Что распорется, то и сошьётся

Одной из самых удивительных вещей, что только насчитывала собой престранная хлоровая Вышина, были старинные подвесные часы. Красивые, с маятником, большим, круглым, из мягкой латуни, они покорно отбивали с некоторым треском каждый мучительный час наслоившейся пеленой ночи. Бом, бом. Два часа от полуночи, если быть совсем точным. Удары разорвали повисшую тишину, а отец, словно не умея до них дорваться своим воспалённым разумом, беспокойно завертелся на своей койке. Посреди чёрной ночи он мучился кошмарами, и свидетелем тому оказался вдруг лишь Спичка – сейчас был его час дежурить. Ночь увивалась вокруг больницы дымным столбом, удивительно густая для апреля, вытекающая из щелей, просачивающаяся в стерильный сон местных немногочисленных обитателей, щекочущая отцу нос и сонные нервы. Из хорошего, пожалуй, было то, что он отогрелся. Из плохого же – всё остальное. Не просыпался. Лихорадил. Всё прятался в своей таинственной пелене из видений, говорил, да без толку. Сырость, чистота и тишина, разрываемая боем часов, что Даниил заказал у Филина за какие-то неумолимые деньги. Всё-таки, как бы Родион ни уважал своего учителя, внутри что-то хитро усмехалось – пижонство не пропьёшь, даже спустя столько лет жизни здесь. Такие ночи, как эта, пожалуй, были для Спички основным камнем преткновения в медицинской работе – ненавидел он ждать. Ненавидел тишину, стагнацию и медленно текущее время. Ему бы, быть может, в реанимацию, или, быть может, в лабораторию, кому-нибудь видному и мозговитому помогать мир перестраивать, но уж никак не дежурить по ночам, когда истомное время давит на мозг, не веля спать, а вокруг слышно каждую муху. Впрочем, от ответственности он и не пытался отбрыкнуться, ещё чего, особенно если на кону чужие жизни стоят. Отец здесь, на своей койке прямо напротив рабочего стола Данковского, рядом ещё два человека, те самые, изучив которых вдоль и поперёк, сумели предположить лишь отравление. Они, что самое неприятное, тоже пробуждаться не желали совсем. Спали мертвенно, даже дышали слабо, как бы учитель над ними ни бился. Этажом ниже детская часть, там трое мальчишек, простудившихся крепко пару дней тому назад. Изолятор, небольшая одиночная комнатка наверху, слава всему, пока ещё никому не пригодилось. Спичка не сачковал. Спичка занимал руки – перемывал полы и лестницы, делая работу за пару местных санитаров, дезинфицировал всё, что под руку попадалось, перестилал кровати и проверял с побитой лампой всех, кто прятался тут под его крылом. Чего угодно, на самом деле, лишь бы заткнуть время. - Я же обещал. Обещал, обещал. Не поспею ведь, не поспею. Куда все подевались? Где нож? Отпусти меня, намайг явуул, одоо! – забился снова. Дёрнулся, заворочался, ведомый только ему понятным жаром. Смотреть отчего-то было грустно и страшно, а особенно сейчас, когда вокруг словно физически тучи сгущались. Отец при нём никогда слабым не был, и тут такое. Правда, если припомнить, таких вещей он прежде не говорил. Вроде не бред собачий, осмысленно, даже понятно, если пытаться слова навскидку вспомнить. Метнулся Спичка к столу, вцепился в верные чернила, набросал слова послушно, ища повод посоветоваться потом с учителем на этот счёт. Ох, подумалось, дела. Обещание, значится, дал, а вот которое и кому? О чём оно, что так сильно гложет, даже сквозь лихорадку? Подослать бы кого поузнавать, чтобы прямо сейчас, чтобы след сплетен не остыл, да некого толком. Мишка для такого сгодилась бы, она всегда ушастая была, многое замечала, даже если, казалось, витала в облаках – да только не знал он теперь, где сестра. Даниил признался честно, мол, заходила сюда, поздоровалась, ключ забрала, да двинула в Машину, а вот добралась ли, или на что отвлеклась по пути, как обычно, кто ж знает? Записав покорной рукой слова, Родион приблизился опасливо к горячному отцу, второпях окуная в холод воды свежую повязку-компресс, - Я управлюсь, всегда управлялся, много раз! Не надо, не надо меня держать, не тяни меня вниз, родная! Намайг уучлаач, би өвдөж байна! Звучит так, будто о пощаде молит, да только кого? С кем он хоть раз за жизнь в таком тоне общался? Он ведь, помнится, никого-то толком и не боялся, кроме неизбежной смерти всего, что дорого. Не боялся ни похоронную жуткую комиссаршу, ни войну, ни даже песчанку, боялся только, что отнимут то немногое, что осталось. Да и если случалось его напугать, уж совсем не так он звучал. Чертыхнулся под нос себе Спичка – вот ведь, забросил он степнячество и культуру эту, плохо ему язык этот даётся. Другими вещами увлёкся, большой наукой, большой медициной, позволив поглотить себя и позабыть то немногое, что вяжет его с родиной. Впрочем, не так и страшно. Укладские почти всегда свои же слова умели пояснить, а те из них, что повязаны с медициной, и вовсе помнились хорошо. Куда лучше этот дикий глиняный язык Мишке давался. Она напрямую учила, запоминала и перенимала, впитывала губкой, без записей, что да как звучит. От других детей, играя с ними изредка, когда не стеснялась и не пряталась. От отца, завораживаясь тем, как он порой слова закручивает в спираль своим голосом. Даже, смешно сказать, от Данковского – ведь тот, побывав не на одном их ритуале, связавшись накрепко с этим чудным народом из своего гибкого разума, тоже недурно запоминал много вещей. Так чужеродно они