Бездонный небосвод

      — Алло? — устало выдохнула в трубку Ибуки, лениво поглаживая корпус гитары.       Она безумно устала за день и просто мечтала поскорее слинять с практики. Осталось всего ничего до предстоящего экзамена у детей — примет его и, если договорится с преподавателем, сможет сбежать. Правда, с ребятами всё равно не получится видеться. Её группа, потеряв важную часть, репетирует неполным составом, поэтому придётся навёрстывать упущенное.       — У меня срочное дело! — воодушевлённо летит в трубку бодрый голос Чиаки.       — Привет, дорогая, — Ибуки улыбается.       Она и вправду соскучилась по Чиаки, по вечно недовольному чем-то Хаджимэ, по нервному Нагито, который за короткое время стал ей хорошим другом. Он не знал аккордов и отличие гитар друг от друга, зато прекрасно понимал её музыкальные вкусы. Это воодушевляло — особенно учитывая тот факт, что Хаджимэ был поклонником очень… своеобразной — да, да, идеальное слово — музыки. А Чиаки… это Чиаки.       — Привет, — всё так же весело откликнулась Чиаки, — в общем, Хаджимэ с Нагито поругались. И я попыталась их помирить.       — Кто упёрся рогом? Хаджимэ или Нагито? Стой, дай угадаю! Хаджимэ.       — А вот и нет, — Чиаки, судя по звукам, зашуршала одеялом, — Нагито ни в какую не хочет разговаривать с ним.       — А чего случилось-то?       По мере рассказа Ибуки мрачнела. Она сама чаще всего опасалась увлечения Хаджимэ, но вставать в позу и орать, как это небезопасно, было не в её амплуа. В конце концов, она ему не мамочка — друг, к мнению которого он может прислушаться. Только и всего.       А Нагито человек совершенно другой. Неудивительно, почему он не хочет мириться. Ей было очень страшно, когда они нашли его на площадке, умирающего и белого, словно труп. А тут он, наверное, перепугался сильнее. Бедолага.       — И что ты предлагаешь? — Ибуки заинтересованно выгнула бровь, спустила ноги с кровати, поставила гитару и подошла к окну, рассматривая сумерки. — Запереть их в кладовке?       — Тю, — Чиаки рассмеялась, — не настолько радикально, но тоже изъебисто.       Изъебисто было чересчур… просто чересчур. То, что придумала Чиаки, напоминало те дурацкие книги, которые она от скуки порой читала тут, найдя их в библиотеке. Хаджимэ не больно похож на лидера футбольной команды университета, а Нагито далеко не крыса тупая-мышь слепая. Ну в принципе, если отбросить данный факт, план неплох.       — Я давно хотела сыграть с Хаджимэ, — призналась Ибуки. — Но знаю, что он не согласится.       — Ради Нагито — всё, что угодно. Они очень дружны, он сделает всë, чтобы вернуть их общение. — Отбила Чиаки и, судя по голосу, она ослепительно улыбалась.       Идея была до банального проста: вытащить Хаджимэ на сцену спеть песню — что-нибудь из репертуара вокалоидов — и привести туда Нагито. Послушать. Понять, на что способен пойти Хаджимэ, чтобы его извинения приняли.       — Ты представь: он до ужаса боится гитар. И тут ему надо выйти на сцену, спеть то, что он слышал, может быть, единожды.       — Да-а! — победно протянула Чиаки. — Ты представь реакцию Нагито. Да я бы сразу на его месте пошла сушить трусы.       — Ни за что, — передернулась Ибуки.       — Да не ты. Нагито.       — Ни за что, — повторила она, представив это.       — Ну короче! Я думаю, ты поняла. За тобой Хаджимэ, за мной Нагито.       — Самая тяжелая работа на мне! — сказали они вдвоём. — Эй!       — Я на тебя рассчитываю, — добавила Чиаки после возни. — Ты сможешь вернуться раньше?       — У детей экзамен во вторник, — прикинув в уме, отозвалась Ибуки. — Где-то в пятницу я уже смогу договориться об окончании практики. Больше делать тут нечего.       — Замечательно. Тогда я пока что начну уговаривать Нагито. А тебе лучше вживую пообщаться с Хаджимэ, через сообщения он сольётся.       — Поняла. Тогда удачи нам обеим.

***

      — Смотри, — Ибуки взмахнула руками, привлекая внимание, — раз уж я договорилась играть на разогреве у «Сердец», то нам нужен убедительный повод, чтобы затащить туда Нагито.       Дело оставалось за малым: им охотно разрешили сыграть перед основным выступлением популярной группы, песни которой слышали, наверное, все. Ну, на это уповала Ибуки. Чиаки сомнительно косилась на плейлист, из которого играли наиболее популярные композиции.       За неделю до концерта ей необходимо выучить хотя бы несколько песен. Потому что по их легенде Чиаки — давняя фанатка «Сердец», и её мечта попасть к ним на концерт преследует её ещё со школы.       Хаджимэ пока ничего не знал, но Ибуки уже договорилась со вторым вокалистом, который играл на гитаре, чтобы тот в этот замечательный вечер побыл на мероприятии в качестве зрителя, а не выступающего. Пообещав поддерживать их ментально и по возможности физически, счастливый парень слинял, оставив всю группу на попечении Миоды.       Осталось договориться с Нагито и Хаджимэ.

***

      — Нагито, — Чиаки насильно приказала себе не улыбаться. Хотя бы как маньяк. — У меня к тебе громадная просьба.       — Хорошо, — осторожно кивнул Нагито, готовясь ко всему на свете.       — Скоро приезжают «Сердца», знаешь их?       Нагито тупо моргнул, понимая, что бежать поздно.       — Это те, кто поют про неразделённую любовь, а потом неожиданно всё становится хорошо, и все счастливы?       Улыбка Чиаки дрогнула, но не сошла.       — Ну почти. Так вот. — Она любовно пригладила чужие волосы, вызвав новую порцию ахуя. — Пойдём со мной, пожалуйста!       — О господи, — Нагито отшатнулся, шокированно уставившись прямо на невозмутимую собеседницу. — А почему именно я? Хаджимэ не хочет, что ли?       Чиаки замерла, обдумывая, как выкрутиться. Конечно, она продумала многие варианты, но не такие внезапные!       — Он у матери, — нашлась она и тут же добавила: — К тому же, он не особо любит их.       — Правда? — скептически спросил Нагито, чувствуя наебало. — Я видел в его плейлисте штук семь их песен.       — Ну короче, — Чиаки невольно замахала руками, — он не сможет. Ерунда полная. Я прошу тебя, как моего друга, сходить. Мне будет не так весело.       Нагито оглушили слова «моего друга», поэтому он завис на некоторое время, обдумывая чужую фразу. Они что, и в самом деле друзья? Несмотря на то, что с Хаджимэ Нагито больше не общается? Чиаки не встала на сторону того, с кем дружила гораздо дольше?       Что за херня?       Ощущение наëбки не покидало всё время, за которое он думал, как бы отвязаться от Чиаки повежливее, потому что чувство, будто она намеренно зовёт его, чтобы помирить с Хаджимэ, не отпускало.       Видеться с ним не хотелось, говорить — тем более. Надо было улизнуть.       — А билеты? — предпринял Нагито попытку бегства, но его весело прервали.       — Конечно, есть! Двойной танцпол, я сразу взяла. Знала, что пойду с тобой.       — Откуда ты знала, что я соглашусь? Я вообще даже не согласился! — одернул Нагито себя, понимая, что ему нечего противопоставить просьбе.       — Ты очень хороший друг. Я знала, что ты не подведешь меня. Пожалуйста, Нагито! — умоляюще воскликнула Чиаки. — Я очень хочу к ним попасть. Я их безумно люблю!       Неожиданная неприятная мысль вспыхнула острой молнией, разрезая мирную суету.       — А… а приступы, — неуверенно пробормотал он, чувствуя панику от мыслей, что ему может стать плохо на концерте — шумном и громадном, где люди тебя запросто затопчут, если ты рухнешь в толпу. — Я боюсь рецидива.       — Не переживай, — подбирая слова, Чиаки аккуратно хлопала его по плечу. — Я буду рядом. И уверена, что ничего не случится. Отдохни, повесились. Пожалуйста.       Нагито вздохнул и пораженно кивнул, давая добро.       — С тебя десять банок энергетика.       — По рукам!       Отказать новой подруге было как-то страшно. Вдруг она не захочет больше с ним общаться? А он только-только начал выходить из затворничества. Позабыл, насколько это в принципе возможно, ужасы одиночества с банками энергетиков и карандашей, когда четыре стены смыкаются вокруг и топят в духоте, маринуют в своих несвежих соках, доводят до мрачных мыслей о том, чтобы прекратить, не слышать, не наблюдать, элементарно не чувствовать острое кольцо с шипами на бледной шее.       От него не отвернулись даже после того, как связующее звено оборвалось. Его принимают! Это было очень ценным в короткой жизни Нагито. Он безумно ценил внимание Чиаки, что не забывала о нём.       Отказаться нельзя. Не потому, что он обидит её. По той просто причине, что Нагито хотел отдать что-то в ответ, чтобы вложиться в их отношения.       Он… впервые был рад вот так с кем-то договориться куда-то сходить.       Да, оно того стоило.

