Что распорется, то и сошьётся

В бескрайней, бесконечной, затягивающей своей иллюзорностью Степи сегодня снова шли беспросветные дожди. Она закручивалась в вихрь из мёртвых сухих трав и последних, отцветающих отголосков зимы — тех, что совсем мало остаётся, но собирать ещё можно, если знать, где. Скоро гнить начнут, а там всё, весенним травам пора наружу нос показать. Дождь лил беспощадно, превращая мягкую грязь под ногами в зыбучую воронку, втягивающую любую ногу, что наступить осмелится. А их, как назло, сегодня снова было очень много. Керосиновый фонарь едва ли мог прорваться сквозь поглотительную тьму, чтобы выхватить в траве хоть что-то, похожее на правду, а не ночную иллюзию безумия погиблой Бодхо. Кинешь, кажется, взгляд — а то не фигура родная, а коряга, гниющая с зимы. Чертыхнёшься, да иди себе, свети дальше, вдруг таки получится. Вдруг откликнется? Вдруг не напрасно? Смотри пытливей, внимательней, может, и получится чего. Сегодня Спичка тоже вышел на дежурство — как-никак, а поиски отца так и не увенчались успехом, хотя шарились повсюду ушлыми пытливыми глазами уже с неделю. Сегодня, а до того вчера и позавчера, потерянный слабый светлячок фонаря, мигающий посреди мокрой травы, внутри безнадёжно иссушенной, был не одинок в своих пустых поисках. Как потерявшие любимого плюшевого медведя дети, городские мужики и несколько степняков, что хоть и держались особняком, но помогали, сбившись в кучку в человек десять, рыскали по великой Степи, засвечивая ту в каждый из глаз — выдай же, выдай, куда спрятала своего лучшего быка? Прошепчи на ухо, весточку пошли мизерную, но выдай же. Отходить далеко и гасить фонарь запрещено — потеряешься, сгинешь в холодных объятиях Степи. Разбросаны были так, чтобы огни друг друга видеть. Спичка едва ли помнил, когда в последний раз спал, сбившись с ног в своих поисках, а порой занимая руки дежурством в больнице. Лишь бы не дрожали от усталости и бессилия — это ведь так на отца не похоже, это ведь просто неправильно, да? Он всегда учил его верить, а особенно себе. И внутренняя простая логика говорила, что нет. Он не заплутал в Степи, ведь наизусть знал, как выбраться оттуда. Он не ранен и не убит, ведь мастер голыми руками разорвать, если надо. А что же тогда за беда, с которой его чувства не справились? Спичка не знал. Это было страшнее прочего. Ботинки пропитались грязью и ливнем, словно сама земля касалась ног через них, ощупывала, хватала мёртвыми холодными руками. Уличный плащ барабанил по ушам крупными сладкими каплями тщетного дождя — что с него толку, только грязь эту самую и развозит. Ничего от него не всходит. Весна пытается, да не выходит никак проступить сквозь тучи. В этом году совсем паршиво, никак не спастись от зимних ветров и мороси. — Дождь ещё этот проклятый, кончится он когда-нибудь, или нет? И льёт и льёт, и льёт и льёт… По правое плечо загорелся чужой огонь. Крепко сбитый новенький фонарь, какого ни у кого нет. Дольше других топливо тянет, ест меньше, а светит не хуже. Сквозь опустошающий дождь вдруг резко пахнуло деревом и кожей. Бакалавр поравнялся с ним, только сейчас кое-как сумев сбавить шаг. Длинные чёрные пряди прятались на затылке, стянутые в высокий хвост, потёртая чёрная куртка с карманами, что он достал по весне, поблескивала каплями ливня и следами суетной работы, а сверкающий лёгким безумием взгляд прорывался сквозь темень силком, словно пытаясь её разрезать, да посмотреть, где же собака зарыта? Или, если точнее, Медведь. Хотя, внутри себя сразу же Спичка себя и одёрнул, нельзя так о нём. Во-первых, из простого уважения, как его ассистент, такие вещи незачем допускать себе в голову. Поселятся ещё, расплодят неуважение ушным клещом, потом не вытащишь. Какое уж там безумие, рациональнее него никого в этом Городе нет, последние восемь лет так точно. С тех пор, как осмелился он здесь осесть, многое изменилось, как будто это потерянное в полях местечко ждало именно его. Спичка был готов поверить в это — странные, особенные люди, сумрачные гении, стягивались сюда, словно пчёлы на дикие цветы. Становились здесь на своё место, как недостающий кусочек, и раскладывали скрытые крылья, привезённые с собой тяжким грузом прошлого. А во-вторых, если совсем начистоту, именно Бакалавр и начал этот отчаянный поход. Собрал тех, кто был готов искать степного врача, дал инструкции, а кому надо — фонари. Возглавил добровольцев, даже в Шэхен ходил, спросить, пойдёт ли кто менху разыскивать? Те всполошились и нескольких добровольцев отдали — помнили о нём доброе. И вот теперь, пропуская уже третьи сутки законного сна, он был готов, кажется, свои же зубы откусить, лишь бы наконец расколоть этот странный, пугающий случай. Крепкой рукой в перчатке он вытер лицо от капель и кое-как попытался улыбнуться, словно желал высказать горькую шутку, да не решался. Ещё один паршивый знак — обычно от колкости никогда не отказывается. — Поспать бы вам, учитель. Вы сами на себя