Бездонный небосвод

Хаджимэ жил всё это время так, как сказала ему мать: то есть, он позабыл о своем увлечении, почти не вспоминал о том, каково парить в воздухе над крышами, на которые он уже давно не ходил из-за Нагито. Из-за человека, которого он так глупо потерял. Просто потому, что жизнь сложилась иначе. Просто потому, что ему не повезло встретить Хаджимэ. Он вообще даже иногда думал, что стал проклятием для него: для Нагито, который всегда огораживал себя от проблем, лишнего стресса и опасных связей. Да и Хаджимэ раньше назвал бы его «занудой», или — что звучало лучше — «ебаным душнилой», который никогда не путает ударение в слове «красивее» и учит жизни других. Однако что-то случилось — и это в планы не входило. Нагито, конечно, ему понравился внешне, но Хаджимэ, что уже смирился со своим одиночеством, отмёл его как вариант моментально. Не зря тогда Ибуки попросила его не клеиться к Нагито. А так, на самом деле, хотелось. Ладно, он шутил, вроде как, и не признавал, что что-то искрилось в нём каждый раз, когда они виделись. Когда он видел его. Это чувство казалось намного вкуснее, чем десятки метров под ногами. Хаджимэ втайне от матери старался вылезать на крышу. Он разглядывал блеклый закат на верхушке небоскрёба, видел мёртвые облака — таковыми они казались ему только в этот период жизни — и тяжело вздыхал, думая, как бы было чудесно привести сюда Нагито. Показать ему простор. То, как дышится в каменной клетке — доме для канарейки. Поэтому вдвойне больнее оказалось творить то, на что Хаджимэ оказался способен: на грубость, на равнодушие, на агрессию и распускание рук. Даже тогда, когда он толкал Нагито, что желал с ним поговорить, Хаджимэ ненавидел себя примерно на сто один процент. Затворничество привело к тому, что в голове потихоньку распутилась навязчивая идея исчезнуть из мира навсегда. Не посредством самоубийства или нечто подобного — просто испариться, перестать существовать в одной вселенной с жестокой матерью, с несправедливым её отношением к нему и друзьям. А ведь он так написал всем им! Он обидел каждого. Но теперь не было смысла брыкаться. Последний хлипкий мост, который держался лишь на вере, сгорел, превратился в ни на что негодный чёрный пепел. Мать заставила его это сделать. Не мать. Нет. Это виноват ты. Сознание нашептывало об этом всё чаще и каждый раз громче. Эти слова превращались в безудержный крик. Хаджимэ пытался заткнуть уши, но на что он способен, когда этот вопль в его мыслях? …Хаджимэ начал учёбу, однако всё казалось пресным и ирреальным. Настолько уродливым и серым, что иглистый ком отвращения застревал зубчатой костью в глотке. Без Ибуки, Чиаки было тоскливо и так страшно — он один, как и до института. Как и всегда будто бы. Только на этот раз полностью. Поэтому, не успев окончательно утонуть в апатии и раскаянии в собственных ошибках, Хаджимэ выбрался на крышу и без страха рванул в пропасть между зданиями. Ничего, кроме гнилого равнодушия и ускоренного сердцебиения, он не ощущал. Даже любимое увлечение превратилось в горький уголь. Хаджимэ грыз его, и его выворачивало наизнанку от осознания, что он натворил. Пойти напопятную было самым простым и самым сложным вариантом. С одной стороны наседала мать: холодная, будто чистый зимний лёд, властная и жестокая. Она никогда не пойдёт навстречу и не позволит ему жить по-другому. Чтобы избавиться от неё, нужно пойти поперёк её слова. Хаджимэ боялся, что однажды он так поступит. Не важно, сам по себе или во имя друзей. Его уничтожат, запрут в комнате и будут медленно разъедать ложкой мозг, травить ненавистью и искристой болью в рёбрах. Хаджимэ возненавидит всех, в первую очередь — себя. И в следующий раз, когда меланхолия превратилась в истерическое одиночество, Хаджимэ думал, что на этот раз точно сойдёт с ума. Однако в дверь постучали. И Хаджимэ увидел его. Того, о ком ему снились сны, о ком он думал ежедневно, тот, кого он прогонял, в ущерб себе делая вид, будто ненавидит его до трясущихся рук. Нагито Комаэда. С красными от злости щеками, с бегающим взглядом блестящих ртутных глаз. С пушистыми волосами, с уверенными движениями. Они ругались, прежде чем у Хаджимэ перемкнуло. Он вдруг на мгновение ощутил себя так же, как и раньше: они словно перебрасывались колкостями и шутками, а не ругались до того, что хотелось вцепиться друг другу в горло. Это ощущение облегчения пустило по венам адреналин и желаемую разрядку. Эмоции стабилизировались, больше не перепрыгивая с ненависти до страха за небольшой разгон. Ему в одно мгновение стало наплевать на мать, на жизнь, на паркур, на учёбу, на всё вокруг. Пока в его комнате стоял разъяренный уставший Нагито, Хаджимэ чувствовал себя до неприличия спокойным. Таким, будто его двадцатиминутная паническая атака отхлынула и больше не вернула бонус в виде тревоги и истерики. Хаджимэ ясно осознавал, что ему хорошо. Даже самое прозрачное стекло не смогло бы отразить чистый кристалл его чувств. Поэтому Хаджимэ, не медля, поцеловал его. Нагито опешил, крупно дрогнул всем телом и попытался отшатнуться, но Хаджимэ грубо вцепился ему в щеки, не позволяя отойти. — Прекрати! — вскрикнул он, когда Хаджимэ застонал с сильного укуса в нижнюю губу. — Ты совсем ахуел? Нагито, смущённый, злой и напуганный врезался спиной в стену и с расширенными глазами смотрел, как к нему медленно приблизился Хаджимэ с попыткой повторить поцелуй. — Хватит! — Что не так? — грубо спросил Хаджимэ, загоняя Нагито в клетку из собственных рук, которые расставил по обе стороны от чужого лица. Нагито проследил за этим действием, вернул взгляд на лицо Хаджимэ и уже тише выдохнул: — Ты серьёзно? Зачем ты лезешь? Я пришёл поговорить, а ты… ты… — Нагито сильнее прижался к стене, когда он наклонился к нему ближе, желая подцепить чужие губы. — Мы разговариваем, — проницательно заметил Хаджимэ и ткнулся в щеку — Нагито резво отвернул голову, не позволяя ему коснуться губ. — Ты делаешь это против моей воли! — закричал Нагито и сильно толкнул его в грудь. Хаджимэ отошёл, помолчал, приходя в себя. На него нахлынуло осознание того, во что могло вылиться это помутнение. Нагито тогда точно бы его возненавидел. — Прости, — бросил он. — Нет. Хватит. Просто хватит. Я пытался столько раз тебя понять, поговорить, я хотел решить проблему! Односторонняя отдача, не находишь? Почему вечно обязан делать всё я? Я всё делаю. Всегда всё делаю я. А ты не то что слушать меня не хотел — ты просто не хотел моего присутствия в твоей жизни. И сейчас ты, блять, лезешь ко мне, когда мы оба в ужасном состоянии! Ты не считаешься со мной вообще! Тебе просто похуй. Ты не отделаешься извинениями в этот раз. Я просто хотел поговорить. Зачем ты это сделал? Нагито закрыл лицо руками, глубоко вздохнул, сдерживая злые слезы, и вновь посмотрел на растерянного Хаджимэ. — Ты хочешь, чтобы я ушёл из твоей жизни? — тихо спросил он после тирады. — Нет, — вопреки ожиданиям, ответил Нагито. — Ты ничего не понял вообще? — Я не понимаю, что ты хочешь до меня донести. Ты говоришь, что устал за мной гоняться, так что, по идее, ты больше не хочешь это делать. — Блять! — Нагито взъерошил свои волосы и махнул рукой, двинувшись к выходу. — Погоди! — Хаджимэ мягко обвил чужое предплечье и дёрнул к себе, не подпуская к