***

      — С ума сошла? Нет, не так, — Хаджимэ махнул рукой, вытаращенными глазами смотря на Ибуки. — Ты ёбнулась!       — Неправда, — пропищала она, закрываясь гитарой. Боялась, что Хаджимэ уебëт её прямо музыкальным инструментом. — Я же не прошу это для себя! Я ради Нагито. Ты же хочешь помириться с ним?       Манипуляция, дешёвая и заранее обречённая на провал, почему-то сработала. Хаджимэ задумчиво нахмурился, передумав хоронить Ибуки. Его опасения, выраженные в брезгливости, с которой он смотрел на гитару, просачивались и в саму Ибуки. Конечно, она всё понимала.       Детская травма, нежелание возрождать то, что давно позабыто. Всё это старо и избито, пусть и кажется чем-то страшным. Хаджимэ поджал губы и поднял тяжёлый взгляд на неё.       — Я не смогу. Я… понимаешь, я в руки-то её взять не смогу, не то что выступить. Тем более перед Нагито.       — Отставить истерику, — Ибуки схватила его за ладони и отвела от лица, — ты понимаешь, что это отличный шанс? Я знаю, что тебе страшно, но я буду рядом. И Нагито… Он бы хотел увидеть тебя на сцене, я думаю.       — Брехня, — отмахнулся Хаджимэ, выпутываясь из крепкой хватки. — Не нужно ему это. Я сам виноват, что всё заруинил.       — Но ты ведь хочешь исправить это, — возразила она. Потом немного подумала, вздохнула и добавила: — Я думаю, это поможет ему взглянуть на тебя с другой стороны.       С какой стороны — Ибуки не объяснила, лишь загадочно улыбнулась, подмигнула, что означало примерно «ты слишком тупой пока что для моего намёка, так что жди подходящего времени». В принципе весёлого было мало.       Хаджимэ скептически хмыкнул и пожал плечами — больше от какого-то дискомфорта, чем от незнания. Он прекрасно понимал, что это выше его сил — взять гитару, выйти на сцену, на которой он бывал не единожды, сыграть что-то. Руки помнят. И голова не забыла тяжесть школы. Однако сердце протестующе кричит, не хочет, не желает повторения того, из-за чего он заработал настоящую ненависть к музыкальному искусству.       Его как-то лихорадило, словно сцена в паре метров, а за ней — бескрайняя визжащая толпа с её жестокими возгласами.       Уродливая картинка растаяла с голосом Ибуки:       — Послушай, я понимаю, честно понимаю, как тяжело тебе вновь взять в руки гитару. Давай начнём с малого. Возьми её, — она протянула ему гриф инструмента, выжидающе уставившись в округлившего глаза Хаджимэ. — Хотя бы попробуй.       Его руки предсказуемо задрожали. Он неуверенно потянулся к гитаре, смотря на её гладкую поверхность с острыми струнами, которые резали пальцы, и, будто ошпарив ладонь, одëрнул руку.       — Мне страшно, — признался Хаджимэ под внимательным взглядом, — я очень боюсь возвращаться к этому эпизоду жизни.       — Даже ради Нагито?       Они встретились взглядами. Хаджимэ кивнул.       — Я не уверен.       Ибуки поджала губы и печально улыбнулась.       — Конечно…       — Но я попробую.       Ликование отразилось на её лице в одно мгновение. Она подпрыгнула и расцеловала Хаджимэ в щёки, а после, игнорируя насмешливый взгляд, повторно протянула ему гитару.       На этот раз тонкие пальцы сомкнулись на грифе.