непохожи, совсем лицо серое, что мёртвое. А то я не знаю, что вы которые сутки уже не спите, всё бегаете. Так ведь и ноги отнимутся. — едва ли получалось даже свой голос услышать. В глубокой ночи госпожа Степь гнала их взашей: либо убираетесь по своим крошечным жалким домикам, либо потонете здесь в зыбучей гладкой грязи, затянувшись во глубь, да задохнувшись своей же пуповиной, неразумные дети. Ливень усиливался, барабаня по башке до дробящей боли, а ветер свистел так, словно желал вырвать из земли крошечных человечков, да унести далеко-далеко, далеко за Зимнюю Долю, где больше никогда никто не найдётся, — Я не шучу. Я за вас в больнице подежурю, чего уж, не впервой. — Что, разве же всё так плохо? — и снова смешок, призванный потушить страх, что строил внутри сердца крепкий дом заместо лачуги. Усталость сочилась с его лица густыми серыми слезами, глаза опустели без сна, утратив привычный огонь. Бакалавр привык бороться, привык разгрызать орех до ядра, что бы ни говорили другие. Привык докапываться через промозглую землю до конца, какой бы конец его ни встретил, не дай Всевышний. Нет уж, обожгло тогда мыслью, нет уж, дядя Бакалавр, живите подольше. Впрочем, почти сразу он выдохнул, будто признавая маленькое поражение в попытке спрятать усталость от ученика, и безнадёжно покачал головой, — В толк не возьму, зачем он так. Он ведь так никогда не делал. Если следовало в свою Степь уйти, то всегда предупреждал тебя или меня, да и ненадолго совсем. Неужели совсем ничего не сказал? — Не-а, сами знаете. — теперь они рыскали уже вдвоём, желая хоть как-то утешиться от случайной беседы посреди поля. Барабанная дробь дождя удар за ударом пыталась разрушить разум, прогрызалась сквозь плащ-дождевик. Уши не чувствовались, пальцы побелели, а разум как-то совсем растерял фокус. Чем дальше, тем хуже получалось искать. Хуже выходило видеть, присматриваться, что Спичка обычно умел лучше всех остальных. Любой пытливый ум, работая на износ, заболит и взвоет, как бы его обладатель ни пытался его заткнуть, — Ушёл, как будто бы в город, по своим делам, и — фитьх! — с концами. Будто и не задумал ничего. Что же это… — Дохтур, а дохтур! — осиплый от холода голос одного из тех немногих, что отважился на поиски, прорвался кое-как сквозь ливень, испуганно и трепетно, как если бы взрослый городской дядька опасался столичного врача, что мальчишка, — Мы тут это, попросить вас хотели. С ног уже сбились, нам бы домой, поспать хоть немного. Завтра поутру поезд приедет, его разгружать надобно. — Ах, да. Поезд. В самом деле. Уже двадцатое. Я и забыл совсем. — словно заставляя несмазанный сном мозг хоть как-то подумать вместо того, чтобы просто болеть и выть о помощи, Даниил зажмурился, вцепляясь чёрными пальцами в переносицу, погудел чуть-чуть, будто в себя, и вдруг смягчился. Пускай мужичьё городское и опасалось его до сих пор по привычке, но лишь местами это стоило того, — Конечно, любезные. Ступайте по домам, к жёнам. Вы сегодня многое сделали. Завтра, кто захочет, вернётся и продолжит поиски. Мне бы тоже поспать хоть немного. Вода хлюпала в ботинках, отзываясь каждым движением, пытаясь согреться от измученных поисками холодных стоп. Страшно подумать было, если так у Спички, что полдня только по городу бегал, да у всех, кого мог, выспрашивал, то как обувь Бакалавра не развалилась до сих пор? Как бы то ни было, а в пустой дом, пусть и полный запахов, воспоминаний и идей, возвращаться без победы не хотелось ни в какую. Что же, снова зажечь лампу, пытаться читать, убегать от того, что творится, а что творится-то? Не знаешь. Всегда всё раньше прочих знал, а сегодня — раз, и не знаешь. Досада гнездилась в голове, свив уютное колкое гнездо между полушариями, а мутная грязь, тянущая мёртвыми касаниями внутрь, наконец кое-как сменилась мокрой брусчаткой улиц. — Знаешь что, Родион. — хотя, если так посмотреть, то голос Бакалавра даже сейчас надежду внушал. Если он не сдаётся — значит, никто не должен. Даже в самые сумрачные дни для этого города он не сдавался и не убирал инструменты в ящик, а значит, никто не посмеет. Сам Спичка уж точно. Да и имя его, всякий раз со строгим уважением произнесённое этим человеком, внушало хоть какую-то, но искру внутрь свистящей от ветра башки. Пусть Даниил глядел опустевшими глазами не на дорогу, а куда-то в себя. Пусть его голос осип от бесконечной работы в мокрых ледяных полях, с которых всего неделю как сошли остатки снега. Неважно это, главное, что не сдаётся, а значит, и Спичка не станет, — Как смотришь на то, чтобы прежде, чем ко сну идти, пропустить по стаканчику? Смешно даже, что нам по дороге. — Да кто ж нам запретит. — болота отзывались холодом в ногах, а далёкий силуэт Машины смотрел на Спичку укорительной грустью. Как ты смеешь идти и страхи свои твирином тушить, ведь ничего же ещё не кончено. Там ведь отцовский алембик стоит, туда он вечно уходит работать, чтобы дома травы какие попало не вываривать, да органами