двери. — Пожалуйста. Я тебя слушаю. Извини меня. Я не подумал. Нагито застыл, не зная, что делать дальше. Они стояли молча. Хаджимэ отпустил его руку, не желая провоцировать новую вспышку агрессии. Нагито наконец обернулся к нему и без особых эмоций, с пустым взглядом сказал: — Ты выбрал мать. О чем нам ещё говорить? — Я думал об этом долгое время, — в отчаянии заговорил Хаджимэ. — Я… я сожалею о своём выборе. Я боюсь её. Так сильно, до истерики почти. Иногда до дрожащих коленей. — Чего ты конкретно боишься? — Нагито всё же обернулся к нему, его лицо ощутимо смягчилось наравне с голосом. Хаджимэ поджал губы и неуверенно пожал плечами. — Я и сам не знаю. Я просто боюсь её. — Физического насилия? — Психологического. — Но если ты от неё избавишься, то больше никто не будет ебать тебе мозг. — Разумно подметил Нагито. — Тогда она обрубит все финансы. Путь домой мне будет закрыт. Я не знаю, кто будет оплачивать учёбу и бытовые моменты. Я… я не знаю, что мне делать. — Хаджимэ устало вздохнул, основательно загрузившись. — Я не хочу больше выбирать её. Но по-другому не могу. — А если мы будем… ну, общаться втайне? Хаджимэ некоторое время обдумывал этот момент и покачал головой. — Если она узнает… — Она не узнает, — пообещал Нагито. Он шагнул навстречу и уверенно обнял Хаджимэ, чье тело сотрясала бесконтрольная дрожь. Нагито поместил руки на его лопатках, прижал к себе крепче и уткнулся в плечо. — Всё будет хорошо. Тебе необязательно делать выбор постоянно. Есть иные выходы. На это и нужны друзья, разве нет? Чтобы искать эти самые решения, — пояснил он. — Ты… хочешь быть моим другом? — с удивлением уточнил Хаджимэ, обнимая его в ответ. — Ну… да? Мы же были друзьями. — Я не про это, — Хаджимэ отстранился, взглянул в чужие глаза и без зазрения совести сказал: — Друзья не целуются и не испытывают друг к другу ничего такого. Глаза Нагито широко распахнулись, а щеки налились красным маком. Он раскрыл рот и тут же захлопнул его. — Ты… ты что говоришь вообще… Пиздец просто, — он замотал головой и глубоко, истерически вздохнул. — Ты хочешь остаться друзьями? — уточнил Хаджимэ не без сожаления в голосе. — А ты? Переадресованный ему вопрос оказался сложнее, чем он мог подумать. Хаджимэ чувствовал, как внутри его гулко бьётся сердце, разрушая клетку рёбер. Ему было тяжело дышать, осознавать, что он идёт против матери, против всего, что он так долго выстраивал и чем жил. Но Нагито — это человек, ради которого хотелось идти против всех. Даже несмотря на последствия. Несмотря ни на что. И сказать ему, что да, мы только друзья, было такой дешёвой и приторной ложью, что хотелось сразу же сунуть два пальца в горло. Но как строить отношения с человеком, если Хаджимэ этого просто не умеет? — Тебе честно ответить? Нет. Я не хочу. Нагито удивлённо посмотрел на него — такими большими глазами, что Хаджимэ невольно подумал о том, что хотел бы видеть их чаще. Но немного в другом состоянии. Прекрати. — Я не знаю, что тебе ответить, — Нагито растерянно смотрел в пустоту. — Если я скажу то же самое, то мы… начнём встречаться? Я правильно тебя понял? — Если ты этого хочешь, конечно, — добавил Хаджимэ под быстрое чужое бормотание. — Наверное? — спросил Нагито, смущённый и больше не злой. Он был потерянным и будто бы не в себе. Хаджимэ мягко улыбнулся и протянул ему руку. Нагито в непонимании посмотрел на него и вложил свою. Хаджимэ пожал его кисть и сказал: — Привет. Меня зовут Хаджимэ Хината. И я хочу, чтобы ты стал моим парнем. Нагито в удивлении опустил уголки губ в неловкой улыбке и от души рассмеялся, крепко стискивая его пальцы. — Хорошо. Я согласен.