***

      — Что это? — тупо спросил Хаджимэ.       — Аккорды, — словно сомневаясь в этом, ответила Ибуки.       Её ребята сзади подозрительно косились на них. Барабанщик, длинноволосый парень с какими-то грустными глазами, приблизился к ним, чтобы что-то сказать.       — Я вижу. — Недовольно отозвался он. — Я спрашиваю, что это.       — А, это вокалоиды. When the morning glories fall, — дополнила она на английском, видя полное смятение на лице Хаджимэ.       — Там это, — барабанщик махнул им палочками, — Кадзу твоя помощь нужна, он забыл, как аккорд Н7 ставить.       — Я отойду, — предупредила Ибуки, прижимая чужие дрожащие ладони к гитаре. — А ты пока практикуйся.       Взять гитару — это даже не половина дела, не четверть. Это так… небольшой шаг к огромной цели, но для Хаджимэ он был решающим. Он смог, он взял, он справился с собой и своим страхом.       С самого детства Хаджимэ ненавидит музыку и инструменты. Мать когда-то училась в музыкальном классе, но не смогла закончить его из-за сломанной ноги, поэтому переложила этот гештальт на ребёнка. Хаджимэ вплоть до пятнадцатилетия посещал занятия, но, благо, ему разрешили выбрать между скрипкой и гитарой.       Ему иногда казалось, что выбора совсем не было.       Он невзлюбил занятия с первой же минуты. Учитель тоже был не в восторге от своей профессии, поэтому преподавал грубо и чаще всего непонятно, за любые провинности повышал голос и иногда бил по рукам, если те не правильно ставили аккорды.       У Хаджимэ нередко возникали трудности со струнами — пальцы просто не доставали, а изгибать их было больно. Ему никто не объяснил, как правильно играть, поэтому в самом начале он стирал места под ногтями в кровь, ударяя ими и стараясь игнорировать дискомфорт.       Преподаватель упорно не обращал внимание на это безобразие, пока не взорвался и не поставил руки правильно. Тогда начало получаться, он впервые сыграл свою самую простую мелодию, на примитивных аккордах — ему даже понравилось, однако мать с музыкальным слухом раскритиковала его за каждую ошибку, а учитель махнул рукой со словами «неидеально, есть куда стремиться».       И с того самого момента желание играть совершенно пропало. Каждое занятие он сидел и внутреннее отсчитывал, сколько времени осталось до конца.       А позже его посадили за пианино, и вот тогда случилась истерика: гитара была проще и понятнее, в ней важна привычка и мышечная память, а там белые клавиши с вкраплениями чёрного распадались на глазах в нечто уродливое. Стоило увидеть ноты — и Хаджимэ забился в припадке, примчался домой и поссорился с матерью.       Та не шла ему навстречу и всячески пресекала прогулы: лишала денег и отказывала в поездке за границу, если Хаджимэ ослушивался её. Для подростка остаться одному в доме с минимальным количеством денег, пока мать отдыхает, было тяжелее, чем посещать еженедельные встречи с тем хмурым преподавателем.       Таким образом он возненавидел, помимо гитары, ещё и пианино, которое хотелось разбить и просто изничтожить, чтобы оно не пугало его своей чернотой, когда Хаджимэ заходил в зал.       Он окончил музыкальную школу, и мать воодушевилась ещё больше: теперь она отправляла его в педагогический университет на музыкальное направление.       Хаджимэ одномоментно понял, что с большой вероятностью повесится, если поступит так, как хочет она. Его максимальная бунтарская реакция на всё происходящее была примерно нулевой — «мда, пиздец, ну ладно, терпим» — а после окончания школы резко перевалила за «я че, долбоеб, чтобы так жить?». По итогу он выбрал самое ужасное, по его скромному мнению, направление: политологию.       