не размахивать налево-направо. Иронично было, вообще-то, то, как отец, пытаясь бежать от судьбы Исидора, в мелочах нашёл смелость вернуться к начерченному пути. Начертанному, тьфу. Ладно, подумалось, сверкнуло пустым отчаянием, к чёрту эту Машину, особенно сейчас, — А пойдёмте. Нам погреться не помешает. Если смотреть, как сам Бакалавр сказал бы, в ретроспективе, то своим чередом здесь всё шло неплохо. После Второй Вспышки, о которой тут до сих пор сначала говорят, а потом через плечо плюют в ужасе, да по дереву лупят, как-то подуспокоилось всё. То народ к зиме готовился, запасался, как успевал, с прибытием долгожданного поезда. То эту самую зиму переживал, прячась по домам и выглядывая на улицу с опаской — у всех были подорваны силы, простудиться раз плюнуть. А стоило только прийти первым сугробам, как вернулся отбывший в Столицу Бакалавр. И пусть лицо его тогда было окрашено горечью, потерей чего-то почти священного — он и тогда не желал сдаваться. Явился в один день к Каиным, да говорит — госпиталь строить будем, без него пропадёте, случись ещё чего. Они ему мигом добро дали, так радовались, что вернулся, словно сына потерянного ждали. Народ, конечно, побурчал, побубнил — чего это, мол, Данковский снова приехал? Никак, новой напасти ждать? Но отец тогда эти слухи быстро развеял, на корню обрубив. Потом бухтели на новую стройку, госпиталю отдали дом, где прежде Младший Влад обретался, пряча свои странные изыскания от глаз людских. Дом вскрыли, пристроек понаделали, божеский вид придали, обрастили новыми материалами и любовью. Народ всё роптал да роптал, мол, права он на то не имеет, но с Каиными опасался спорить. А уж когда туда на работу Рубина определили, стало и того проще. Госпиталь в народе прозвали Вышина — за то, как сильно вырос в несколько этажей под жёсткой рукой в перчатке. Так и осталось. Туда и шли. Новые вещи вносились в конструкцию Города, а старые оставались почти что вечными. В их числе и кабак «Разбитое Сердце», по-прежнему цветущий вольностью на весь город и пахнущий спёртыми травами вперемешку со спиртом. Хотя, надо сказать, зимой у них всякий год времена непростые — народ пьёт меньше положенного. Говаривают, что коли напьёшься в метель, да в город выйдешь — заплутает тебя снежный дух Цагаан Гар, выведет сквозь улицы и заборы, обернувшись женой или дочкой — и всё, поминай как звали. Да и с травами в последние несколько лет совсем неважно стало. С каждым годом всё меньше. Впрочем, твирин хоть и разбодяжен нынче, мало чем хуже прежнего. Особенно сейчас, когда от холода аж скулы сводит, а от усталости внутри головы и вовсе будто перестал гудеть мотор. Под ногами заскрипели ступени многолетней ржавчиной, а вместе с теплом кабака из-за открывшейся двери сразу очнулись ото сна несколько взглядов завсегдатаев. Посмотрели, да отвернулись. Ничего важного. — По стаканчику пропустим, и спать. Ты тоже в больнице не оставайся, сегодня Рубин дежурит. И если снастырничаешь и попробуешь вне очереди влезть — я всё равно узнаю, понял? — было, кажется, даже видно, как тепло запоздало поползло по суженным венам Бакалавра. Как от спиртового тепла помещения с куртки принялись испаряться капли, как мокрые волосы словно на стол стекали, и как чуть дрожащие от усталости руки вскрыли бутылку. Одному и второму. Несмотря на строгость, звучал он всё равно заботливо, пытаясь заодно и подопечного уложить спать. Видел-таки, что и сам Спичка уже почти в самом низу своего разума, — Totum revolutum. Только, казалось бы, всё наладилось. И в самом деле, гиблое место. — А вы не потешайтесь, сами ведь здесь и остались. Скоро уж девять лет как будет вашего здесь почтенного пребывания. А вы всё «гиблое, гиблое». — под искривлённый далёкой дракой нос Спичка невольно усмехнулся, послушно беря в пальцы тёплую чарку. Потянуло травами, самогоном и дурманом, — А всё-таки. Отец ведь не первый, кто стал странно себя вести, так? — Говорил ведь, что не хочу я слишком рано какие-то выводы делать. Предположим, не первый, но выборка пока крошечная — трое человек, мужичьё местное. Какое-то время назад вместе за рыбой ходили. История одна и та же, сперва домочадцев своих делирием пугали, а потом — засыпали беспробудно. Пока отравление подозреваю. Всё. — резким и быстрым движением Даниил опустошил чарку, поморщившись так, словно за всё время и не привык. Встряхнулся вдруг по-кошачьи, будто пытаясь себя разбудить, и одёрнул тут же, — И пока с этим ко мне не приставай, юноша. Мне понятно твоё любопытство, но всему своё время. — Да ладно вам, ладно. Всё я понял. Давайте ещё по стаканчику. — неспроста тут те, кто, вопреки любым крючкам, всё равно рыбачить ходил, неправильными считались. Не найти тут было никогда дружных мужиков, заснувших над удочками после пары стопок твирина. Всё дело в дурных крючках. Спичка не помнил, почему так, но и плевать было — почти все приметы Города уходили в степняцкие поля своими корнями, повязанные кровью, и это