***

— Я… я хочу извиниться перед вами. Чиаки мягко улыбнулась ему, Ибуки внимательно посмотрела на Хаджимэ, чей вид казался чем-то нереальным, несовместимым: Хаджимэ обычно саркастичный и самоуверенный, а сейчас он выглядит как котёнок, расстроенный и виноватый. — Вот видишь! — Нагито за спиной, что держал его за плечо, не давая упасть, одобрительно кивнул. — Как я тебя учил. Это не так сложно. — Я выбрал мать, — сказал уже в который раз Хаджимэ, — потому что я боюсь пойти против её слова. Но потом Нагито… в общем, я принял решение с помощью него передумать. Хаджимэ не рассказал им о них. Нагито молча подхватил эту тему, поэтому нервно дергался где-то сзади, страшась того, что неправильно его понял, и говорить об их… отношениях (?) можно без ограничений. Однако было страшно раскрываться. Он даже не понимал, как теперь вести себя с ним. Колючая злость и обида ещё одолевали его, потому что Хаджимэ сделал этот выбор наполовину, и если вновь будет необходимость в этой развилке… Нагито заставил мысли перетечь в более приятную тему: Хаджимэ сам предложил ему отношения — поэтому гарантия этого выбора всё же была. Нагито второй раз не сможет преодолеть это одиночество, холод и меланхолию с апатией. Потому что тогда у него не осталось никого: ни девочек, ни Хаджимэ. И ощущение неполноценности всё ещё ярко преследовало его, цеплялось гнилыми обрубками рук за шею с желанием задушить. Нагито будто бы больше не мог жить отдельно от своих друзей, от Хаджимэ, в конце концов. Он был до них одиноким и разбитым, однако справлялся с этим отлично: вся его жизнь не менялась на протяжении многих лет. А потом он почувствовал вкус свободы, дружбы и счастья. Отказаться от них было трудно и практически невозможно. Если не хочешь получить зависимость, никогда не берись за то, что может подарить её. Нагито, нервный и неуверенный, строился из частей чего-то обрывочного и неполного. А потом пришли Хаджимэ, Чиаки и Ибуки. Они собрали его, словно мозаику, обнажив личность, скрытую за недоверием и печалью. Нагито смотрел на них троих и, вопреки тяжёлому разговору, чувствовал себя спокойно и хорошо. Фраза «всё будет хорошо» не всегда бывает отговоркой. — Я сожалею об этом… — Закончил Хаджимэ на одном дыхании монолог, который Нагито благополучно пропустил, размышляя о далёком и нездешнем. — Сможете ли вы простить меня? — Конечно, — ответила Чиаки и потянулась к нему, чтобы обнять. Нагито выпустил плечо Хаджимэ и улыбнулся, наблюдая за тем, как оттаивает и Ибуки, присоединяясь к объятиям. — Иди сюда, Нагито, — Чиаки раскрыла свободную руку, под которую он тут же поднырнул. И такой кучей из четверых человек они стояли молчаливо пару минут: каждый приходил в себя, думал о своём и одновременно ни о чём. — Предлагаю, — пробурчал Нагито, смотря на макушку Чиаки, — пойти прогуляться. — Мы бы с радостью, — ответила Чиаки с искренней улыбкой, — но нам пора идти. — Да, — подтвердила Ибуки, поднимая с земли чехол с гитарой, — у меня репетиция с ребятами. — А у меня домашка. — Хорошо, — неловко ответил Хаджимэ и ещё раз обнял каждую девушку по очереди. — Спасибо. За всё. Я вас люблю. — Всё хорошо, Хаджимэ, — Чиаки подмигнула, и они медленно вдвоём двинулись к университету. — Они простили тебя, — Нагито поравнялся с ним и посмотрел на бледное лицо, какое-то мрачное и грустное. — Всё хорошо. — Мне нужно было говорить о том, что произошло с… нами? — Хаджимэ обернулся к нему и внимательно посмотрел в глаза. — Или ты сам хочешь сказать? — Я не уверен пока что в этом, — медленно заговорил Нагито, чувствуя, как от мыслей о том, кто теперь его парень, по лицу течёт красный цвет. Блеклый взгляд стал чуть живее, стоило Хаджимэ улыбнуться. Он кивнул в сторону корпуса, и они