Мать не выносила политиков, ненавидела чиновников и презирала любую политическую деятельность. И желание всколыхнуть в ней ярость в совокупности с юношеским максимализмом победило здравый смысл.       Хаджимэ поступил на политологию. И совсем не был рад этому.       Теперь он тут: сидит с ненавистной гитарой в трясущихся руках, пытаясь поставить простые аккорды, в окружении музыкантов, ради парня, который абсолютно так же бредово поступил на направление, которое он презирал.       Они были безумно похожи.       Именно поэтому ему не хотелось отпускать Нагито. Нужно было извиняться.       Страх ледяными шипами впивался в глотку. Первые аккорды вышли кривыми и совсем заурядными.       Однако тело помнило.       Ибуки вдалеке поддерживала его улыбкой. Да и ребята тоже пару раз хлопнули по плечу. Они делали это всё только ради подруги и принимали дерганного студента в свои ряды неохотно. С ним много мороки.       Хаджимэ немного взбодрился.       Пусть подавится преподаватель, который вечно унижал его своим «ты делаешь недостаточно».       Вначале Хаджимэ сыграл половину мелодии и одернул пальцы, что с непривычки заныли и вспыхнули ледяным огнём. Ибуки подхватила гитару и присоединилась к его игре, неспешно следуя за ним. Хаджимэ благодарно кивнул и вдарил по струнам так сильно, что звук вышел очень чистым и приятным.       Далее стало легче. Музыка ожила и заиграла другими красками, ему стало понятнее и привычнее держать гитару, которую он не брал в руки несколько лет. Подключились и остальные, и у них получилось сыграть что-то из рока, пусть и с перебоями и ошибками.       Хаджимэ чувствовал себя одновременно очень напуганным и до безумия счастливым. Он победил свою фобию! Не до конца, с болью в сердце и страхом, но с каждым разом получалось всё лучше и красивее, он утирал нос матери и учителю.       Аккорды у песни, выбранной Ибуки, были средними, сыграть их оказалось не так тяжело.       А вот петь… петь — это была жесть. Просто тотальный пиздец. Хаджимэ стало стыдно, когда поморщились ребята, а барабанщик захлебнулся газировкой. Ибуки натянуто улыбнулась и попыталась спеть свою часть, но не выдержала и вернулась к Хаджимэ.       — Ты ещё не распелся. Давай для начала ты сделаешь это.       После распевки, которую Хаджимэ помнил до тошноты из-за надоедливого преподавателя, он вернулся к Ибуки, что подбадривала команду.       — Отлично. Теперь попробуй спеть без гитары, мы сами сыграем. Начинаем!       Все разошлись по местам, и Хаджимэ неуютно поежился. Его слов было немного, только один куплет и припевы на нём, однако скользкое сомнение по поводу своих упущенных талантов не покидало его. Если барабанщик, которому, судя по виду, было всегда до пизды, охренел с его пения, то что будет с тысячной толпой, пришедших ради профессиональной группы?       Проклиная всё на свете, он спел свою часть и подхватил вместе с Ибуки припев. На этот раз она похвально захлопала в ладоши.       — Умничка. Уже лучше.       Да уж… преподаватель и мать обычно говорили другое на его попытки и репетиции. Как-то непривычно слышать всё это.       С каждым разом Хаджимэ становился всё более уверенным в себе: ему наконец-то понравилась сама песня, гитара больше не казалась страшным монстром, а ребята сзади не смеялись, а лишь молчаливо играли и иногда болтали между собой об учёбе.       Так прошло несколько дней, в ходе которых Хаджимэ шёл на репетиции в приподнятом настроении. Его хвалили! Не упрекали, не втаптывали в грязь, а поощряли обычными словами, которых не хватало ребёнку в своё время.       Хаджимэ чувствовал себя уверенным и готовым выйти на сцену, даже если там будет безумная толпа, готовая раскритиковать его в пух и прах.       Больнее матери ему точно не сделает никто.

