Четвёртое. Грубость.
3 июля 2023 г., 15:30
— По домам? — спрашивает Нагито, когда Чиаки растворяется среди машин.
Хаджимэ как-то неохотно пожимает плечами, демонстрируя прямое «я не хочу, но сделаю вид, что думаю». Нагито подозрительно щурится и пытается развеять неловкую тишину:
— Не хочешь?
— Мне всё равно нужно к матери собираться на пару дней, — туманно поясняет Хаджимэ и, упрямо не смотря на догадывающегося Нагито, задирает голову к звёздному небосводу.
Звëзды не падают, насколько это вообще возможно в рамках логики космического пространства. Однако хотелось бы — может, желание «чтобы всё это закончилось» исполнилось бы.
— Всё так плохо?
Нагито ловит чужой задумчивый взгляд и хочет проглотить свой язык поглубже. Наверное, это нетактично… Если это слово вообще можно употребить к их отношениям, состоящим из неэтичных моментов. Хаджимэ мягко улыбается, старается не показать, как ему неудобно просто думать о своей матери и её требовательных вещах.
— Я мог бы назвать это конфликтом богатого родителя и подчинённого в лице ребёнка.
Нагито тянет «мм» и всё равно непонимающе поджимает губы. Звучит так размыто, что даже немного обидно. Ему не доверяют так, как он — ему?
— Просто, — начинает Хаджимэ и поворачивается к нему полностью, отстранённо уставившись в землю, — когда твой родитель добился всего сам, он ждёт не меньшего от тебя же.
— А если не добился? — вклинивается Нагито, зная о существовании похожих историй.
Хаджимэ прикусывает щëку и неловко вздыхает.
— Мать хочет видеть во мне достойного ребёнка. — Хаджимэ не говорит «сына», отчего Нагито чувствует горький привкус где-то в глотке. — И мои результаты по учёбе, которую я выбрал, наверное, отчасти назло ей, не устраивают её. Её не устраивают мои друзья. Ибуки для неё — просто девочка с гитарой, это ещё мягкое «прозвище», которым она называют её при разговоре. Мол, та девочка с гитарой учит тебя бездарным вещам.
— Это связано с музыкальной школой?
— Наверное, — неуверенно подтверждает Хаджимэ и пытается улыбнуться. — А Чиаки она раньше считала моей девушкой. Когда узнала, что это не так, так показушно вздыхала «слава богу», что я добровольно уехал на следующий же день в общагу. И живу я, к слову, там, потому что на личный угол должен заработать самостоятельно.
Нагито поражённо молчит, то открывая рот, то закрывая. Поняв, как глупо это выглядит, он расстроенно опускает глаза.
— Я очень сочувствую тебе. Твоя мать, видимо, изначально была недовольна каждым твоим действием.
— Наверное, — Хаджимэ сухо усмехается. — Не бери в голову. Я просто пытаюсь отсрочить эту поездку.
— А не ездить?
— А не ездить… Тогда она вынесет весь мозг. Она и так из-за случая в полиции лишила меня ежегодной поездки за границу. Чему я, признаюсь, не особо расстроился.
— А твоё увлечение? — вдруг вспоминает Нагито и удивлённо хлопает глазами, когда видит злобную усмешку.
— Естественно, каждый раз при встрече я слушаю, как трачу свою жизнь на бессмыслицу и неоправданный риск. Но она не может же запретить мне то, что вне её контроля?
Это как запретить дышать, хочет сказать Нагито, когда понимает последнюю фразу полностью. Хаджимэ, несмотря на довольно интересный характер, уступает матери во многом, включая критику его жизни, но вот единственное увлечение, позволяющее дышать во всех смыслах, не позволяет трогать. Это… восхищает.
И Нагито решается.
— Пойдём.
— Куда? — удивляется Хаджимэ, уловив холодную решимость в серых блестящих глазах.
— Ко мне.
— Приглашаешь?
— Живым не выйдешь.
Вспоминая острые ножи, карандаши и иной бардак, которым можно убить, расчленить и закопать, Хаджимэ верит на слово.
