каждая мелочь в этой комнате: от подозрительных пятен подошв на потолке до непонятной лейки серобуромалинового цвета. Его охватывает иррациональный трепет, что приятным теплом ползëт по сосудам, разгоняя кровь. Хаджиме холодно до пузырчатых мурашек и сжатого горла, когда он неуверенно вглядывается в иллюстрацию мрачного кладбища, выглядывающего из сожëнного леса. И с тем же сожалением Хаджиме изучает портрет жуткой девушки, который был завален неудачными чертежами.       Её глаза лучатся самой смертью и похоронным весельем. Одной рукой она прижимает к себе медведя, а другой… другой у неё попросту нет. Хаджиме вздрагивает, касаясь красных подтëков, тянущиеся из её изуродованного плеча. При этом безымянная радостно вытягивает губы в безумную улыбку, не замечая отсутствующей конечности.       — Кто это? — вырывается у Хаджиме, когда у него ощутимо дрожит указательный палец.       Нагито отрывается от экрана телефона, в который он был погружён наравне с Чиаки, и, нахмурившись, подходит ближе.       — Сделаем вид, что это моё вольное желание, — Нагито отталкивает чужую ладонь и небрежно забрасывает хищное лицо ватманами. Ужас рассеивается, выплывая из комнаты угольным дымом.       Хаджиме загипнотизированно взирает на кучу испорченных листов, а потом передëргивает плечами, вычищая наваждение из затуманенного сознания.       — На, — Нагито напряжëнно впихивает ему пульт от телевизора и, натянуто улыбаясь, неловко возвращается обратно.       Хаджиме присаживается, и ему мерещится острый ледяной взгляд прямо в спину. Он осторожно оборачивается, пытаясь игнорировать одно неизменное знание: где-то в чертежах погребена безрукая незнакомка с плюшевым медведем. Однако там лишь Чиаки, которая сосредоточенно хмурится, и задумчивый Нагито — оба нервно, выжидающе таращатся в экран.       Хаджиме не знает, что он увидел. И, наверно, он хочет выдернуть этот кусок в своей жизни, чтобы с особой жестокостью сжечь, а останки захлопнуть в саркофаге.       …Через десять минут он злорадно смеëтся, исследуя историю просмотров с Ютуба.       — Это рекомендации! — Нагито в оправдание тычет во вкладку, доказывающую его слова.       Чиаки сзади сдерживает смех и на грани писка выдавливает:       — Мне теперь тоже интересно посмотреть, как избавиться от стояка.       — А тебе куда? — Нагито беспомощно оборачивается то к Хаджиме, чьё лицо напоминает чëрта из преисподней, то к Чиаки, которая добивает его одной улыбкой.       Чиаки красноречиво обводит ладонью свою ширинку — из-за неудобного положения она забавно топорщится, создавая очевидную иллюзию происходящего.       Хаджиме сзади наконец взрывается — и ржёт так издвательски, что получает по лбу декоративной подушкой.       — Ну и хрен с вами, — Нагито бросается к нему, чтобы отобрать пульт, но его идею рубят на корню.       Хаджиме высоко поднимает руку, отчего Нагито успевает подскочить на ноги и тут же падает с лёгкого пинка в колени. По итогу пульт забирает Чиаки, а Нагито безуспешно барахтается на смеющемся Хаджиме, который даёт подруге фору и сцепливает руки вокруг Нагито.       — Ну давай, давай, — он смотрит на Хаджиме под собой с обречëнной иронией и тусклым весельем. — Сломай мне кости.       — Почему?       — Да потому что твоей хваткой можно, сука, орехи колоть, — Нагито дëргается и, высвободив руку, кладёт ладонь на чужое лицо, начиная надавливать.       Хаджиме молниеносно разжимает объятия и сбрасывает Нагито с себя.       — Ну тебя, — обиженно тянет он, вновь падая на спину от неожиданности — над ним проносится пустая баночка краски.       