был ответ на все вопросы, что с таким трудом ворочались в сонной голове. Ответ его не устроил. Хотелось знать больше. Крамольная мысль заглянуть в записи учителя коптила голову уже пару дней, — Найдём мы его. Вот увидите, найдём. Он и не из такого выбирался, правда ведь? — Ага, ещё бы. Как найдём — шею намылю, чтобы знал. Дверь хлопнула громко, даже чересчур, как будто открывший её не ведал, как с ними вообще обращаться. Взгляды коротко сорвались туда, на тёмную лестницу, практически тут же выхватив фигуру девичью — с лёгкой натяжкой, конечно, девичью. Плечи широкие, причёска рваная, руки крепкие. Спичка отлично знал, кто это. Крепкая степнячка, диковатая, буйная местами, у которой тут прежде сестра танцевала, пока Грязь её не сожрала. Мародёрка и дикарка, чудом доросшая до своих лет. Взгляд метался безумно, испуганно, ища что-то настолько важное, что аж в горле клекотало. Имени не было, как водится часто. Но Спичка отлично помнил, как её кличут свои. — Волчанка! Ты чего тут потеряла? Чего всполошённая такая? — и, сорвавшись на знакомый голос, как степной зверёк, та тут же к столу дальнему подлетела, кое-как переводя дух. Бежала, упорно и тяжко, сквозь землю босыми крепкими ногами, — Тихо, тихо. Чего случилось? Что так дышишь? — Явцгаая! Тэр олдсон! — сглотнула, словно претило ей по-людски говорить, и себя же кое-как, со скрипом перевела. После победы над Песочной Грязью она, кажется, совсем ушла к своим, и с тех пор лазать по заброшенным домам стало чуть менее страшно, на одного опасного мародёра меньше стало, — Менху. Вставайте. За мной! Когда столько дней без продоха бьёшься над неразрешимым, надежда волей-неволей, словно потерянный в домах призрак, начнёт отдаляться и таять, словно торопливое время. Вот и теперь, когда она снова вспыхнула, сбросив пелену желанного сна и крепкой твири, Спичка даже не сразу поверил. Секунды казались кошмарными часами, а взгляд Бакалавра, сидящего напротив, вдруг сверкнул какой-то совсем нечеловеческой вспышкой. Никак нашёлся? Неужели и впрямь? Степняки на такие темы врать не станут. Запульсировала, забилась ключом кровь под кожей, и оба, не сказав друг другу ни слова, слетели со своих мест, что испуганные птицы. Единственное, что отуманенный разум Спички и смог запомнить — так это то, как скомкано в ответ на крик Стаматина в спину, Даниил лишь отмахнулся и бросил через плечо. — На мой счёт, Андрей! Дверь снова хлопнула, впуская ржавый весенний сквозняк. Гости улетели, да так быстро, что даже бутылку свою не допили, опрокинув её на стол рывком. Мрачно фыркнув в нос, хозяин вечного пира без чумы перемигнулся с барменом, общаясь на только им понятно языке, и выдохнул себе под нос. — Впрочем, как всегда. Дождь усиливался, а ноги несли, прочь, далеко, вслед за ретивыми ногами Волчанки, измазанными в грязи до колен. Куда-то, один Бог ведает, куда. Усталость отстала на пару шагов, не поспевая за чужими мокрыми ногами, а сырость, пробравшаяся в ботинки, уже не имела значения. Где-то в самом ядре воспалённого разума болели мысли — а жив ли? Она ведь не сказала совсем ничего. Просто велела следом идти, а значит, отец нашёлся. А если нашёлся, то в каком же виде? О чём в следующий раз он будет писать письмо сестре в Ангельск? От сердца на секунду отлегло, вот же счастье, что она всего этого не видит. Не вынес бы Родион, каждый раз терпя поражение, возвращаться к ней, к чёрным глазам из-под жёстких волос, к скупым словам и безмолвной мудрости, что она всегда прятала в своей смурной голове. Мостовая свистела под ногами, никак не желая обращаться в землю, а перед глазами замелькали невыносимые шпили Собора. Ишь ты, скотина, нависаешь, как злой рок над головами, совсем делу не помогаешь. Жив ли, цел ли? Остался ли у них с Мишкой отец? Что они найдут, когда придут на место? — Энд байна! — окрик Волчанки остановил, кажется, вообще всё на этом свете. Только дождь лил, обуревая беспокойные головы тех двоих несчастных, что сегодня совсем сбились с ног. Любой, кто жил здесь последние восемь лет, знал место, где кончатся поиски. И по праву этого места любой избегал, кроме самых отчаянных травников. Раньше здесь стоял Многогранник. Жуткая башня, наводящая на всех вокруг целое море противоречивых чувств. Это место теперь зовётся Родником сечи. А всё потому, что сечь всегда растёт там, где пролилось много крови. Сколько её было, когда снаряд разорвал безумную башню на части, вырвав её из земли беспощадным клином? Немерено. Опоили весь город, защитив кое-как, как сумел тогда папа. Сечь здесь росла до сих пор, только она, и больше ничто — прорвалась сквозь брусчатку, кровавой лагуной окутав могилу детских чудес. Отец нередко туда за травой ходил, а после — и сам Родион, ведь из сечи можно целое море всего сотворить. Кровь потом шла ещё долго — годами уходила в Горхон, расходилась на склянки и бесконечные запасы на случай, если снова нагрянет беда. Отец даже рецепты новые выдумал, что на её основе