от парня, которого он избегал, от иных непредвиденных обстоятельств.
Но успокоиться всё равно не вышло. Собираясь обратно, он схватил первый попавшийся скетчбук, поэтому на электричке, матеря себя до прабабки, Нагито со скрипом зубов взирал на незаконченный портрет Хаджимэ.
Кажется, он рисовал его до ссоры. Это был Хаджимэ из снов, ужасно волшебный, потусторонний и, по ощущениям, мёртвый. Пугающе бледный, с алыми глазами — взглядом голодного, безумного не-человека. Нагито не мог отделаться от этого навязчивого образа в голове, поэтому активно выливал его на бумагу.
А теперь… Как-то тревожно стало.
Временами казалось, что Нагито придумал его: и шёлк чёрных волос мерещился ему в хрупких тёмных сновидениях, и кровавый блеск в выцветших радужках, и похоронный фрак, и…
Нагито встряхнулся, поняв, что всё ещё гипнотизирует недоделанную работу. Осталось раскрасить волосы. Обычные, не длинные, не цвета густой ночи.
Нагито резко захлопнул скетчбук и закинул его в рюкзак. Голоса, звонкие, шипящие и отвратительно громкие, стихли. Больше никто не нашептывал ему о смерти и ирреальном Хаджимэ.
Нагито немного не справлялся.
Или вообще… Вообще не справлялся.
Что-то потустороннее будто, ненастоящее верещало в черепной коробке, заставляло слушать, вникать, верить.
Какова была вероятность того, что Нагито привязался к Хаджимэ, поэтому сейчас мучается от головных болей и снов?
…высокая?
Чиаки:
Привет! Ну как у вас дела?
***
— Ты… блять, — Хаджимэ отбрасывает телефон и орёт «ааа», уткнувшись в подушку. — Да, знаю, выглядит прекрасно, не стоит комплиментов. — Ты учишься на архитектурном, — с расстановкой рассуждает Хаджимэ, возвращаясь к игре. — И из всех ресурсов, что я принёс тебе, ты построил дом из… говна и палок? — Из грязи, — невозмутимо поправляет Нагито и ставит горшок на верстак. — Я в ахуе, — Хаджимэ наблюдает за тем, как по землянке, где стоят базовые инструменты, скачет рыжий котик с розовым ошейником. — Да у тебя там восемь стаков дерева! — Не кипишуй, — Нагито возвращается в коробку и гордо ставит в горшок мак. — Вот, теперь уютно. Оказывается, навыки Нагито в игре разительно отличаются от реальности: там он с максимально ироничным похуизмом строит кривые, безвкусные здания из земли да досок с плоской крышей и шириной три блока на два, зато трясется над своим огородом, как ебучий лепрекон — над золотом. Однажды пшеницу ему потоптал зомби… Упокой его душу бог майнкрафта. После Хаджимэ натурально падает, услышав, как он разговаривает с котом, который сожрал весь запас рыбы в их… доме. Хаджимэ ржёт пару минут, наблюдая за этим сюсюканьем, после — ахуевает, увидев у Нагито мотыгу, который продлевает свою причину пшенично-морковной истерии вплоть до озера, из которого высовывается утопленник и методично пиздит Нагито, заставляя его подпрыгивать и топтать грядки. Игру они заканчивают на том моменте, когда Хаджимэ орёт «блять! Ебаный крипер!», а Нагито отвечает «моя свёкла!». Поняв, что оставлять Нагито один на один с игрой не следует, он, через посылания в дальнее странствие по экзотическим местам человеческой анатомии, всё же вытаскивает его на улицу. Глубокая ночь на улице, редкие прохожие, свет фонарей и — просветы зарождающегося утра на тёмном полотне неба. Они бродят вдоль высоток, закутавшись в лёгкие кофты. Воздух влажный, присущий рассвету, какому-то сладко-горькому прошлому, когда подобные похождения делали тебя немного счастливее. Когда они составляли твою личность из разнообразных деталей, вырезанных искореженными формами подросткового периода. Когда Хаджимэ думал, что счастлив, когда Нагито