отлетали от его губ всегда, так неправильно и непохоже, так не по-родному, но всегда заставляли отца сиять, как серебряное блюдце, от только ему понятной радости. А всё-таки нет, лирика это всё. Мишка в родном городе не пропадёт. А вот связан ли отцовский бред с тем, что довелось прожить перед ним? Кого он боится, кого просит отпустить? Непонятно было. Внизу зашуршало. Загудело несколькими голосами, двое или трое, чёрт его разберёт, а кирзовых сапог и того больше – топочут по лестнице, скрипят беспокойно, впуская в помещение ночной свист и холодный апрельский ветер. Двери Вышины были открыты всегда, таково было правило. Если внутри кто-то есть, запираться не велено, почти как в церкви, что должна стать домом для случайных бродяг и страдальцев. Учитель на такое сравнение бы только глаза закатил, да уж. Вынырнул Спичка, очнулся от мыслительного сна, уши навострил стремительно, словно пытаясь пробраться сквозь стены. Бурчали тревожно, почти испуганно, два взрослых голоса, а один – много моложе, но все мужские. Спешат, спотыкаются, лишь бы найти хоть какого-то врача. Дело, значится, срочное. Компресс приземлился отцу на лоб, сменяя своего прогретого напрочь предшественника, а ночная делегация, ориентируясь на свет с лестницы, наконец-то достигла своей цели. Ворвались они в помещение, грязные, словно черти, взмыленные и красные с улицы настолько, что впору в Театр отдать, изображать солнце в их очередной патетической истории. Выпивохи уличные, запах сказал наперёд слов. Нередкие здесь посетители, спирт выпрашивают, но обычно всегда после парочки твёрдых «вон» уходят. Если ж не уходят, можно чем и пригрозить, чтоб убедительней было. Вот только отлично видел Спичка своими острыми глазами, что вовсе не за тем они пришли. Двое кое-как вползли внутрь, а третий всё мялся на лестнице, а где-то наверху, над их суетными головами, свисала тонкая девичья ручка. Сверкнуло. - Кто у вас? Что случилось? – а те, виновато переглянувшись друг с другом, спустили кое-как со своих плеч необычную ношу. Вгляделся Спичка, и коротко ахнул, едва ли слышно. И впрямь девушка, юная, ровесницей ему смотрится. Волосы мокрые, густые, должно быть, стекают с головы бледно-песочными прядями, вода с них струится, что с ундины из книжек. Да чего уж там волосы, эка невидаль, сама она была мокрая с головы до пят и, того страшнее, голая полностью. Ничего, даже бельё умудрилась растерять где-то, откуда бы они её ни достали. Скомандовал Спичка жестом, мол, кладите на койку её, а покорное и виноватое мужичьё и послушалось. Напротив отца девица пристроилась, под светом трепетной лампы отчётливо было видно каждый сосуд под полупрозрачной кожей, и каждый мелкий кровавый потёк, окрашивающий тело неуверенным молочным касанием. Так, словно густую кровь водой разбавляли. Из обморока, впрочем, выныривать она не желала, а потому, второпях обтерев барышню досуха, да смыв грязь, Спичка принялся за осмотр, - В Горхоне, что ли, купалась? Ну не дура, а? Апрель на дворе, не говоря уж обо всём остальном. Вы её откуда взяли? Расскажите, как всё было. - Да это соседа моего дочка, как её, Медуница! – брякнул неловко первый из них, и, тут же смутившийся повисшей вокруг тишины, продолжил, похлопав по плечу символически своего товарища, - Мы с ним, вот с ним, значит, выпили малясь. Ну, в кабаке, ясное дело. Немного выпили, ты это, не думай почём зря, так, по глоточку, расслабиться. Немного, чесслово. Ну, выпили. Ну, вышли наружу, подышать, глядь – а денег-то и всё, тю-тю, стало быть, домой двигать надо. Двинули, я в Дубильщиках живу, а он вот – в Кожевенном. Дай, думаю, его провожу, мало ли он, это самое, пьянь, ещё где опрокинется, а утром на завод не придёт. Нонче строго… - Ладно, это я понял, выпили, пошли, а её-то где встретили? Время, братцы, время! – динамично взмахнув рукой, словно дирижёр, желающий подогнать нерадивый оркестр, Родион честно старался не раздражаться. Всё-таки учиться предстояло ему ещё очень долго, хотя бы выдержке и солдатскому спокойствию, что со временем научился ловить в сети Даниил. Стынущие руки ощупывали Медуницу. Пальцы что у прачки, сморщены, истерзаны водой, тело холодное, но не настолько, чтобы спутать с мертвецом. Живая, пусть и как-то невыносимо субтильная. Спичка эту барышню отлично помнил. Раньше её как-то иначе звали, да и имя это, Медуница, кто-то другой носил. Да только давно это было. Заболевала легко, выздоравливала медленно, и всегда дальше других глядела в любых приключениях. По детству из Башни заветной не вылезала, боясь, что сразу помрёт. Худая, телом слабая, на ветру качается. Схватившись за стетоскоп, прильнул к сердцу, и удовлетворительно кивнул, - Неплохо. Ослабла, но беды не будет. Так чего же было? - Дык я ведь и говорю, в Кожевенном, значит, он живёт. У самой речки, там ещё топит вечно по весне. Идём, идём, а он мне говорит – гляди, мол, молодёжь совсем берегов не видит, уже под домами чужими тараканится. Смотрю я, а там жуть что, там этот, что в коридоре стоит, дармоед, сволочь такая, девчонку эту из воды вытащил, на живот перевернул, да хватает за всё попало! Ну, мы ж это, не лыком шиты, мигом его отдубасили, да с собой притащили. Медуница это, соседа моего дочка, я ж говорю. Она любила с подружками голышом в Горхон ходить купаться. - Лучше ничего не придумала, балда. Нельзя ведь так. – история, надо