одновременно двинулись на учёбу, которую до этого надеялись прогулять. Нагито не мог разобрать все свои эмоции от случившегося. Ему казалось, что внутри цветёт лиловый пожар — от цветов, от ярких и искристых чувств, от восторга и эйфории. Нагито ещё никогда не чувствовал настолько большой спектр — разносторонний, но такой похожий друг на друга. Смущение, поначалу одолевающее его, медленно испарялось, словно вода на солнце. Это же Хаджимэ. Хаджимэ, с которым он вылезал на крышу, который держал его за руку, который показал ему мир, который заставил поверить в себя. Который ответил ему. Который ценил его, несмотря на его страх перед родителем. Когда они подошли к дверям, Хаджимэ достал пропуск, приложил его и прошёл внутрь. Нагито возился с сумкой, в которой у него была куча хлама. — Держи. Охранников не было, поэтому Хаджимэ протянул свой ключ и открыл ему турникет. Нагито, игнорируя чужой взгляд, наконец-то нашёл пропуск и хотел уже прикладывать его, но заметил, что вход открыт. — О, — сказал он, оглядываясь в поисках охраны, — спасибо. Не боишься, что тебя отпинают? — Было бы славно, — брякнул Хаджимэ и спустился в раздевалку. Нагито вслед за ним юркнул вниз, запнулся и чуть не свалился с лестницы. Хаджимэ придержал его за предплечье. — Ты слишком нервный и напряжённый. Что-то случилось? — Нет, — солгал он и прошёл дальше. Нагито сдал свою верхнюю одежду и, посмотрев на время, кинул «увидимся», сразу же исчезая. Хаджимэ моргнул, и чужой образ сразу же рассеялся. Он молча сдал свою куртку, взглянул на часы в коридоре, прикидывая, сколько оставалось до пары. Ещё десять минут.

***

Хаджимэ кое-как выдержал этот день. Нагито молчал, не отвечая на сообщения. Видимо, было не до этого. Или ему было как-то неловко. Хаджимэ, к слову, чувствовал себя до ужаса странно. Он прожил без него почти два месяца, практически забыл уже, каково это: радоваться сообщениям, звонкам, видеть его и понимать, что этот человек для тебя важен. Не так, как девочки, которыми он дорожил. Это было глубже, где-то за рёбрами, в самых тёмных уголках чёрной души. Хаджимэ никак не мог смириться с тем, что он натворил. Но страх двигал его в неправильном направлении изначально. Что делать человеку, который полностью зависим от родителя? Хаджимэ пытался придумать решение, как избежать этого. Как сделать окончательный выбор, а не прятаться всю жизнь в ужасе, что мать может что-то заподозрить. Пока что Нагито отсрочил его от решения, и каково оно будет в случае, если она узнает, он не мог точно сказать. Однако если Хаджимэ повторно поступит так, как и некоторое время назад (а ему было очень плохо и больно об этом вспоминать), то второго шанса больше никогда не получит у Нагито. У девочек это будет уже третий. Терпение у людей невечное. А доверие — тем более. Простыня сомнений окутывала голову и густые мысли. Желе из размышлений привело его к тому, что Хаджимэ осознал одну страшную вещь: выбор всегда есть. Как и выход, как и множество путей, даже если кажется, что всё кончено, что впереди лишь тупик, заколоченный плотными досками. И тот факт, что он выбирал мать, пронзил тело ледяными пузырчатыми мурашками. До этой минуты он не размышлял об этом настолько глубоко — почти до тошноты, рождённой из сердца. Хаджимэ хотел бы быть смелым, чтобы отказаться от деспотичного родителя. Хотел бы уверенность, которой обладал до знакомства с Нагито. Когда никто, включая Ибуки и Чиаки, не удерживал его и не ставил перед сложным выбором. А сейчас на развилке, стоя вдоль бесконечной и короткой дороги, он ощущал себя разбитым и несчастным. Какое бы решение он ни принял, всё закончится одним: давлением, страхом, разъедающим мозг, и пониманием, что он потерял всё по собственной трусости. Выбрав