считал, что никогда не сможет жить вот так. — Я всё хотел тебя спросить, — Хаджимэ тормозит у одного подъезда, дом которого прилегает к другим плотнее остальных. — Та девушка с медведем, безрукая. Почему ты её нарисовал? Кто она? Нагито отводит взгляд, что вмиг затухает, подобно слабой искре. — «Трагедия». Моя картина, помнишь? Эта безымянная девушка тоже часть её. — Но главным героем — я могу так сказать? — на картине, как по мне, является то… нечто с красными глазами. А посвятил ты отдельную историю ей. Ты сам это придумал? — Не совсем. Они мне снятся, — сознаётся он. Ему не хочется делиться личным, частью своей жизни, частью того, что прошло с ним с детства. Когда-то он стал видеть калейдоскоп лиц в алом пламени, и больше не смог забыть о том, что выжигалось в глазах еженощно. — Мне порой кажется, что я сам это видел. Поэтому рисую, ну, чтобы с ума не сойти. Нагито неловко смеётся, хотя глаза у него до неприятной иглы в рёбрах грустные, тусклые, мёртвые будто. — Это очень реалистично. — Хаджимэ старается согнать привкус пепла, когда вспоминает вторую картину с незнакомкой. — Спасибо. Наверное, да. Они безмолвно смотрят по сторонам. Нагито чувствует прежнюю тошноту, как после снов с горящей ненавистью в алых глазах на фоне уничтоженного города. Хаджимэ безоговорочно верит ему. До ужасного вкуса отчаяния в желудке.***
— Смотри, как могу. Обычно после этой фразы начинается что-то очень хуёвое — настолько, что ничем не переплюнешь. Нагито слышит реплику в локации крыша-дома-пятьдесят-метров-над-землей-Хаджимэ. И какое-то чутьё упорно подсказывает, что что-то явно пойдёт не так. Ну так, немного воняет хуеборой, самую малость, как от двухнедельного трупа. Подвох Нагито озвучить не успевает: Хаджимэ ловко залезает на парапет, с него — по имитации какой-то трубы, что дребезжит и колотит по нервам Нагито. — Слезай, — с нажимом просит он, смотря на высоту под собой, над собой — везде, она окружает пространство, давит со всех сторон и в первую очередь желает сплющить Хаджимэ, беспечно вышагивающего по тонкому карнизу. — Хаджимэ, блять! Хаджимэ шатается, услышав что-то надломленное, прозвучавшего в его имени. Не истеричное, как от матери, не саркастичное от Ибуки, не сестринское поучительное от Чиаки. Он слышит неподдельный страх, смешанный с захватывающим восторгом. Потому, что сам Нагито боится, но продолжает наблюдать. — Я молю тебя — слезай. Я не соберу твои кости. — Всё нормально, — с безумной улыбкой отвечает Хаджимэ и непроизвольно кренится вбок, но не рассчитывает на то, что равновесие с удовольствием пнëт его, и он свалится вниз. Нагито громко матерится, почувствовав острый терновник страха в желудке, что распускает иглы вдоль живота. Он растерянно смотрит на лестницу вдоль стены, понимает, что сейчас его липкий ужас вызван отнюдь не высотой. — Я убью тебя! — кричит он в пустоту, хватаясь за ледяные ступени и с быстрым вдохом взбираясь на пару перекладин вверх. — Добью собственноручно. Нагито уверен, что Хаджимэ не мог… не мог же? — свалиться с черт знает какого этажа в пустоту каменной клетки, там ещё было расстояние, некая защита от края крыши, однако застилающий глаза страх вгрызался в мозг и верещал похуже сирены. Нагито быстро дышит, загнанно, испуганно, когда заползает на трубу и вцепляется в неё мёртвой хваткой бледных рук, покрывшихся красными прожилками от нервов. Нагито ярко чувствует привкус сырого мяса на корне языка, смешанный с кровью и горькой слюной. У него назревает приступ, и лучше бы ему поторопиться. Нагито аккуратно заглядывает вниз, сморщившись в ожидании чего-то кошмарного, но