признаться, всеми своими подробностями изрядно так голову загрузила. Спичка разогнулся, укутав девушку наконец в тёплое одеяло, отогреваться, и нашёл в себе силы ободряюще улыбнуться в стельку пьяным, но всё ещё удивительно ответственным согражданам, - Ну дела. Видать замёрзла, да сознание потеряла. Ну, спасибо вам, братцы, дело хорошее сделали. - А этого гада, ну, который лихарь свой на неё достал, его куда? – нерешительно вдруг заговорил второй, только-только сумевший глаза продрать, похоже, - В Управу, что ли? Али к Сабурову? - В Управу, ясное дело. Ещё чего, среди ночи, да к Сабурову. – и, позволив себе усмехнуться от мысли о лице коменданта, искривлённым от злости и возмущения таким визитом чуть ли не в трубочку, Родион посерьёзнел чуть ли не силой, - Идите, идите. Вам там помогут. Откланялись они кое-как, спирт с полки стянуть попытались, да всё-таки вон пошли, пойманные с поличным и пристыженные. Усмехнулся Спичка, радуясь, наверное, внутри себя, что произошло хоть что-то новенькое, да только напачкали столько, что аж смотреть страшно было. Был бы здесь учитель, он бы, ей-богу, их уже самыми особенными словами на эту тему покрыл. Стало быть, снова швабра тебе в руки, Родион, чтобы к его возвращению сверкало всё, включая новую пациентку. Мысли, впрочем, несмотря на ручной труд, униматься не желали. Отец, казалось бы, успокоился, а вокруг снова тишина висит. Часы отбили три от полуночи, неумолимо растягивая время, а грязь вымывалась как-то омерзительно быстро. И чего это они моду взяли? Что бы значило то, как случайно и невнятно здесь стали появляться горожане? Почему учитель утаивает от него то, что творится, и насколько вообще всё вокруг серьёзно? Интуицией крепкой могли похвастаться оба ребёнка Бураха, да только работала она по-разному. Спичка, говорили многие, мог бы быть прекрасным сыщиком, умея и любя действовать наперекор всему, а сестра его, казалось, слышала и улавливала больше, чем вообще любой другой человек. Мишка. Вот же засада. Ещё и она зачем-то вернулась в Город, ведь просили же, по-людски просили не делать так. Слоняется где-то, шаги отмеряет, теперь, небось, на глаза попасться боится, лишь бы не отправили назад. Внутри укололо совестью – погорячился ведь, вспылил напрасно. Чуть не накричал, а она ведь от любого тычка закрывается, да прячется в свою ракушку. И стоило оно того, стоило с ней ругаться? Знал ведь, поди, что так она и сделает, она ведь такой же упрямый баран, как и все в вашей семье. В пустом желании как-нибудь отколоть от себя, запеленать да выбросить непокорный стыд, Спичка плюхнулся за стол своего учителя, вперившись глазами в торопливые записи вокруг. Тут и чьи-то личные карточки, и записи от руки, короткие напоминалки обо всём на свете, и, конечно же, его личный журнал. Пусть и при тщательном уходе, но знатно потёртый и побитый временем, толстенный такой, с крепкой кожистой обложкой и уголками из железа. Вообще-то обычно эта вещь хранилась не здесь – в шкафу, запертая ключом до востребования. Но сегодняшним вечером учитель едва ли на ногах стоял и, похоже, позабыл подчинить всё привычному порядку. Спичка долго не думал – открыл его одним движением. Страницы жалобно зашуршали между пальцев, приведя любопытный взгляд под окулярами к последним записям. - Шестнадцатое апреля, вот оно. В тот день нас вызвали забрать этих обморочных рыбаков. Здесь небось всё и записано. – сдвинув по привычке брови, Родион ссутулился, погрузившись в чтиво повнимательнее. Голос Даниила, уставший и деланно безразличный, бытовой, зазвенел в голове, перекрыв любые угрызения совести, - Сегодняшним днём поступило двое. Симптомы одинаковые, так, нет, не то, это я и так знаю. Делирий, потеря сознания, беспробудный сон. А, вот, оно: «Восемнадцатое апреля. Один из них, тот, что старше, меня беспокоит. Помимо прочих явлений, зафиксировал обострившиеся проблемы с дыханием. Похоже, что его одышка, прежде не представляющая серьёзной угрозы, резко спрогрессировала за последние дни. Впрочем, теперь, стоило мне об этом подумать, второй мало чем лучше – травма, полученная на производстве, за вчерашний день обострилась. Несмотря на наши попытки поддерживать в них баланс веществ, оба стремительно теряют в весе. Ничего из того, что я знаю, не способно так отравить. Быть может, цинично, но наблюдение продолжу. Я слишком долго не сплю. Буквы плывут». Перед глазами, словно наяву, словно вчера случившийся, встал их последний разговор. Если учитель и подозревал отравление, то было это лишь первое время. А теперь, подумать только, закрывается от него, прячет то, что знает, пока не проверит досконально. Нет, Спичку было не запутать так просто – он отлично понимал, зачем так. Ни к чему запугивать почём зря всех вокруг, пока не ясно хотя бы что-то. Одна страница за другой, а записей всё меньше и меньше. Влезали меж ними порой другие, детки, взрослые, случайные посетители, напоминалки, которые записать больше не на чем было, вроде той, что велела написать письмо Фурману в Рельск, и запросить у него кое-что из списка. Кажется, это что-то из его прошлой жизни. Из таинственной Танатики. Что-то внутри заныло обидой – то ли на себя, что родился так поздно, то ли на глупые Власти, что даже не дали на неё посмотреть. Всё бы отдал, чтобы хоть одним глазком глянуть, как они там людей воскрешали. Сейчас Даниил о