строятся. Дело своё законное продолжал, в которое сам Спичка, без дураков, надеялся быть вхожим. Ноги вдруг стали настолько пугающе ватными, что от тяжести едва ли двигались — что они с учителем увидят там, посреди Родника. Влетели они туда, через воду по колено, почти что в один момент. Бледные, взмыленные и испуганные, уставились в неумирающую траву, запуская вновь в голове шестерни. Вокруг беспокойно кружили другие, дружинники и пара степняков. Мокрая от капель буйного ливня, поляна сечи прятала в себе гостя. Их общего гостя. В книгах такое описывают совсем иначе — приукрашивают, обезличивают, всюду намазывая своим ненужным белым цветом и всякими изящными сравнениями. Вот только нет. На вид отец был практически сизым. Светлые глаза были еле прикрыты, и даже дождь не мог заставить его моргнуть, заставляя волей-неволей подумать о самом страшном. Руки и ноги были безвольно разбросаны, будто у сломанной куклы, а губы посерели настолько, что страшно было думать, какой он сейчас наощупь. Распахнутый, иссохшийся рот внушал мысли — слишком долго он здесь. Всё может случиться. Припорошенный остатками последнего снега, укутанный в тщетную сечь, он безмолвно сиротливо спал в этом странном, неправильном месте. Тропа, протоптанная сквозь поляну, со скрипом указывала на то, что он проделал немалый путь прежде, чем без сил обрушиться на землю здесь, куда почти никто не суётся из-за суеверий. — Эмшен! — прорвался сквозь дождь голос учителя, вновь могуществом своим прорезая всё на свете. Бакалавр сорвался с места, очнувшись первым, оказался рядом со скоростью хищной птицы, прилип вплотную, силясь сквозь кошмарный ливень услышать хоть что-нибудь. Сорвал второпях перчатки, ощупывая пульс, жмурился, сдавливая в кулаках подступающий страх. Прочие смотрели с волнением и неверием, зачарованные ледяной картиной посреди поля сечи. Словно кровь наживую жрала его миллионом тоненьких ручек, утягивала домой, под землю, куда он вечно пытался дотянуться сам. Секунды тянулись мучительно. Рвали на части. Дробили душу на мелкие грубые кусочки мутного стекла зелёного цвета. — Пульс есть! — едва ли верилось. Только сейчас кое-как сумев очнуться, Родион прислушался по другую сторону. Шея отцовская была холоднее любого льда, ещё бы, столько пролежать здесь в уходящей зиме. Но Бакалавр был, без сомнения, прав — там, под шершавой кожей, мёрзлым мясом и густой сонной кровью, и правда кое-как стучала угасающая жизнь. Медленно, экономя любые силы, но позволяя ему дотянуть до спасения. Голые тонкие пальцы учителя накрепко вцепились в плечи, а Спичка ухватил за ноги. Сил не хватало, уж больно крепкий, тяжёлый, с быка, не иначе. Даниил коротко отдышался, окинул вдруг безумным взглядом, граничащим с испепеляющим, скульптуры свидетелей, и взвыл, — Чего стоите, в Омут его! До Вышины не дотащим, долго, долго! Скорее, пока ваш менху долго жить не приказал! Ну же! Это было лучшим решением, особенно с тех пор, как Ева Ян многострадально оставила этот дом, окончательно перебравшись в Невод. По её же словам, не могла больше там находиться, уязвимая своим сладким разумом к любым его завихрениям. Даниил справлялся. Его пытливый учёный разум позволял укротить эту кошмарную обсерваторию силой мысли и не посыпаться. Жил он здесь, решив отдать жилые комнаты в Вышине под дополнительные палаты. Заботиться о доме с круглым окном надо было, а теперь так он и вовсе был куда ближе прочих. Чужие сильные руки подхватили отца со всех сторон, опоясали, да кое-как потащили. Волчанка скомандовала своим идти домой, а время понеслось с какой-то бешеной скоростью. Спичка не помнил, как они добрались, как донесли, как положили на постель на втором этаже, как распалили всё, что в доме было из тепла. Помнил только, какой же холодной была отцовская кожа, какими пустыми были глаза, словно больше он ничего не видел и не чувствовал. Словно подменили его на пустую куклу из снега, крови и воска, а живого отобрали и спрятали. Разогревающее питьё руки мастерили почти что сами, без участия всего остального Спички. Дружинники второпях разбежались по домам, а свистящие ветра и дожди остались за крепким, толстым, круглым окном Омута. — Тихо, тихо. Сейчас. Его надо раздеть, помоги мне. — в четыре руки справлялись быстро, пусть и всяко непросто. Вблизи оказалось только хуже, местами на сизой коже рвались кусками волдыри, а ноги так и вовсе были в жутких лиловых пятнах, раскинувшихся так, словно сама Смерть возьми, да ухвати его за ноги в тщетной попытке утащить за собою. В таких ситуациях отец всегда отбивается, и в этой, кажется, тоже сумел. По крайней мере, сейчас так казалось, — Конечно, обморожение, что ж ещё. Остаётся только понять, вторая или третья степень. Ничего, сейчас мы в тебя разогревающее вольём, будет лучше. Спичка уже всё сварил. Да что ж такое, вся одежда колом стоит. — Он фиолетовый местами. Плохо это, как бы резать не пришлось. — помнил Спичка, как работает мороз, да что при нём