Нагито, Хаджимэ будет всё время существовать с мрачными и тёмными мыслями. Мыслями, что теперь он свободен, но таковым себя не ощущает. Мать всегда будет иметь над ним власть. Материальную, денежную, психологическую — это всё неважно. А если его решение остановится на матери, Хаджимэ лишится Нагито, девочек, паркура, института и своей жизни. На этот раз навсегда. И что теперь делать… Хаджимэ сжал волосы руками, низко наклонился, едва не упав на парту. — Хината, вам плохо? Он мутным взглядом посмотрел на преподавателя и выдавил «нет». Мужчина недоверчиво вздохнул и вернулся к лекции. Хаджимэ крутило до белых пятен перед глазами. Размытая реальность вгрызалась в его мозг, копалась в нём, накрывала плотным коконом паники. Он крепко зажмурился, и карусель в его голове на мгновение остановилась. А потом сердце ударилось о рёбра и с истеричным темпом забилось с перебоями. Дикий ужас влез в вены, распространился удушливым газом и вцепился в глотку. Воздух превратился в яд. Хаджимэ вдыхал урывками, крутился на месте, пытаясь совладать с собственным страхом — его руки вспотели, тело трясло, и этот озноб мешал сидеть ровно. Хаджимэ всё же выбежал в коридор и рванул в туалет. Там он умылся, посмотрел в красные глаза и, увидев в отражении бледное лицо, отшатнулся. Его лихорадило. Его тошнило и выворачивала наизнанку паника. Что-то было не так. Лишь через пару минут, посидев на полу в углу, он понял, что пережил паническую атаку. Та вспыхнула так неожиданно, завладела сознанием и разрушила его до основания. Хаджимэ умылся, постоял немного, прислонившись к стене и только через время вышел. Обратно в аудиторию он не вернулся.

***

— Хаджимэ? — Нагито в панике приблизился к нему и со страхом остановился на расстоянии шага. — Что с тобой? — Я думал о матери. И о выборе. О тебе. Обо всём этом, что случилось, — не стал лукавить он. Хаджимэ смотрел в пустоту за плечом Нагито, стоя на улице в толпе курильщиков. Сигаретный дым рассеивался в волосах, проникал в лёгкие ядовитым смогом, а пустые лица вокруг добавляли антуража печали. — И у меня случилась паническая атака. Вроде как. Похоже на неё было. Нагито удивлённо смотрел на него, чувствуя себя растерянным ребёнком. Он не знал, что можно сделать в этой ситуации, поэтому попробовал подбодрить его словами: — Ты думаешь, что в следующий раз встанешь перед таким же выбором? Хаджимэ кашлянул от едкого запаха сигарет и поймал бегающий взгляд. Он некоторое время размышлял над вопросом, не зная, что ответить: откровением или «забудь, всё в порядке». Но в этот раз ситуация была другая. Перед ним в первую очередь стоял человек, который был ему небезразличен. И прошлый опыт показывал, что честность приведёт к куда более положительным последствиям, чем горчащая на языке ложь. — Наверное, — выдавил он. Курящие направились в корпус. Последние, сделав большую затяжку, затоптали окурки и пронеслись мимо, обдавая неприятным запахом табака. Хаджимэ, борясь с собственной неуверенностью, заговорил вновь: — Я боюсь её. Так сильно, что это невозможно контролировать. Я уже говорил об этом. Я боюсь выбора, который придётся делать всё равно. И я не хочу выбирать её. Только не сейчас, когда у меня есть вы, моя жизнь и мои стремления в ней. Я понимаю, что этот страх, скорее, из соображений о будущем: как жить, кто будет платить за учёбу, что делать дальше, когда она уйдёт из моей жизни. Если она уйдёт, — добавил он сразу же. — Даже тогда я буду осознавать, что сделал что-то не так. Она воспитывала меня по принципу «ставить её выше себя». Не быть эгоистом, проще говоря. Но я им и являюсь, потому что думаю в первую очередь о себе, о своей зависимости от неё и о том, что делать дальше. Вы будто бы не включены в мою