таком даже говорить не желает, отнекивается, не пускает в своё личное, потаённое. Впрочем, тут же обида сменилась вспышкой надежды: ведь если Спичке свезло оказаться под таким могущественным крылом, то кто знает, куда всё это приведёт? Быть может, чего и безумнее сумеют встретить? Учиться у такого человека – привилегия, которой не имели никакие столичные дети. Усмехнулся Родион, одёргивая себя, мол, давненько уже не ребёнок, и вернулся к изящным витиеватым буквам. В том месте, где начинался вчерашний день, красовалось бурое пятно от пролитого кофе. Едва ли, помнится, учитель в те часы на ногах твёрдо стоял, не то что чего-то записывать. Однако и здесь свою привычку не предал. - Здесь, значится, мы отца нашли. – покосившись быстрым взглядом на койку, так, словно в эту минуту он мог встать, глаза распахнуть да одёрнуть, мол, нечего в чужие личные вещи лезть. Спичка глаза закатил и продолжил, надеясь и тут извлечь что-нибудь интересное, - Где я остановился, тьфу. Вот оно, вижу. Совсем свежие записи: «Осмотрел Бураха получше, пока Родиона нет рядом. Слишком хорошо знаю эту семью, и вряд ли удивлюсь, если Мишка и в самом деле вернулась в город. И, помимо обморожения, нашёл что-то куда неприятнее – под ребром, аккурат под печенью, колотая рана. Безобразная, еле как затянувшаяся, будто всего пару дней назад. Удар уж точно не простым кухонным ножом, и не бандитской заточкой – инструмент особенный, хитрой формы. Задели кишечник, сволочи. От перитонита я его, положим, защищу, но и дураку ясно, что речь о покушении на убийство. О ране я позаботился, но теперь я заставлю Сабурова высунуть свой нос из Стержня, хочет он того или нет. Покушение на врача, здесь-то, в мирное время! Они у меня все ответят. Они обязаны. Артемий не просыпается, хотя порой пытается встать с постели в бреду. Настрадался, бедняга. Осталось лишь сообщить Родиону и надеяться, что не вспылит». И разве что в последнем пункте Даниил прогадал, недооценив, возможно, прыть и наглость своего единственного ученика. Вспылить, пожалуй, было попросту нечем, в сердце перво-наперво поселился торопливый страх – неужели правда? Спичка слетел со стула в одно движение, сорвав тут же с отца одеяло в злобных поисках. Взгляд обжёгся, стоило только коснуться его вне обычного рядового ухода, на мгновение он даже отпрянул, словно пытаясь отогнать назойливый морок – да только как раз-таки в нужном месте опытными руками учителя была наложена перевязка. Крепкая, многослойная, сдерживающая рану в узде. Перед глазами сверкнула карандашная зарисовка из дневника – узкая рана, на вид нестрашная, но глубокая настолько, что одним своим видом делает больно душе. Волнение проняло до самых пят, велев подневольно закусить палец, когда там, внизу, привычным лёгким шумом скрипнула дверь. Вот только теперь Спичка точно знал, кто вернулся, и явно не собирался прятать следы своего вторжения. Внизу раздался краткий плач рукомойника, скрип ступеней под хозяйскими ногами, и очень скоро поблизости вновь по-родному мигнул запах солодки. - Доброй ночи. Как тут вели себя без меня? – Даниил пытался звучать буднично, вот только почти что сразу острый кошачий взгляд мелькнул на стол, обращая пристальное внимание на раскрытые буквы под пламенем лампадки. Тон движений изменился тотчас же, пусть он и старался сделать вид, что всё до сих пор в порядке. Набросил на плечи привычный халат, тяжело потёр висок пальцами и, устремив взгляд куда-то в себя, мрачно усмехнулся, - Нашёл, значит. Что скажешь? - Почему вы молчали? – прозвучало это, пожалуй, куда более робко, чем он изначально хотел бы. Посреди слов голос чуть дрогнул от тревоги и новых престранных знаний, - Его пытались убить! Какой-то сволочи в башку пришло пытаться его убить! - Не кричи, Родион. Не кричи. – произнёс тот в ответ, спокойно и мягко, удивительно быстро потушив своего собеседника. Приблизился, чуть строго в глаза заглядывая, и покачал головой, почти тут же перебираясь взглядом на измученное отцовское тело, - Быть может, опасался, что вспылишь и наделаешь глупостей, а то и спугнёшь виноватого. Хочешь сказать, неправ я? Следовало сказать раньше, знаю. А тебе будет урок, в чужие вещи нос не совать. - Он ещё раз заговорил. Не вставал, но говорил. – буркнул в ответ Родион, словно пристыженный вдруг собственным же поступком. Учитель мигом развернул любые его претензии вспять, ведь хорошо знал, что в пылу Спичка и впрямь способен наделать лишнего. Любые решения принимать нужно на холодную голову, только этот способ всегда был ему другом и помощником. Указал второпях на записи, набросанные в спешке за отцом, а Даниил тут же впился в них глазами, торопливо перебирая, - Ещё Медуницу принесли. Она тоже такая. Мужичьё нашло в обмороке в Кожевенном, похоже, что в Горхон полезла купаться. Вон она, лежит напротив. - В Кожевенном, говоришь. Даниил пробежался по записям торопливо, хмуря густые брови наедине с собой, и практически тут же, оторвавшись от них прочь, словно от болезненных воспоминаний, сменил курс на новоприбывшую. Волосы стремительно подсыхали на подушке, обтёртые полотенцем, а симптомы переохлаждения начинали сходить на нет. Данковский присел поблизости, отмерял дыхание, ритм пульса и сердца, ощупал, осмотрел бегло, и, похоже, пришёл к тем же выводам. - Всё сводится к чёртовой речке. Одни рыбачили, вторая купаться, видите