делать. Зимы тут быстрые, но суровые, и лучше лишний раз свой трепетный нос наружу не доставать. Март так и вовсе был ледяной, промозглый, еле сумев заставить снег убраться прочь. Вспомнилось ненароком, как сам отец не раз и не два лечил от такого же тех горожан, что были небольшого ума. Кого угораздит таки напиться, плевав на суеверия, да потеряться в тупиках и заборах. Хочешь, не хочешь, а околеешь. Растирать нельзя, будет хуже. Прогревать медленно, со всех сторон, алкоголь не давать, разогревающее делать из позднего савьюра, ноябрьского. Который скоро гнить начнёт, тяжёлый и почти красный. Влили кое-как в иссохшее горло, опоили, заставили. Завернули и закутали, словно малое дитя, во что сумели, а ноги так и вовсе ватой проложили. Камин горел так, что вспотели тут же, бесовские тени танцевали истомно на замкнутых круглых стенах, а остатки сна лишали происходящее реальности окончательно. Теперь он, наверное, хорошо понимал сестру. Она когда-то говорила, что мир порой кажется ей ненастоящим. Слишком чётким, слишком выверенным. Спичка таким похвалиться не мог, и только теперь, после стольких дней без сна, получалось, — Не придётся же? — Если и да, то всего-ничего. Мы вовремя подоспели, ткани только начали мертветь. Ещё пара дней, и пришлось бы попрощаться с правой ногой. Что ж. Что ж. — третье такое же «что ж» Бакалавр проглотил внутрь себя, что морского ежа, пытаясь заставить себя сосредоточиться почти что силой. С ног здесь валились все, но разве кто-то из них обоих сумел бы уснуть? — Пока что обморожение остаётся главной проблемой. Завтра утром перенесём его в больницу, там почти всё моё оборудование. Заодно и оттаять немного успеет. Послушай-ка, ступай ты домой, отоспись и приведи себя в чувства. Я о нём позабочусь, тут есть всё на первое время. — Да куда ж я пойду, учитель, помилуйте. — упрямо закачал головой, как куколка, заупрямился тут же, пусть и правда валился с ног, — Он же тут лежит, а дома что? Ничего. Не могу я так, не на месте сердце, ерунда какая-то. Хорошо хоть Мишка этих ужасов не видит, честное слово. — Слышал я это уже, про сердце. Ну воспитал, Бурах, под стать себе. — устало улыбнулся Бакалавр, похоже, наконец сумев снять с души настолько тяжкий камень, что вряд ли кто-то представлял. Отмахнулся чуть дрожащей рукой, зажёг спиртовку, да поставил на неё небольшой железный чайник. Бутылка твирина для повязок, антибиотики да тинктуры вперемешку, лампадка на столе. В Омуте было тепло и спокойно, здесь Смерть отца уже не достанет, — Твоя взяла, оставайся. Только спать всё равно приляг, на нижнем этаже. Я пока в журнал расход лекарства запишу. Иди, иди, и не смотри на меня так. И разуйся, ещё в обуви не хватало спать. Вопреки любым мыслям о том, что ужасы прошедших дней будут терзать его голову ещё долго, Спичка заснул, стоило только коснуться подушки. Кровать провалилась куда-то вглубь, утянув его за собой, а руки и ноги вдруг так ослабли, что сопротивляться совсем не было сил. Утонул так, будто никогда и не умел плавать, в красно-серой гавани без снов. Тяжело и глубоко, позволяя грузу с сердца обрушиться и упасть куда-то далеко-далеко, раздробившись по пути. Уж что-что, а обморожение они оба лечить умели, даже такое запущенное, и теперь путь был только один, выздороветь и окрепнуть, как прежде. Глаза закрылись намертво, почти что слипнувшись, внизу было темно и тепло, гостевая постель грела не хуже собственной, а бояться, кажется, было больше нечего. Если завтра дела пойдут на лад, когда отец переедет в больницу, можно будет и сестре написать. Она ведь так и не послала никакого ответа, боится поди. Серые тенёта сна обвили его тысячей мягких рук и убаюкали так, как не смогла бы ни одна мать. — Родион! Родион, проснись! Вставай, скорее! Он в сознание пришёл! И если первые несколько звуков долетали до сонного разума кое-как, сквозь постельную вату и нежность долгожданного сна, то последние из них велели подняться чуть ли не по свистку. Камин внизу беспокойно дымил, окончательно погаснув без присмотра, и пол первого этажа тут же пронзил босые ноги Спички ознобом. Бакалавра, разорвавшего сон на клочки, рядом не было — голос далёкий, поди, кричит с лестницы. Винтовая шестерня чуть ли не закружила спросонья в попытках забраться наверх, и, распахнув-таки дверь, спящие ещё глаза распахнулись, увидев престранную почти что во всём картину. Отец сидел на постели Бакалавра, куда они его и определили несколько часов тому назад, да причём сидел как-то совсем неправильно. Спина была необычно выпрямлена, словно внутрь кто-то вставил железный ржавый механизм, ногами он не мог шевелить вообще, а голова, как у беспокойной собаки, вертелась во все стороны, будто ища что-то, но безуспешно. Даниил теперь и вовсе начал выглядеть совершенно безумно — чёрная тьма под глазами стала ползти всё ниже, похоже, что он так и не заставил себя хоть как-нибудь подремать. На столе догорала лампадка, а рядом гнездилась початая бутылка