жизнь, но это не так. Я ценю тебя. Ценю Ибуки и Чиаки. Но даже эти факторы не могут влиять на мой страх. Хаджимэ замолчал и перевёл взгляд на корпус. За воротами он казался зловещим, где собрались счастливые и несчастные люди. Кто-то мечтал о том, чтобы учиться там. Кто-то грезил, стремился, старался. А кто-то пошёл сюда под давлением, по нежеланию и по собственной глупости. Хаджимэ не подходил ни по одному критерию. Он был просто упрямым и мстительным. Только сделал хуже исключительно себе. Нагито сбоку зашевелился и с рвением взял его руку в свою. Хаджимэ вздрогнул и посмотрел на место контакта. Было непривычно, запузырились мурашки вдоль позвоночника. Тяжесть в горле осела безмолвным криком. — Я просто хочу сказать, что ты молодец, — Нагито крепче, почти до болезненного хруста сжал ладонь, — я тобой горжусь. Ты сделал два выбора, и оба раза это далось тебе с трудом. Я правда думаю, что это — одно из самых сложных решений в твоей жизни. Я больше не злюсь на тебя. Я понимаю тебя. Это «я понимаю тебя» проникло под рёбра искристым цветком. Хаджимэ глубоко вздохнул и ответил единственным словом: — Спасибо. Нагито отпустил его руку и, немного подумав, добавил: — Пойдём ко мне? Я надеюсь, это немного облегчит твоё состояние. Хаджимэ кивнул и, сам не веря себе, мягко взял его руку в свою и, крепко сжав, поплелся за ним. Нагито несильно напрягся, однако ничего не сказал. Ему, наверное, было также тяжело и неловко касаться его. Впрочем, у них есть время, чтобы привыкнуть. И впервые за всё время Хаджимэ ощущал последнее утверждение настолько ярким.

***

В квартире Нагито осталось всë прежним. Те же самые разбросанные повсюду вещи: кисточки, акрил и гуашь, холсты, разрисованные и пустые, какая-то одежда, бумаги, конспекты, учебники и всё тот же подоконник, забитый книгами. Хаджимэ аккуратно подошёл к цветам и с удивлением отметил, что за ними ухаживали. Он обратил внимание на кипу книг и выцепил оттуда несколько названий: «Под стеклянным колпаком», «Над гнездом кукушки», «Норвежский лес», и вообще много произведений Мураками. — Любишь такие книги? — Хаджимэ указал пальцем на известных ему авторов. — А? — Нагито, что пытался немного освободить постель, обернулся. — Ну Сильвия Платт была первая, с кем я познакомился из американских прозаиков. И мне так понравилась тема психических расстройств и одиночества, что я позже искал похожие сюжеты. — А Мураками? Нагито загадочно улыбнулся. — Классика же. Хаджимэ согласно кивнул. Узнавать новое о Нагито было приятно. И разделить с ним увлечение, даже если он многие из перечисленных книг ранее не читал, казалось естественным. — Мангу читаешь? — следом спросил Нагито и, присев, похлопал рядом с собой. — Иногда, но в основном исекай. На что-то глубокое меня не хватит. — Хаджимэ неловко сел на кровать, и Нагито резво прилёг, закинув ноги ему на колени. Хаджимэ застыл, стараясь не выдать своего удивления и возгласа «это что за пиздец, я не готов к такому». Несмотря на два их поцелуя, Хаджимэ, теперь имея право коснуться его, чувствовал себя нерешительно. Видимо, всю инициативу придётся брать Нагито. — Манга вообще сложная штука, — ответил Нагито и потянулся. Футболка съехала и обнажила кожу. Хаджимэ отвернулся и уставился на картины, что лежали явно ненужной стопкой. — А ты… ты что-то ещё читал из зарубежных авторов? — Почему спрашиваешь? — Ну… мне интересно узнать о твоих увлечениях и вкусах. Нагито усмехнулся, убрал ноги и поднялся. Хаджимэ незаметно выдохнул. Напряжённые бёдра расслабились. То, что они так долго контактировали кожей сквозь одежду, приносило странное чувство режущих бабочек в животе. Он был влюблён, судя по всему, до одури, раз так реагировал. Нагито притащил книги и по очереди показал