ли, пошла. Уж не знаю, что в Горхоне могло измениться за последнее время, но проверить нужно. – стрельнул глазами сосредоточенными в Спичку, оценивающе так, словно прикидывал что-то внутри, и скомандовал своим заветным строгим тоном, - Значит так. Ты сейчас берёшь оборудование, отправляешься на Горхон и берёшь из реки образцы. Вода и почва. Из Кожевенного и любой другой части реки, для сравнения. Защити руки и лицо на случай, если это инфекция, и на одном месте не задерживайся надолго, понял меня? Abundans cautela non nocet. Давай, ступай. Сопротивляться было незачем, да и нечем. Оставалось только сумку свою собрать, ту, что на плече каждый день болталась – сложить туда заборник, пробирки для образцов, пару длинных крепких перчаток, да ещё кое-каких вещиц. Сумка хорошая, вместительная, хоть ребёнка туда положи, было бы желание. Вынырнул Родион из халата лабораторного, сменив его на привычную крепкую куртку – отцовскую, сделанную в своё время на совесть, как раз от промозглых ветров – да вынырнул из госпиталя навстречу холодной мокрой весне. Может, и лучше было бы сейчас проветриться, наедине остаться, сбежать в свои мысли и спрятаться, подумать. Кто бы осмелился? Кому, что главное, в голову-то такая мысль пришла? Ведь времена-то мирные, ни мародёров, ни бандитов уличных толком не осталось, всего-то ничего, прячутся крысами. Разве только ноткинские грабить могут, да только они бы на него никогда не позарились, он им другом был, что названый дядя. В тот же миг, словно ударом ветра в лицо, полоснуло мыслью – а ведь если судить по характеру раны, которую Даниил зарисовал, она нанесена так, словно он и не сопротивлялся толком. Как если бы не успел осознать, что случилось. А значит, драку следует исключить сразу, удар был нанесён исподтишка. Кто-то подло поступил с ним. Кто-то, от кого отец этого не ждал, быть может, друг или пациент. На спине каменным мешком повисло беспокойство – ну не точь ли в точь история старика Бураха, получившего когтем за свои сумрачные идеи? Изрядно так Спичка разуверился в нём, как выпытал из отца, что же случилось на самом деле. А теперь что же? Хотелось ругаться, причём словами такими, какими на улице неприлично, ведь больше он совсем ничего не знал. В голове вдруг озарение сверкнуло – быть может, этих самых ноткинских и напрячь? Они ведь повсюду шныряют, всё видят, всё знают. Что-то да точно видели. И, если память не шалит, Черныш совсем недавно прибился к ним, уж он-то точно отказать в таких делах не должен. Усмехнулся мрачно себе под нос, мутным взглядом рассматривая перед собой каждую ползущую медленно мелочь – мокрые бурые домики, детей в курточках, играющих, невзирая на любые погодные неурядицы, притушенных горожан, лысые чёрные деревья, свистящие ветром насквозь, как дырявая крыша. Уморительно, года бегут, а клички как приросли к своим местам, так и не отлипли. Вот, к примеру, Ласка, сабуровская дочь. Имя-то у неё, конечно, завелось, да никто его толком, кроме отца её, не использовал. Так и осталась для всех Лаской, только теперь с паспортом и в новом красивом платьице. Одна мысль зацепила за собой другую – если Даниил собрался добиться от Сабурова расследования, осталось только кулаки за него сжать. Ведь с того года, как Катерина, Сонная Хозяйка, наконец-то сдалась и умерла, закутавшись в плотный слой земли, как в одеяло, и сладко уснув насовсем, внутри него преломилось что-то слишком важное. Казалось, только дочь его на плаву и держала – дом покидал редко, посетителей принимал и того меньше. Траур носил по сей день, погрузился в горе, и выдернуть его наружу будет уж очень нелегко. Впрочем, Даниил в этом плане был просто сумасшедшим, и лёгких путей никогда не искал. У него получится. Ох, а вот и Костный столб. Степняки говаривали, что эта кость, торчащая из земли скорбным флагштоком – остаток от ноги Суок, их злобной хаотической богини, что как-то застряла здесь, да дёрнулась так, что вырвалась сама, а ногу оставила. Это позволяло начать думать о том, какого же эта самая Суок была размера, и такая конкретика весьма угнетала разум. Впрочем, куда сильнее пугало то, что здесь совсем недавно живьём людей сжигали. Сейчас, с другой стороны, пустырь был мокрым и тоскливым, словно обрушившись в собственную спячку. Голая земля вместо густой растительности как-то неприлично бросалась в глаза, а в уши забирался какой-то невнятный, суетливый шум. И только лишь подойдя поближе, да оглядевшись пытливым взглядом, Спичка выловил, что источник его – здесь, за большими камнями. Разговаривают, да как враждебно, будто драка намечается, и без его любопытного носа. Занырнул Родион за камень, шаги свои неслышные, кошачьи, ускорил, и открылось его глазам по-своему удивительное зрелище. - Эвона, какие лица! Это какими ж судьбами в наш городок? – в любых иных обстоятельствах этот голос мог бы звучать приветливо, даже радостно. Но уж точно не тогда, когда парочка здоровых, крепких детин с весьма криминальными рылами, обступили с двух сторон низкую, короткую, но от того ничуть не менее важную девчоночью фигурку. А фигурка-то эта – чудо чудное, диво дивное! – никак само крошечное степнячье величество, юная Тая Тычик! Ну и дела. Быть может, в чём-то и правы они были, это явление в Городе ого-го какое редкое. Почти никогда не выбирается она из своих степей, да деревушки любимой. Народ свой