***

      Огромный зал, заполненный до отказа, сначала оттолкнул Хаджимэ. Он в панике стиснул кулаки и отшатнулся от двери, из которой хорошо просматривался бар. В свете прожекторов была видна стойка и пару молодых людей с мохито. Девушка за ней суетливо разливала текилу.       Нагито он так и не смог отыскать глазами, но надеялся, что он здесь. Чиаки обмолвилась, что у них двойной танцпол. Где-то рядом со сценой их не наблюдалось. Может, ещё опаздывают?       Им бы уже начинать надо, люди ждут основную группу.       Играть было до ужаса страшно, мандраж бил всё тело. Хаджимэ нервозно поправил гитару, поставил пару аккордов, но сами струны трогать не стал, опасаясь сорваться и забиться в угол. Это было даже не совсем страх, а нечто глубокое, затрагивающее край души. Ему казалось, что он рухнет в обморок от волнения.       — Все готовы? — Ибуки тряхнула шёлком волос, и Хаджимэ на мгновение вздрогнул, замирая, от ассоциации с тем монстром из картин Нагито.       — Да, — отозвались ребята, поправляя свой внешний вид.       Глаза Ибуки обратились к бледному Хаджимэ.       — Ты?       — Что?       — А ты готов?       — Тебе честно ответить? Или я уже сейчас могу падать без чувств? — он криво ухмыльнулся и побелел сильнее.       — Хорошо. Не падай, я тебя поняла. Нагито уже тут. Они у барной стойки.       — Окей, — беззаботно откликнулся Хаджимэ.       Внутри, правда, что-то треснуло и с громким звуком обрушилось в живот. Это его бедное сердце не выдержало нагрузки.       Два вокалиста из «Сердец», которых он увидел мельком сегодня, даже сказали им что-то напутственное. Ибуки радостно скакала вокруг, Хаджимэ мрачно поддерживал веселье, зная, какая острая гильотина ждёт его после всего этого.       Либо сейчас он помирится с Нагито, либо уже никогда. Он даже слушать его не хотел. Не отвечал и игнорировал, хоть и из общего чата не вышел. Хаджимэ давало это слабую надежду. Почему-то рефлексия плотно обхватила его беззащитное горло именно в ответственный момент, когда он просто обязан проговаривать про себя текст песни и наконец-то перестать переживать из-за того, что ещё даже не случилось.       В мыслях мелькнуло странное и непонятное.       «А почему я так стараюсь ради него?»       Потому что он… Что?       — Выходим, — сказала Ибуки, прервав страшную мысль.       Прожектора ударили по глазам, заставляя прищуриться. Зал приветственно загудел, некоторые студенты с их института засвистели. Он был человеком, который пришёл в первый и последний раз в их группу, поэтому надеялся, что никто не заметит этого, и все быстро забудут этот пятиминутный позор.       Оттягивать и убегать больше не получится. Пальцы зажали первый аккорд. Пару секунд стояла поразительная тишина, тяжёлое дыхание отдавалось в ушах пульсирующей от страха кровью.       А после грянула музыка, поглотив в себе без остатка.

***

      — Почему мы так рано пришли? — Нагито недовольно морщился, прижимаясь к барной стойке, когда около них проходила толпа школьников, от которых разило спиртным.       — Потому что перед «Сердцами» ещё должна сыграть группа Ибуки. — Объяснила Чиаки, стоя где-то рядом.       Нагито удивлённо посмотрел на неё.       — А как они без Ибуки играют? Она же их основной вокалист.       — Ну… Ибуки вернулась, — осторожно сказала она, отходя на пару шагов от недоуменного Нагито.       — А почему ты мне не сказала? И она тоже промолчала… — Нагито нахмурился и медленно повернул голову к пустой сцене. — Хаджимэ тоже где-то здесь? Что вы ещё от меня скрываете?       — Ничего, — односложно ответила Чиаки, неловко улыбнувшись. — Он у матери. Это сто процентов.       Чиаки скрестила пальцы за спиной. Нагито, правда, заметил этот жест, однако промолчал, нервно озираясь по сторонам. Он надеялся выцепить знакомое лицо, и всё же такое бесполезное занятие увенчалось успехом.       Правда, Хаджимэ нашёлся не среди разношерстной толпы, а прямо, блять, на сцене. С красивой чёрной гитарой в руках, микрофоном у лица, и настолько обескураженным видом, словно его насильно вытащили сюда из дома прямо посреди сна.       — Вы обе… — зашипел Нагито и охреневшим взглядом уставился на свою спутницу. — Вы совсем!..       — Не ругайся, — мирно попросила она, отодвинувшись на пару шагов. — По-другому я не знала, как вас помирить.       — Это ваш план? Выгнать Хаджимэ, который до усрачки боится гитар, на сцену? Вы нормальные? Я бы и так с ним поговорил, зачем вы…       Песня грянула так резко, что заложило уши. Нагито замолк и нервно почесал висок быстрым движением. Чиаки осторожно высматривала его реакцию. Хватило десяти секунд, чтобы его лицо вытянулось в комичную гримасу.       — Это… серьёзно вокалоиды?       — Тебе нравится? Ибуки кое-как уговорила Хаджимэ.       — Он же боится музыки… — прошептал себе под нос Нагито, уставившись на высокую фигуру на сцене в чёрном одеянии.       Внутри что-то жарко ёкнуло, когда он осознал, на что пошёл Хаджимэ, чтобы просто попытаться извиниться перед ним. Ведь даже не словами… Он взял и вышел на грёбаную сцену, на концерте грёбаных «Сердец», от которой Чиаки стопроцентно не могла тащиться, а вот Хаджимэ — наоборот. Восторг всколыхнул в нём эйфорию. Нагито радостно вздохнул и зарылся руками в волосы.       Он так ярко улыбнулся, что Чиаки сбоку потрепала его по плечу.       — Вот видишь, — крикнула она, — он не зря это сделал.       — Я сейчас трусы вообще сниму нахуй! — заверещала сбоку девушка, которая пьяно дёргалась в объятиях парня. — Как же я люблю эту песню!       — И я, — почему-то тихо ответил Нагито, продолжая смотреть на поющего Хаджимэ.       Его голос сливался с музыкой воедино, образуя потрясающую комбинацию, от которой дрожали ноги. От великолепия картины перед собой Нагито начал задыхаться, но он даже не испугался этого: дыхание быстро выровнялось, когда заиграли последние аккорды, а зал окончательно взорвался в визгах. Он обнял Чиаки за плечи, зная, что не в силах больше стоять.       Ему это снилось. До того играющий на гитаре Хаджимэ ощущался нереальным призраком.       — Ты прощаешь его? — спросила Чиаки, поднимая голову.       Нагито заворожено отвёл взгляд от сцены, чтобы быстро кивнуть.       В следующий миг в его глазах вспыхнуло что-то тягучее, помимо восхищения.       Чиаки не успела рассмотреть, что именно.       Да и не было нужды.