твирина — часть ушла на повязки, а часть на буйствующее сердце Бакалавра. Внутри страхом засвербила, засосала гадко въедливая мысль — он крутит головой так, словно ничего не видит. Отчего такое могло с ним случиться? — Где я? Как вы меня нашли? — и звучит не так. Охрипло, почти что шёпотом, сильно напрягая связки, чтобы хоть какой-то голос из себя достать. Что-то было очень, очень не так, но сложно было понять, что именно. И, стоило только Спичке рот разинуть для ответа, отец вдруг перебил себя сам и заговорил беспокойно, будто пытался встать, — Шудхэр, дрянные ноги. Нет у меня времени, ойнон, совсем нет. Я ещё могу помочь. Почему ноги не двигаются? Что с вашими лицами? Почему Мишка румяная, а вы как из гроба вылезли? Пустите меня. Не держите. — Отец? — уж и не помнил Спичка, когда от простого «ты» и впрямь стал звать его папой. Как-то почти само прижилось. Возможно, в тот день, когда им для документов имена пытались из закромов достать. Из Управы в один день приказ поступил, мол, после Песочной Грязи перепись надобно устроить, да детей всех зарегистрировать, кто выжил. Не напишешь же в готовящийся паспорт прозвище, правильно? Спичка своё помнил, просто звать было некому, а всплыло почти сразу и осело его шершавой рукой в нужном месте. А вот над маленькой Мишкой пришлось попотеть, наглухо она вычеркнула из памяти всё, что прежде имена имело. Новое придумали, втроём, за тарелкой с мясным супом. Было вкусно и весело. Спичка присел осторожно в ногах, пытаясь в глаза ему заглянуть, а те — бледные, полупрозрачные, без выражения совсем смотрят вникуда, сквозь пелену. Как духом степным одержим, не иначе. Не то чтобы Спичка к этим сказкам какую-то веру имел, да только от слухов не убежишь, — Мы искали тебя и плохо спали, вот и серые. Что ты делал на Роднике сечи? Мы ведь искали там, я сам искал, тебя там не было. — В болотах я вышел. Не помню, Спичка, не помню. Шёл долго, не видно было. Это ж сколько вы меня искали, я ведь ненадолго вышел? — брови хмурит, то ли пытаясь различить их в слепом тумане, то ли видя, но не то, что положено бы. Бредит, бедняга. Может, жар наконец-то пытается в тело вернуться, а может, чего похуже, — А ты, дочка, чего ж молчишь? Когда ты приехала? — А ведь точно. — заговорил, словно сам с собой же, со своим мятежным разумом, Даниил. В беспокойстве подтянул тугой хвост на голове, закутался поплотнее в вишнёвый плотный свитер, прячась от холодных мыслей, — Одежда вся колом стояла, а значит, в пути была мокрая. Изрядный ты путь проделал, эмшен, с неделю тебя искали. Нет здесь твоей дочки, кого ты спрашиваешь? — Неделю? Нет, нет-нет, не может быть такого. Это ж я совсем опоздал. Я же не смогу вернуться, не смогу починить. — замотал головой, один в один так же, как и сам Спичка, упрямясь, что родные его быки. Вдруг задышал тяжело, заметался, пытаясь отыскать руками хоть какую-нибудь опору, и забормотал, — Здесь она, здесь, я же знаю. Я же чувствую, все свои на месте, все рядом. Чего же ты не подойдёшь? Боишься что ли меня, маленькая? Ничего, папка поправится скоро. А ты пока бычка нашего покорми, а то чего он там, один совсем, не дело это… И только теперь, только сейчас вдруг из ниоткуда кольнуло совсем новое, непонятное прежде беспокойство. Даже если отец бредил, а он наверняка бредил о чём-то, чего они пока что не были в силах понять, он редко когда ошибался в таких простых вещах. Под сердцем засвербило коловоротом, скрипящим и ржавым от времени — что-то не так. Навряд ли всё и правда так, как отец говорит, да только проверить всяко стоило. Уж не знал он точно, почему, но интуиция острая была у всех Бурахов. Чёрт его знает, как так вышло, ведь оба ему не по крови дети. Надо сказать, письмо ей написал сгоряча — хоть с кем-то желал поделиться испугом, что царил на душе в последнее время, а с кем? Учителю и самому не лучше, а других посвящать не желал. Потом пожалел об этом письме, не раз и не два, ведь Мишка местами даже упрямее самого отца. Если ей что-то упрётся, она сделает так, как захочет сама, и идею ей подавать не следовало. За круглым окном поднималось сонное солнце, лениво пытаясь хоть как-то окрасить город, а отец, словно чувствуя на лице мягкие касания едва ли тёплых лучей, выдохнул тяжело. — Прости, ойнон. Следовало сказать. Плохо дело, понимаешь, зүрхэн үхдэг, аймшигтай… И рухнул на постель, вдруг на глазах ослабнув, все внутренние нитки отпустивши. Кровать отпружинила слегка, но приняла его обратно, в тепло и уют, а невольных слушателей оставила в смятении. Снова обморок. Снова горячечный бред, хотя жара, по ощущениям, нет совсем. Морозная тишина прерывалась лишь стуком дождя в тщетных попытках пробраться внутрь крепких стен Омута. Словно смущённый непониманием всего, что довелось услышать, Даниил, едва ли отличая что-то перед собой, швырнул в камин ещё несколько дров. Пламя усердно запыхтело, пытаясь прогреть то, что осталось от ночи. — Ты что-то из этого понял, Родион? — и, не получив