не покидает, всех поблизости держит, а тут, нате, здесь, посреди пустыря, стоит, да в ус не дует. Спиной на булыжник здоровый опёрлась, да смотрит на них, этак с вызовом, словно действия какого-то ждёт, играется. Низенькая, росточком никогда не отличалась, вся в платье своём причудливом, что ей степной народ своими руками пошил – красно-бурое, расписное, ниточками да бусинками ушитое, где-то рваное, но ползущее до самых лодыжек голых. Из обуви, кстати, целое ничего, ноги в грязи по колено, словно в глиняных носках. Лицо расписано на их манер, знаками да символами несмываемыми, а волосы, отросшие за годы весьма солидно, заканчивались где-то на поясе толстыми чёрными косами, штук где-то пять навскидку. Куколка полевая, не иначе, в волосах нитки, ягодки сухие, а ручки свои на груди собрала, внаглую так, мол, чего же вы мне сделаете, а, детины? А они, между тем, и вправду на ребёночка этого, похоже, виды имели. Тае, помнится, было всего тринадцать, не к лицу ей такая компания, - А чего ж это мы тут забыли, и без охраны? - А того это! – хохотнула в ответ своим резким, пронзительным голоском. Глаза прищурила по-лисьему, кокетливо покачала головой, да фыркнула, - Ещё чего, каждого дурака спрашивать. Моё всё, где хочу, там и гуляю, тиимэл даа. А вам что надо, что так со мной говорить можете? Вы чего, на поклон пришли? Имэ бэшэ, не так это делается. Почтения в вас совсем нету. Дураки. - А не по твоей ли милости, величество, Гунявый да Свисток следом за мужиками этим мороком заболели? Прям вот утром сегодняшним, ослепли, да горячку пороть начали. Клянись, сопля зелёная, как духу говори, чего натворили? Чего на Город наводите? – фальшивый любезный тон вдруг куда-то сам собой испарился, когда один из мужичков напёр вдруг на девочку, а второй, обойдя сбоку, ещё и путь к отступлению ей отрезал. А ведь и правда, одна, без подручных, без своих верных рук, глаз и ушей. Отчего же вдруг? Острый взгляд ясно приметил, как мозолистая рука нападавшего предательски сжала в кармане что-то. Так обычно сжимают ножи. Спичка хорошо это знал, ведь его карман грел сейчас такой же. Особенный нож, сделанный из половинки красивых ворованных ножниц в форме заморской птицы. До блеска наточенный и крепкий, его любимая вещица. Обычно он ей травы срезал, те, что пожёстче, - Опять вы, укладские, воду мутить начинаете! Только зажили спокойно, только жизнь своим ходом пошла. Порчу никак на нас навели, не иначе. Уже четверо этой мразью заболели, да и Штык вчерашним днём бред нести начал, мол, мать свою покойную видит! Ваших рук дело, чьих же ещё. Колись, оборванка. - Амаа тат, хонзоhон! – уж это выражение Спичка точно знал, не раз слышал между степными детьми подобное мелкое хамство. Вот только, даже если маленькая Мать и колотила бесстрашие, даже отсюда в глазах заплескалось волнение. Сжалась вся чуточку, едва приметно, да глазами забегала, куда б свалить своими босыми ногами? Да только, стоило шпане уличной этот взгляд приметить, как сомкнули круг только посильнее. Взбрыкнула девочка, нахмурила брови густющие, красивые, аж вспыхнула от возмущения вся, - Тэнэг! Ничего ты не понимаешь! А не понимаешь – так и молчи, тиимэл даа! Почём же мне знать, отчего ваше мужичьё болеет? Сами вы! - Значится, правду говорить не желаешь? Да все беды отродясь от вас были, сколько Город ни стоит. Куда ни плюнь, всюду ваши обряды да заговоры! Эй, Финка, ты придержи-ка её под рученьки, я ей мигом поясню, чего почём будет, если порчу наводить! Вот тут дела пошли плохо. Нож сверкнул, ничего от взгляда неслышно Спички не уходило просто так. Ведь неспроста он, слушая один гадкий ответ за другим, огибал камень кошачьим шагом, да так, чтобы поближе к ним всем оказаться. Ведь именно потому он и стиснул накрепко в кармане опрятное лезвие из латуни, наточенное лично всего пару дней тому назад. В голове вдруг помутилось коротко – пырнуть бы со спины всего разок, да и дело с концом. Дело быстрое, он справится. Да только разве ж можно, прямо у дочки Тычика на глазах? Это ж всё одно что в лицо Укладу плюнуть. Ну нет, одёрнул вдруг себя сам, подбираясь неслышно всё ближе. Заныл нож в пальцах случайного мерзавца с белой несносной мордой, и, стоило ему только потянуться холодным грязным лезвием к девчонке, как вцепился Спичка всеми пальцами в его капюшон, да как дёрнет назад! Аж свалился тот от неожиданности, закашлялся, а спутник его, мигом бросив девочку восвояси, тут же принялся второпях искать свою карманную заточку. Родион отпускать не собирался – протащил за капюшон того что есть силы, поддушив накрепко за жилистую шею, потянул рывком – метил башкой чужой в камень, да не попал, вот горе-то. Тая же, словно почувствовав перевес сил, тут же шмыгнула ему за спину, озаряя любопытными глазёнками обстановку. От неё веяло теплом и невнятной горечью, какая бывает у алых ягод из дальних степей. Впрочем, в роль спасателя Спичка вжился мгновенно – прижал к себе девчонку символически, мол, даже не смейте думать, за рукой спрятал, да рявкнул. - Вы что, сдурели что ли, оба два? Средь бела-то дня, на ребёнка! – и сильней капюшон затянул. Жертва закашлялась, пытаясь отбиться, а нож чужой, ржавый от времени, вовсе выпал в землю вон. Ногами задрыгал, руками вцепился в воротник, да никак не оторвать, вцепился уже в кадык, словно прорезать метил. В голове разлилась престранная, несвойственная