Чиаки убегает недалеко: задумчиво листает видеоролики, игнорируя убийство на фоне.       — Крутой музыкальный вкус, — выносит она вердикт, нажимая на воспроизведение. — Я раньше слушала вокалоидов, — добавляет она под два резких взгляда.       Нагито искусственно улыбается и безжалостно высыпает на Хаджиме карандаши из огромной упаковки.       — Чиаки, меня хоронят, — Хаджиме ойкает с каждого хлопка на животе и, стряхнув аляпистые пятна, подрывается, чтобы сбить Нагито с ног.       — Соболезную, — сочувственно кивает она.       — Заслужил, — едко тянет Нагито и, вглядываясь в лукавые золотистые глаза над ним, грубо хватает щёки Хаджиме, стараясь не улыбаться слишком злобно.       — Ты ëбаный садист, — шипит Хаджиме, отцепив костлявые руки.       Нагито наконец встаёт и предусмотрительно отползает подальше, ощущая кипяток в лëгких. Ему кажется, что там течёт привычная сжигающая лава, означающая начало знакомого приступа.       — Не ëбаный вообще-то.       — Что?       — Что?       — Включу-ка я это, пока вы не начали решать, какие шторы пойдут под зелёные обои, — Чиаки бесцеремонно врубает на полную громкость музыку и падает на диван, растягиваясь во весь рост.       — Какое бескультурье, — Нагито прикладывает ладонь к сердцу, возводя глаза к потолку.       — Согласен, к зелёному подойдет жёлтый.       Хаджиме шипит с тычка в бок. Чиаки хохочет и, водрузив пульт к себе на живот, довольно потягивается, вслушиваясь в голос Мику.       …Когда временная драка — показательное избиение младенцев — прекращается, Чиаки уже спит, подогнув ноги. Пульт соскальзывает, но его падение в абсолютном анархическом хаосе в телевизоре почти не слышно. Нагито его выключает и заботливо укрывает Чиаки — та ëжится и зарывается в одеяло.       Хаджиме настороженно следит за всеми заботливыми действиями Нагито, иногда нервно поглядывая на темноту за окном. В столь мрачной квартире с завалами и жуткими картинами чувство постороннего пристального внимания увеличивается.       — Нагито, тут у тебя никто не умирал? — шепчет Хаджиме и ëжится с глубокого взгляда убийственных алых глаз. Те всё ещё, по ощущениям, слишком живые.       — Только я, а что? — Нагито материализуется сбоку и насмешливо выдыхает прямо в ухо: — Страшно?       — Не страшнее жизни, — покрываясь ледяными мурашками, лжëт Хаджиме.       — У меня предложение, — Нагито присаживается рядом. — Перерисовать тебя.       — А я надеялся на…       Он благоразумно замолкает под прожигающими серыми глазами, в которых пляшет нечто потустороннее и неземное. Притягательные звëзды, что светятся намного ярче, когда они пересекаются взглядами. — Не надейся, похороны дорогие.       — Да что мы всё про смерть-то, — Хаджиме возмущëнно вздыхает и с интересом смотрит на первые линии его лица на бумаге.       — Девяносто процентов наших разговоров состоят из чëрного юмора.       — А остальные десять?       — Из гейских шуток.       Хаджиме зависает и тихо смеётся.       — Справедливо.       Через время рука Нагито неестественно застывает, а он сам, стиснув карандаш, тихо говорит:       — У тебя очень приятные черты лица.       — Вау, ты умеешь делать комплименты, — Хаджиме вначале безмятежно улыбается, но вздрагивает, когда Нагито скашивает взгляд в его сторону.       Ртутные глаза изучающе скользят по побледневшему лицу, и по его губам ползëт ироничная усмешка. Напряжение вмиг охватывает их маленькое пространство, в котором, кажется, они существуют лишь вдвоём. Нет ни адского бардака, ни Чиаки, ни ужасно-великолепных картин.       