видит живого и относительно целого Хаджимэ, сидящего внизу с куском какой-то трубы в руках. Он не реагирует на истеричный вздох над собой, продолжая со сосредоточенным видом разглядывать предмет в руках. Когда Нагито замечает залитые кровью руки под кофтой, его добивает окончательно: он тяжело вздыхает, его глаза сами расширяются из-за недостатка воздуха. Нагито садится на колени и икает, когда встречается взглядами с бешеными глазами напротив. — Сука, — одними губами говорит Хаджимэ и в пару неуловимых движений залезает к нему, неловко приземляясь рядом и хватая его за руки. — Где ингалятор? Нагито бессмысленно машет головой, не слыша ничего, кроме грохота крови в ушах. Он ощущает горячие, липкие от крови руки на своей талии, в карманах верхней одежды, в джинсах, и только потом соображает, что от него хотят. Хаджимэ находит сам, вкладывает его в трясущиеся запястья, сжимает своими, чтобы Нагито ненароком не уронил лекарство. — Давай, — Хаджимэ помогает, контролирует ситуацию, и когда Нагито наконец-то судорожно вдыхает, начиная кашлять, он опускает плечи, закрывая глаза. — Я просто зацепился за железку, — нервно поясняет он, чувствуя резкие касания в области повреждённой руки. — Я не умираю. — А мог бы, — хрипло отзывается Нагито и враждебно щурит глаза. — Ты издеваешься, блять? — Я знаю… я не должен был тебя пугать, — Хаджимэ благоразумно отодвигается, чувствуя, как чужие ногти впиваются в здоровую кожу. — Не должен? — Нагито быстро встаёт, грубо отбрасывая руку. — Тебе смешно, да? Так и знал, что ничем хорошим это не кончится. — Он медленно движется к лестнице и замирает, когда его останавливают за плечо. — Давай помогу слезть? — Не надо, — рычит он, сбрасывая ладонь. Он дрожащими ногами находит перекладины и вцепляется вспотевшими руками в ледяное железо — оно такое же холодное, как и его тело, что пережило громадный, давно позабытый стресс. — Помог уже. Хаджимэ плетётся за ним до самой земли, пытаясь извиниться и не навлечь на себя гнев. — Нагито… — Хватит! Просто хватит! — Нагито всё же не уходит, кривится в болезненной гримасе, замечая, как рукав чужой кофты наполняется кровью. — Просто не трогай меня. Он не прогоняет его, доводит до квартиры, оставляет на пороге, прошипев «не лезь», находит аптечку и грубо пихает ему в грудь. — Уходи. Хаджимэ понимает, что ему нужно остыть. Нужно… успокоиться? Но впервые отвратительное чувство тревоги не отпускает, стоит ему выйти на улицу. Допрыгался.***
Чиаки догадывалась, что что-то идёт не так, потому что Хаджимэ, обычно болтливый, кидал тупые мемы в общий чат, а Нагито, недавно добавленный в него, исключительно ржал, пренебрегая любым общением. Кажется, он пока что боялся всех, за исключением, прости господи (думает она), Хаджимэ. А тут тотальная тишина. Лишь последний мем со всратым волком «любая преграда — лишь повод сдаться и отчислиться», на него ответ картинки сыра с подписью «колбаса». И всё. — Опять загребли, что ли, — бормочет она, решив докопаться вначале до неактивного в сети Хаджимэ. Тот не отвечает даже после угроз взорвать его дом в майнкрафт, поэтому Чиаки направляется к Нагито.Чиаки: Куда вы пропали?
Нагито: Кто? Я? Я тут.Чиаки:
А Хаджимэ?
Нагито: Не знаю… Я в больнице. Тут отвратительные люди в очереди. Не видят, что я отхожу в мир иной.Чиаки:
Что случилось?
Нагито: Приступ.Чиаки:
Триггер какой-то был?
Нагито: Да он у меня случится, кажется, сейчас, если эта тётка не заткнется. Она орёт. Орёт и орёт. Я её пришибу.Чиаки:
Погоди, какая тётка? В больнице?
Нагито: Да. Я хочу её выкинуть. Отсюда. Вообще. Да.Чиаки:
…Ты сейчас в порядке?