ответа, уставился в камин, запустив в голове едва ли имеющий силы работать механизм снова, — Я бы, может, и внимания не обратил. Да только обычно он так не делает. Сказать что-то хотел, да только что? Можешь перевести мне? — Да если бы перевод тут что-то изменить мог, если честно. — смотреть на отца, снова пленного в собственном теле, как в мясной клетке, было совсем непросто, и едва ли Спичка мог сосредоточиться теперь на его словах, — Я не очень-то в этом их языке, Мишка лучше моего знает. Я только по медицинским терминам. Что-то вроде того, что страшно ему, с сердцем плохо. — Ещё бы. Сердечник отец твой, всегда был сердечником, а беречь себя — ну нет, зачем же! — и, словно себя же пожурив за вспыльчивость, Даниил перевёл разговор, второпях в это же время что-то записывая на первый попавшийся лист бумаги, — Дочка ему, видите ли, мерещится. Дочка. Слишком уж хорошо Спичка знал, что привыкли они жить без неё за эти три года. Не было такого, чтобы отец пропускал письма, посылки или ещё чего-нибудь ей отослать. Порой и сама она писала, ждали всегда лелейно. И если, будучи ребёнком, Родион изрядно так сердился на маленькую, то, став старше, довольно быстро разобрался, что к чему, и откуда к ней столько нежности берётся. У них особая связь установилась, какая бывает только у отца с дочкой, к которой нет смысла направлять искры ревности. С ним, с сыном, по-другому. Ощущения другие, слова другие, а доверие ничуть не хуже. И именно поэтому, наверное, сейчас так остро, так неправильно чувствовалось то, что он наболтал в своём бреду. Почувствовал её. Уловил что-то. Может быть, это простой морок, такое тоже может статься, вот только подозрение, едкое и неприятное, никак не желало униматься, и, кажется, Бакалавр отлично это прочитал. — Учитель. Мне бы до дома метнуться, ненадолго. Туда и обратно. Проверить кое-что надо бы, раз уж такое дело. Побудете с ним ещё часок, пока не вернусь? А там уж и подменю вас. — Не трудись, скоро сюда придёт Стах, я за ним послал уже. Как закончишь, лучше сразу ступай в больницу. К полудню туда твоего отца понесём, разбираться будем. Оборванное «спасибо» сорвалось с губ так глупо и неуверенно, что аж себя самого внутри отругать захотелось. Что же ты, в самом деле, дитя малое? Город казался потерянным и пустым, хотя, как и полагается, первые работяги, что отпрашивались вчерашней ночью с поисков, уже двигались в сторону Станции. Открывались первые аптеки, как водится, чуть раньше прочих. В домиках сам собой звенел людской шум, кто-то просыпался, не ведая, как страшно могла кончиться сегодняшняя ночь. Боже. И впрямь, ведь сегодня приехал поезд. Спутанные мысли, несмотря на сон в несколько часов, всё ещё не желали становиться в стройную колонну и сколько-то слушаться. Только ноги могли плестись и плестись в родные Жильники, где теперь совсем никого, окромя Нухэра, и не осталось. И впрямь, отец прав, пообщаться бы с ним. Может, и не говорит он больше, но всё понимает уж точно, и отказать ему в общении просто нечестно. Может, хоть ему удастся вылить всё то, что внутри скопилось. Холодный мокрый ветер вцеплялся в волосы, вылезшие непокорно наружу, дождевик неловко шуршал в руке, а ручная сумка из крепкой кожи уже изрядно так стёрла шею, трогая её любопытно ремнём. Ключ жалобно звякнул в пальцах, безмолвно прося отпереть дверь. Молчащим этот дом уже давно не был, но на днях, казалось, будто бы вспомнил о своём прежнем имени. Не было в нём никого. Отец не храпит, сестра не шуршит страницами книг в своей спальне. Чужие дети не суетятся внизу, пытаясь подсмотреть, чем это новый менху таким занимается, а он им никогда не отказывает. Теперь дом и правда замолчал, как долгие годы назад, и отпирать его не хотелось совсем. Спичка опустил глаза, будто стремясь заставить себя сделать последний рывок. Следы. Как пить дать, прямо тут, на крепком крылечке, земляные следы от грязных ботинок. И больше того, грязь-то совсем свежая, словно кто-то крайне неосторожный вляпался в неё минут двадцать назад. Разум вспыхнул нежеланной догадкой, а подозрения зашевелились в желудке хитрыми живыми червями. Следы потоптались неуверенно, не сумев справиться с дверью, да направились дом огибать, как раз-таки ровно туда, где Нухэр обычно стоит. В те дни, конечно, когда он вообще при доме, а не гуляет там, где вздумается. Пришлось даже на рога ленту алую навязать, чтобы степной народ не зарезал по невнимательности. Один шаг, второй, третий, заглянул Родион за угол, туда, где поилка нарочная стояла, чтобы всегда вода у быка была. Заглянул и оторопел, пусть, быть может, внутри уже знал, что увидит. Она стояла поодаль. Всё такая же крохотная, дурацкая и маленькая, как прежде. В огромном свитере, что ей велик, да с кожаной сумкой Бакалавра. Гладила мерно быка, лицо его трогала, обнимала. В пальцах и вовсе пучок трав сжимая, покормить пыталась, чем умела. Шептала что-то едва слышно, разговаривала. Это был не бред. Мишка вернулась.