***

      После их выступления Нагито выбежал на улицу к запасному выходу, ожидая появления Хаджимэ. Прошло несколько минут, прежде чем дверь распахнулась, и из неё вывалился перепуганный Хаджимэ.       Они встретились взглядами. Он неловко улыбнулся и охнул, когда Нагито неожиданно приблизился и налетел с объятиями.       — Да у меня теперь есть фанаты, — весело прокомментировал он смущающую ситуацию.       — Я просто… ты просто… это… — Нагито резко вздохнул и вдруг закрыл рот, утыкаясь ему в плечо. — Спасибо.       — За что? Это я должен говорить своей психике за то, что она не отключилась посреди выступления. А вообще-то очень хотелось.       Хаджимэ нервничал, поэтому попусту болтал всякую ерунду, лишь бы не умереть от неловкости. Нагито отстранился, ярко улыбнулся ему и спросил:       — И каково это?       — Фобию победить? Да в принципе так, будто меня избили кочергой.       — То есть нормально? — перевёл Нагито.       Хаджимэ цыкнул и покачал головой.       — Именно. Простишь меня?       — Уже давно. Ты невозможный человек. Откуда ты знал, что это моя любимая песня?       — Ибуки знала. — Протянул Хаджимэ, чувствуя себя неуютно. — Да и к тому же, я помнил, когда ты меня познакомил с вокалоидами. Я не тупой.       — Не думаю, что тупой человек бы выжил на политологии, — Нагито так тепло ему улыбался, что Хаджимэ ежился.       Ему казалось это сюрреалистичным видением. Он смог взять в руки гитару, у него получилось выступить на широкую аудиторию, а самое главное — он впечатлил вечно серьёзного Нагито. Это не укладывалось в голове привычным шаблоном.       — Я же поступил туда просто потому, что хотел насолить матери… — вдруг признался он.       Улыбка Нагито дрогнула и совсем сошла.       — Почему?       — Как раз из-за музыки. Она хотела отправить меня в педагогический институт, а я напрочь отказался из-за ненависти к музыке. Но теперь, — Хаджимэ прикрыл глаза, сохраняя образ горящего счастьем Нагито в голове, — думаю, всё изменится.       — Ты хочешь играть в группе? — удивился Нагито.       — Ни за что, — засмеялся он и махнул рукой. — Хватит на меня впечатлений. Просто теперь жить станет проще. Я победил свой страх.       — Ты просто замечательно спел, — мягко похвалил Нагито, возвращая улыбку.       Триумф пылал в золотистых глазах. У него получилось!       — Отметим?       — Да. Но сначала, — Нагито протянул руки к его рукам. Хаджимэ послушно повернул ладони вверх. — Шрамы же останутся. Ты так и не обработал их?       — Да как-то не до этого было. — Смущённо ответил он.       — Пойдём, будем тебя лечить.       — Приглашаешь?       Лукавые глаза блеснули в сумраке.       — Для тебя — что угодно.