Нагито: Нет. Я сейчас настроен на жестокое убийство.Чиаки:
Хаджимэ, я понимаю, мальчик одарённый, не стоит на него злиться.
Она пишет это в шутку. Однако Нагито подозрительно молчит, прочитав сообщение. — Приём, — вяло отзывается Нагито, стоит Чиаки набрать номер телефона. — Ты же понимаешь, что так я не смогу выражать огромный спектр своих эмоций? — По-моему, тебе это никогда не мешало, — весомо подмечает она и невольно улыбается, когда слышит «ну и пошла тогда она [тëтка] нахуй». — Что случилось? — Так иногда случается, всё нормально. — Сейчас нет учёбы, основного триггера нет для рецидивов. Значит, Хаджимэ. — Нет, — резко прерывает он, срываясь на беспокойное пыхтение. — Не он. Просто так получилось. — Либо ты сейчас выкладываешь всё как есть, либо я не смогу тебе помочь, — мягко убеждает Чиаки. Нагито ворчит. Ему, видимо, ещё долго сидеть в коридоре в ожидании результатов, поэтому он, не торопясь, пытается увести разговор. — Да всё хорошо. Я чуток переволновался. Сейчас живу у родителей, всё нормально будет. — Нагито. И Нагито разом сдаётся. Его хотят выслушать, помочь. Такую настойчивость можно отчасти назвать любопытством, но любящим, таким, от которого не хочется плеваться ядом и пуляться иглами. — Мы поругались. Чиаки терпеливо слушает его короткую историю, приправленную комментариями вроде «теперь я седой окончательно». — Дурак, — изрекает она. Нагито не понимает, кому это адресовано. — Я поговорю с ним, вправлю ему мозги. Не злись… пожалуйста, — неловко просит Чиаки, начиная улыбаться. Может, это смягчит Нагито? — Хаджимэ живёт на адреналине и безрассудстве. Конечно, это не отменяет его идиотского поступка тебя подразнить. Наверное, он хотел впечатлить тебя. Или просто приковать твоё внимание к тому, чем он живёт сам. Понимаешь, — Чиаки вздыхает, выстраивая чужой образ в голове, — он впервые так сдружился с кем-то, ты нравишься ему, как человек, который верен своим идеалам, но который при этом же готов уступать другим, если дело касается того, чем они живут. Дышат. Нагито тянет «мм», но не вступает в спор. Жар от злобы спал ещё вчера, ближе к середине дня, когда он уже сидел в электричке на пути домой. Сейчас остались лишь отголоски чёрного хрупкого страха — легко разбить и выпустить панику, ужас, а за ними — неконтролируемый приступ. Но он больше ни за что это допустит. Нагито надеется, по крайней мере. — Я тебя услышал, — под конец бесцветно отвечает Нагито, ощущая неприятный скрип шестерёнок в голове. Вина почему-то поселяется маленьким комком под черепом. — Я с ним поговорю, — вновь обещает Чиаки с запалом. — Дурак, — шёпотом повторяет она. Теперь Нагито понимает, про кого она говорит. И ему даже немного жаль Хаджимэ. Нагито бесится: вначале на Чиаки, что хочет примирить их, позже — на себя и своё желание пойти навстречу. Нельзя. Ему просто нельзя в этом вариться, в это погружать себя. Лучше обрубить, оставив кровоточащий рубец, лучше исчезнуть раньше, чем это прорастёт в лёгкие цветущим плющом. Нагито провёл так свою юность, школьные годы, он же старательно оберегал себя от любой опасности, а тут почему-то… добровольно нарушил её. Это было какое-то исключение? Или глупое желание, которое вырвалось из-под пресса подавленных хотелок в течение жизни? Нагито фырчит, пока с некой паникой отрубает телефон, чтобы ненароком не окунуться в это вновь. Он не должен. Это неправильно. Это вылилось в то, что чуть не убило его. Он правильно делал, что лишал себя этого безрассудства. …Правильно делал, да? Да. Наверное, да. — Хотя бы себе не ври, — шепчет он, останавливаясь в хаосе разбросанных вещей. Родители обычно поддерживали чистоту даже в его обители