сладость, что-то внутри подло засмеялось. Кожевенный словно нарочно весь замолчал, убрав массовку подальше, с глаз долой, лишь бы не мешались, - И впрямь дебилы на всю голову. С какого хрена, если чего не так, то сразу Уклад? К Бакалавру своих болезных тащите, в Вышину, а не виновных разыскивайте. Или вспышка вас не научила ничему, дурные? Нож-таки достал, да вцепился в пышные усы своей жертвы – надрезал их быстрым, ритмичным движением, так и не зацепив кожу под пристальным взглядом Таи. Друг его, впрочем, и вовсе быстро стушевался, в драку не желал лезть. Ещё бы, борзеть они все горазды только с ребёнком, а бить – только больного. Половина усов бодро осела на земле, втоптавшись в неё полевым ботинком. Где-то за спиной раздался искренний, беличий смех девчонки – кажется, жест был оценен по достоинству. Усмехнулся Спичка под нос, да швырнул покрепче свою жертву, башкой об землю, втайне надеясь, что где-то рядом найдётся подходящий камень. И откуда вдруг такие мысли жестокие? Разве они были ему родными? Сбросил Родион эту пелену прочь, да фыркнул, подпнув обидчика крепкой подошвой, чтобы вон убирался. - А ну брысь отсюда. Надоели, хуже крыс. Обличители хреновы, лишь бы наказать кого. И чтоб детей больше, гнида, руками трогать не смели! Всё как-то стремительно стихло. Улицы позади наполнились людьми, с которыми второпях смешались белолицые дядьки. Не стали связываться и, быть может, верно поступили. Нельзя было, как ни крути, Спичке кого-то резать ножом. Нож этот был для травок, коры древесной, из которой недурные картинки получались, но никак не для людского мяса и кожи. Нельзя. Нужно дорогу сперва пройти, как отец учил. Говорил, мол, скоро дойдёт до этого, ты уже почти всё и так знаешь, осталось немного, всего ничего. Вынырнув будто из дурной сладкой дымки, Спичка замотал головой, словно надеясь сбросить дурной сон, и обернулся наконец к своей крошечной барышне в беде. Та же, кажется, получив какое-то особенное удовольствие от случившегося, деловито глядела с ритуального камня, подпирающего кость. И когда только там оказалась? - Баярлаа. – это тоже было лёгкое слово, да и нравилось оно Родиону, как ни крути, больше остальных. Всегда улыбкой сопровождается, или мягким взглядом. Тая, впрочем, глядела на него как-то совсем уж неприлично иначе. Рассматривала, изучала, своими юркими глазами заныривала куда-то под кожу, будто расценивала, на что же её спаситель ещё годится. Спустилась с камня деловитым звонким шагом – шлёп-шлёп, и как только не мёрзнет? – и приблизилась, мягко ткнув разрисованной рукой точно в грудь Родиона, - Привет-привет, Бураха сын. От тебя пахнет хорошо, тиимэл даа. Ты не думай, я сама тоже могу. Я, если захочу, плясать их заставлю. Но я не хочу. Мне понравилось, как ты сделал. Смешно вышло, вон как дрыгался, аж до упаду. Куда ты идёшь? - А я на Горхон иду, госпожа величество. – а вот и улыбка, выскользнула непослушно, стоило только заговорить с ней по-людски. Уж такая она была, кажется, всю свою жизнь, только улыбки у людей и вызывала, растапливала изнутри любой холод одними своими кукольными глазами. Смотришь на неё, малявку потешную, и сразу внутри варган поёт свою сладкую песню. Вот и теперь, кажется, впервые за день он таки сумел расслабиться, - Дело у меня есть, большой важности. А ты не хочешь домой пойти, пока ещё какого дурака не хватила горячка? - Не хочу. – замотала головой, а косы её, толстенные, жёсткие, густые, словно змеи вокруг завертелись, - Хочу туда, куда ты направляешься. Би найдамтай болохо. Ты мне помог, а я тебе помогу, чем смогу. Возьми с собой, пригожусь. Я много-много знаю, ты мне верь. Да разве ж можно отказать, когда так судьба завернула? Двинулись дальше вместе, шлёпают рядом босые ножки, облепленные глиной, землёй да кусочками листьев. В былые времена и за шабнака могли бы принять, да только нынче поутихло это всё. Впрочем, вести Тая всяко несла беспокойные – похоже, таинственный недуг подхватили аж трое новых людей. Да и те, по своей дурости да кретинской бандитской душе, прячутся по углам, а ко врачу не идут. А если оно заразное, то что же тогда? Спичка ещё не был ни в чём уверен. В сумке звонки пели пробирки, а Тая, не переставая залихватски шлёпать, рассматривала в руках ручную лупу, красивую, резную, подаренную как-то раз Бакалавром для полевых работ. Выпросила, завидев только в руках. На вопросы о том, что же забыла она тут на рассвете, лишь отмахивалась, не твоё, мол, это дело, дорогой мой спаситель, и больше не проси. Напевала на своём, считалки, дразнилки, пока не пересекли весь чёртов Кожевенный. Вокруг простирался Горхон, едва ли недавно оттаявший от зимних льдов окончательно. Всё такой же степенный и красный на вид, утекал да прятался за мрачным силуэтом Боен. Голова вдруг заныла, не давая толком сосредоточиться. Заныла гадко, канюча словно, выпрашивая что-то, чтобы потушить столь случайную боль. До ушей донеслось пение – не такое, как порой здесь слышно, когда ветра доносят музыку из степной деревеньки. Сладкое, что ли, как будто бы пел вольный ветер и небеса, едва ли слышными девичьими голосами. Второпях обыскал он карманы – да только, похоже, обезболивающее дома осталось. - Чего хмуришься, больно тебе? – Тая накренила вдруг голову, как любопытный оленёнок из детских книжек, да вдруг перестала лисью рожицу корчить. И, прочтя