Ничего, кроме лукавого взгляда и шумных шорохов бумаги. Ничего, кроме вьющихся волос и чуть покрасневшего уха.       Хаджиме панически ударяет себя по коленям и вскакивает, задавливая сладкую судорогу в горле — она, наэлектризованная, течёт мягким сладким соком, трескаясь искрящимися отростками где-то в рëбрах.       — Херня какая-то, — невнятно шепчет Нагито и, остервенело схватившись за бумагу, собирается её разорвать и сжечь до уродливого пепла.       Хаджиме успевает выдернуть рисунок и резво спрятать за спину. Нагито недобро сощуривается, впиваясь в него недовольным взглядом.       — Верни.       — Нет. Мне нравится. Ты прекрасно рисуешь, — за одну секунду выдаёт Хаджиме, бесстрашно отвечая не менее тяжёлым взглядом. — Я уже говорил об этом.       — Грëбаный льстец, — со вздохом шепчет Нагито и уязвлëнно отворачивается.       — Разве я не прав? — в тон ему отвечает Хаджиме и, удостоверившись в капитуляции, спокойно рассматривает свой портрет. На нём его улыбка ощущается мягкой и приятной, и от мысли, что в рисунок Нагито вкладывает нечто особенное, тепло расцветает светлое воодушевление. — От твоих картин мурашки. Особенно от той девушки.       Нагито странно увядает и, рассеянно перебирая карандаши, сдаëтся, приоткрывая рот, чтобы рассказать правду.       — Я не считаю это чем-то особенным.       — Я не буду спрашивать причины, по которым ты так думаешь. — Хаджиме обнадëживающе улыбается, заглядывая в напряжëнное лицо. Он по-дружески гладит его плечо и заканчивает с искрящимися глазами: — Я лучше сделаю так, чтобы ты сам поверил в это.       Нагито крупно вздрагивает и ломает карандаш.

***

      — Мне домой пора, — Чиаки потерянно всматривается в тëмное небо и жмурится от белого света телевизора.       Нагито, привалившись к подлокотнику дивана, пристально следит за игрой и Хаджиме, который опасно балансирует на узкой дорожке над реками лавы.       — Ты сейчас упадëшь, — предупреждает Нагито и, вопреки своим словам, они оба валятся из-за стрелы скелета.       — Я только добыл алмазы! — возмущëнно кричит Хаджиме и злобно отбрасывает телефон, закрывая предплечьем покрасневшие от напряжения глаза.       Нагито хохочет, выключает экран и помогает Чиаки собрать её вещи в потоке хаоса.       Экспрессионизм, а не комната.       Она подозрительно долго молчит, кидая нечитаемые взгляды в сторону Хаджиме, а потом и к суетливому Нагито. Оба ведут себя одновременно натянуто и слишком естественно. Ей даже интересно, что случилось, пока она дремала, закутавшись в удивительно тëплое одеяло.       …На улице прохладно. Руки мëрзнут, становясь похожими на россыпь белых пятен среди красной паутины сосудов. Чиаки шмыгает носом и вслушивается в шуточную перепалку, которая заканчивается всегда одинаково.       — А я тебе говорю, что нужно было использовать щит! — горячо восклицает Нагито.       — Да я строился вообще-то, это ты сзади воду разлить пытался.       — Ну и что?       — В блядском аду!       — Не вижу проблемы.       Чиаки умиротворëнно прикрывает глаза и вдыхает сырой воздух. Хаджиме повезло встретить Нагито. С ним он кажется более живым — живее, чем над городской пропастью в шестьдесят метров.       — В следующий раз будешь спать на кровати в этом самом аду, — влезает Чиаки с весельем в ещё сонном голосе.       — Только рядом с Хаджиме.       — Ты и меня пытаешься угробить!       — Ты нас уже угробил, — язвит Нагито и ойкает со слабого тычка в спину.       «Да, — думает Чиаки, садясь в автобус, — им обоим повезло».       Она машет им ладонью и наконец-то растекается по сидению, чтобы поспать ещё немного.