зла, и Нагито, возвращаясь к ним, чувствовал себя максимально неуютно из-за нездорового лично для него порядка. Он вновь засел за ненавистную для себя картину моря, золотого песка и двух людей, которых видел во сне — один очень похож на него самого, а второй на то нечто с алыми глазами. Обычно сны он видел от первого лица, а тут ненароком промелькнувшая внешность в отражении, заставила его после пробуждения долго хмуриться и в растерянности думать. И вот теперь он рисует то, что портило ему настроение почти весь день. Чёрные волосы, вьющиеся от влажности, мрачный взгляд, светлый парень, стоящий рядом. Лазурь чистого неба, пена от маленьких волн. Нагито всё равно недовольно смотрит на это. Он будто чувствует, что чего-то не хватает. Ковёр он всё равно замарал акрилом и густой гуашью, но, зная, что родители лишь радуются, когда он в свободное от учёбы время берётся за кисти, от которых его тошнит, Нагито даже не пытается оттереть пятна и сдуть стружку от карандашей. Когда телефон (который он всё же включил) гудит, начиная раздражать уведомлениями, Нагито психует и откидывает клячку, так и не сумев добиться перехода в своей зарисовке. Хаджимэ: Поговорим? Нагито щурится, от приступа тупой злости швыряет скетчбук на кровать, отчего тот раскрывает предпоследний набросок. Он сделан до ссоры, и на нём задумчивый Хаджимэ на фоне пальм и солёного бриза. Нагито рисовал его, думая, что он идеально впишется в приквелы и боквелы (можно ли так говорить о работах художников?) «Трагедии». Но тут он будто лишний. Словно в этой вселенной уже есть тот, кто занимает его место. Нагито качает головой.Нагито: Нам не о чем разговаривать, мы даже не ругались.
Хаджимэ: Ты не умеешь врать, знаешь?Нагито: :)
Хаджимэ, судя по молчанию, либо не понимает посыл, либо думает, как подступиться. Нагито не нравится ни единая догадка. Да и разбираться в этом он не хочет — не потому, что боится, а потому, что сразу же перестанет держать дистанцию. Он как-то… привык, наверное, что рядом есть безбашенный Хаджимэ — политолог, некий похуист и просто яркий студент, что настойчиво влез в его повседневность и не был послан моментально. Хаджимэ: Я всерьёз сожалею об этом. Нагито следит за этим через шторку уведомлений. Ему немного страшно и самую малость любопытно. Ну так, прямо каплю — примерно сто процентов из девяносто девяти. Когда до него доходит его поведение, Нагито вздыхает и открывает чат. Надо, может быть, решать проблемы не таким способом… Нет, конечно, он бы мог побегать ещё, сделать вид лично для себя, что ему это не нужно, что он не обижается и вообще всё замечательно, однако… Однако, блять. Не выходит. …Это начиналось постепенно, но раздражало сильнее с каждым разом. Вначале Нагито просто увидел имя Хаджимэ в уведомлениях: он опять кинул тупой мем про, кажется, помидор, и замолк. Потом они случайно пересеклись в кампусе. Нагито вернулся от родителей, чтобы забрать кое-какие вещи, но, увидев его, психанул и просто забился в угол своей комнаты, игнорируя учащённое сердцебиение. Хаджимэ пытался что-то сказать ему, но Нагито подключил режим турбо и умотал слишком быстро. Функция «блять, бежим» в какой-то степени спасала всегда: от преподов, от чертежей,Нагито: Привет. Никак.
Чиаки: Не помирились:(Нагито: Я не знаю, что делать. Я немного зол и расстроен.
Чиаки: Немного?Нагито: Много. Ладно.
Чиаки: Хаджимэ готов к разговору. Пожалуйста, только дай ему шанс, он действительно сожалеет! Нагито цокает и убирает телефон. До дома родителей он упорно игнорирует любое сообщение, даже не включая музыку. Ему тошно.
Примечания:
На самом деле весь этот фанфик одна большая пропаганда майнкрафта и вокалоидов