их. — Солженицын. «Раковый корпус». Вообще мне не очень нравится русская классика, она сложная для понимания. И трудности с переводом ещё, всякие такие штуки, знаешь… Я в основном не разборчив в жанрах, мне без разницы, что читать. — Я у русских классиков читал только Толстого, — поделился Хаджимэ и, внимательно следя за мельтешением (Нагито аккуратно сгружал книги обратно на подоконник), про себя подумал, что хотел бы почитать что-то совместно. Просто лёжа на кровати, читая любые книги — вот это единение ощущалось бы спокойным и необходимым моментом. — Но в основном я с тобой согласен. Жанр не важен, если сюжет интересен. — Даже если это сентиментальная проза? — с интересом уточнил Нагито, оборачиваясь. — Смотря какая, — уклонился он и, чувствуя, что лицо невольно становится горячим, поднялся, следуя к картинам. Нагито проследил за этим действием, но не остановил его. Хаджимэ осторожно приподнял ткань и спросил: — Можно? — Да, — без колебаний разрешил он. Хаджимэ снял простыню и уставился на последнюю незаконченную картину. Там был… он. В море, с чёрным шёлком волос и кровавыми глазами. Тело прошила крупная дрожь. Одновременно ощущался восторг от красоты картины и незнакомый до этого момента ужас — въедливый и скребущий в горле. — Это я, — выдохнул Хаджимэ. — Я рисовал демона из своих снов, — пояснил Нагито, вставая рядом и касаясь его плеча своим, отчего Хаджимэ замер, сосредоточившись на этом контакте. — И думал о тебе. Обо всём, что случилось. А потом, когда понял, что нарисовал, было поздно. — Ты не хочешь заканчивать картину? — Не хочу, — холодно подтвердил Нагито. Больше он ничего не говорил по поводу этого. Хаджимэ ещё немного посмотрел на почти пустые холсты, заляпанные красками, откопал чертежи со второго курса, которые Нагито забрал, сложив на всякий случай в толстую папку. Они всё время молчали, и атмосфера неловкости витала над ними. — Может, хочешь есть? — спросил Нагито, когда они лежали на кровати, думая о своём. — Не особо. — Сыграем? — Только в этот раз не строй замки из грязи. Нагито засмеялся и замотал головой — волосы забавно растрепались. — Не обещаю.

***

Они вышли на улицу. Осенний ветер холодил руки. Хаджимэ стоял под деревом и выдыхал пар. Нагито, что топтался рядом, пытался отыскать в сумке ключи, которые закинул в спешке и не мог найти. Он решил проводить Хаджимэ до половины пути, и теперь нервно рыскал по карманам. — Ты закрывал квартиру и убирал ключи, — напомнил Хаджимэ и, взяв чужую руку в свою, получил удивлённый взгляд. Он аккуратно сжал её, отвëл от сумки и сказал: — Смотри на меня. Нагито неохотно оторвался от шоппера и поднял блестящие глаза в свете фонаря. Хаджимэ уверенно обернул его ладонь своими двумя. — Дыши. Всё нормально. Они просто затерялись в сумке. Не суетись и выдохни. Нагито вдохнул морозный воздух, отчего ноздри защипало. Хаджимэ отпустил руку и попросил: — Давай. Я сам поищу. А ты пока успокаивайся. Хаджимэ с нежностью наблюдал за таким доверием, с которым Нагито передал ему свою сумку. Он легко нашёл ключи, даже не копаясь, и вручил их в дрожащие руки. — Спасибо. — Ты не замёрз? Необязательно было провожать меня, — Хаджимэ вернул шоппер и не настойчиво, но уверенно взял чужие ладони в свои и спрятал их между своими. — Я… что ты делаешь? — смутился Нагито, наблюдая за попыткой согреть его руки. — Это ответ вопросом на вопрос? — Хаджимэ улыбнулся до яркого блика в глазах. — Ладно, ладно, — Нагито закатил глаза и пошевелил руками, устраивая их удобнее. — Я немного замёрз, но и отпускать тебя в темноту, знаешь ли, некрасиво. — Выпнул бы меня — и дело с концом. Нагито рассмеялся и поднял голову к звёздному небосводу. Было холодно. Но руки чувствовали тепло. Как и щеки обоих.