ответ Спички без слов, сняла вдруг с ожерелья своего, длинного, до самого пупка, пару небольших, бурых от времени и ветров ягод. Когда-то синих, чтоб до таких дойти, надо целый день по дорогам степным бродить, не меньше. У отца такие водились, их зовут тажильником, да только дома, в набитой до упаду кладовой. Протянула Тая ягоды в своей ладошке, заглядывая в глаза с ноткой горечи, - Үүнийг аваад яв. Проглоти, пожалуйста. А то не выйдет сделать то, зачем пришёл, тиимэл даа. - Спасибо. – ягоды сухого, совсем не сезонного сейчас тажильника горечью пробежали по горлу. Они тушат любую боль, если только не слишком сильную, минут так за десять. Управятся скоро, осталось только чуть потерпеть. Вот же заладила, мелькнуло в голове улыбкой, тиимэл даа, тиимэл да. Будто слова свои закрепляет, забивает в них гвозди, чтоб не улетели никуда, чтоб никто в них не сомневался. На руках скрипом отдались длинные рабочие перчатки, а рот и нос скрыла за собой маска из крепкой ткани, - Отойди от воды. Непонятно ещё, безопасно ли в ней. И как только дуре этой, Медунице, в голову пришло купаться пойти в такую погоду… - А, ты про ту девчонку что ли? Так опустела она. – пожала плечами Тая, сказав это до того просто, что аж мурашками что-то по спине пробежалось, как шерсть у кота. Остановилось на загривке. Ткнуло иголкой. Что она знает, знает ли что-то, отчего так уверенно болтает? Заприметив на себе острый, почти что взволнованный взгляд из-под маски, маленькая Мать ответила мягкой улыбкой, едва не смешком. Тем, которым снисходительно отмечают незнающих. Бакалавр такими уж очень умело жонглировал, чтобы не научиться отличать их, - Ну. Дурная она была. Всё мертвеца звала, брата своего, который на железной телеге на войну уехал. Духом ослабла, как узнала. Посыпалась песочком, вот и опустела. Вышла средь ночи, да пошла в Горхон, то ли купаться, то ли топиться, да всё брата своего звала, тиимэл да. А ты на меня так не гляди, я тебе легко покажу, кто следующий пустым сделается. Хочешь узнать? Хочешь ведь! Би мэднэ. Ещё бы он не хотел. Тишину, повисшую между ними, сотканную из шёлка любопытства и жгучего интереса, нарушал лишь природный гул где-то поблизости. Голова вдруг прояснилась, боль, потушенная тажильником, наконец смолкла, велев разуму очнуться от суеты. Пробирки в пальцах были мутными на просвет, а вода призывно журчала почти под ногами. Спичка кивнул, мол, конечно хочу, как иначе? Мать приблизилась. Мурлыкнула под нос себе, заговорщически осмотрелась, да, схватив вдруг за плечи, зашебуршала низким гулковатым тоном. - Первыми опустеют те, кто душой тонок. Кто некрепко слеплен был, кто хуже других на земле держится. Нервы тя-янутся, а ещё чуть натяни – и лопаются! Вот тогда и мёртвых зовут, и купаться идут в холода голышом, фу, гадость. – и показала руками своими жест, словно лично матушка Бодхо своими дивными руками лепит фигурку из глины и крови. Поколдовала пальцами, заглянула в глаза, глубоко-глубоко, словно внутрь желала пробраться, и тут же отринулась, забрав с собой испуганную тишину, проглотив её, словно сочное сырое мясо, - Понял? Усёк? Тиимэл даа. - А мужичьё, поди, пьёт много, вот и слабеет первее прочих? Это хочешь сказать? Тут ведь каждый второй близкого потерял, когда вспышка вторая была. Усёк, усёк, как же тут не усечь. Теперь бы вспомнить, за кем из таких присмотр нужен. – мысли замелькали быстро, стремительно, и перво-наперво, как по заказу, перед глазами стал список, что отец вёл, покуда в сознании ещё был. Пациенты его, кому он в нужные дни всякое разное относил, обходы такие нехитрые делал. Список этот сейчас у Спички под грудью лежал, в одном из карманов. Второпях достав его и путаясь в прорезиненных крепких перчатках, чуть не бранясь, Родион впился острыми глазами в бумагу, силясь разобрать несуразный отцовский почерк, - Анна Ангел, Лара Равель, Лейла Маршания, Ева Ян, Пётр Стаматин, Сабуровы и…о нет. Филин. Его надо навестить. Горхон ускорился, казалось, в ту же секунду, уловив престранный ход времени. Заторопился куда-то, зажурчал у самых ботинок. И впрямь, в прежней бытности Гриф, а в нынешней – Старый Филин, а для простых языков просто Филин, и впрямь был сильнее прочих потрёпан нервами. Об этом следовало бы доложить, хотя бы Даниилу уж точно, а там и навестить всех, кто в списке есть, долг отцовский исполнить, работу его закончить. И что это вообще за слово такое «опустеют»? Почему именно опустеют, откуда она только взяла такое, неужели сама видела? Спичка сосредоточился, закусил второпях измученные дурной привычкой губы, и перевёл разговор в иное, куда менее сложное пока что русло. Хотя бы на время. На подумать. - Если хочешь помочь, подавай-ка мне вот эти стеклянные колбы. Мне так сподручнее будет. Хорошо? Я в них буду набирать, а ты их пробками закрывай, да клади в ряд. - Тэгдэг. Буду помогать. Хорошенький ты. Тая присела на корточки, словно любопытный зверёк, да уставилась на заборник, как бычок на новые ворота. От воды чуть подальше, как прошено. Что бы это ни значило, она, кажется, им довольна, а значит, и весь её нескладный народец тоже. Никак у Спички в голове не укладывалась эта концепция единого тела, разбросанного по всему Городу кусочками одного. Но, как бы то ни было, самый главный кусочек сейчас был на его стороне. А значит, эта новая ниточка куда-нибудь да приведёт.