And then my heart faltered

Он сидел, согнувшись и подтянув ноги под себя. Был вечер, и холодное осеннее солнце щипало кожу щёк. Издалека маленькой тонкой фигурки было почти не видно за объёмными зелёными кустами рябины и шиповника, и он, казалось, делал всё, чтобы стать ещё меньше. Ещё незаметней. Может даже совсем исчезнуть, чтобы не занимать место и никому больше не доставлять неудобств. Себе в том числе. В детстве было как-то полегче. Одеяло, обернутое вокруг плеч — старое, сиреневое, с полинявшей в розовый белой полоской по краю, — не грело совсем, но хотя бы защищало от грубых, пробирающих до костей порывов ветра. Ему было не так уж холодно. Он не ел ничего вчера, да и сегодня ему удачно удавалось ускользнуть от зорких взглядов и тарелок с едой, так что на ощупь он был сейчас не горячее льда. Видел, как на кухне Минхо давал Феликсу кровь, когда пробирался тихонько к задней двери, чтобы выскользнуть через неё в сад (пришлось задержать дыхание и отвести глаза). Какое-то время, пока кто-нибудь не обеспокоится его отсутствием и не придёт забрать его, он может побыть тут один. Уходить не хотелось совсем — здесь, на заднем дворе дома Чана, было хорошо. Уютно. Тихо и спокойно, самое то, чтобы немного выдохнуть и прийти в себя. — Ты дрожишь. Парень и правда вздрагивает, сердце от неожиданности колотится как бешеное. Его словно поймали с поличным, вот только он ничего такого и не делал. Просто был. — Мне не холодно, — отмахивается, стараясь звучать равнодушно. На деле и сам с удивлением уже замечает, что пальцы рук не гнутся почти. Постоянная гипотермия заставила его привыкнуть к этому ощущению. — Сынмин. Укоризненно, по-семейному. Да они вообще друг другу никто. — Нормально мне. Ему не холодно, он чёртов вампир. Разве не должны они любить холод и темноту? Ещё не ночь, конечно, но солнце быстро за горизонт скатится, и наступят сумерки. Стоит. Молчит и не уходит, значит не поверил ни разу и сейчас просто думает, что сказать. Неловко и тяжело. Как всегда. Холодный ветер залазит под воротник, лижет голую щиколотку и забирается вверх по ноге, игнорируя широкие, до самой голени почти задравшиеся штанины. Хочется поправить одеяло, но двигаться в чужом присутствии не хочется совершенно. Уже соврал, так что признаваться глупо. Хёнджин подходит ближе, появляясь в поле зрения, и неуверенным выглядит. Грустным каким-то. Сынмину всё равно, он сам грустный тоже. Хёнджин тянет руку, чтобы, видимо, коснуться его, но в последний момент замирает. Сынмин следит, как он прикусывает нервно нижнюю губу и спрашивает почти шёпотом: — Можно? Звучит так тупо, и Сынмин почти смеется ему в лицо (потому что нет, спасибо, хватило уже, не нужно больше), но отчего-то, открыв рот, ни звука не издаёт. Их глаза встречаются, и в них, как ни странно, — ничего. Совсем, абсолютно пусто — только черные зрачки и бледно-карие радужки. Глаза Хёнджина немного красные в уголках, и веки, кажется, опухшие чуть больше, чем стоило бы. Глаза Сынмина уставшие. Сынмин кивает. Ладонь Хёнджина перемещается чуть ниже, осторожно касаясь голой щиколотки. От контраста температур Сынмин вздрагивает всем телом, испуганно дёргает ногой. Рука Хёнджина исчезает тут же, а во взгляд добавляется что-то обиженное, как у щенка, которого не погладили. Кожа в том месте, где её коснулся Хёнджин, горит огнём, и Сынмин косится на свою ногу как на предателя. Руки Хёнджина горячие. Как кипяток, как лава, как… Как раньше. Сынмин с некоторых пор не особо тактильный, и от тепла чужого тела уже отвык. — Ты словно лёд. — Говорит Хёнджин, но оба знают, что он имеет в виду. Когда ты ел в последний раз? Сынмин не может сдержать резкий рваный вдох. Глаза почему-то сильно жжёт. Он смотрит на половинчатое солнце, почти закатившееся за горизонт, чтобы притвориться, что это из-за него. Он не заплачет перед Хваном, и так уже стыдно за всё, что было. Ему бы вообще уже плакать перестать. — Мин. Сынмин не поворачивается, отстранённо ведёт плечом. Смотрит куда-то перед собой снова, расфокусированным стеклянным взглядом следит за дрожащей тенью раскидистой рябины. — Вернись в дом. Пожалуйста. Молчит. Ветер шумит, не давая оглушительной тишине опуститься на сад, и сгоняет с высоких дубов отжившие свой сезон сухие листки. Уши Хёнджина покраснели от холода, и он крупно вздрагивает всем телом, когда особо сильный порыв коварно лижет кусочек голой кожи за ухом. Сынмину бы злиться на него, но это сложно. Сложно, потому что Сынмин собирался до конца дней с ним не разговаривать, а в итоге сам не выдержал. Сломался даже раньше, чем позволил себе сесть на тот же диван и как ни в чём ни бывало заговорить. Сдался ещё в тот момент, когда согласился прийти, зная, что Хёнджин будет тоже. Чан всегда говорит, что нужно первому шаг делать. Прогибаться немного, потому что глупая гордость иногда не к месту вообще. Сынмин и шагнул, внутренне надеясь, что Хёнджин навстречу шагнёт, а не попятится. Да и в чём там она была — обида эта? Им по хорошему бы вообще всё назад вернуть, откатить, по-другому сделать и другие слова сказать. Чтобы без вселенских обид, предательств, непониманий. Вернуть бы и словами через рот поговорить, как взрослые люди: ему — выслушать, Хёнджину — объясниться, обоим — извиниться. И он же знает, что нужно, чтобы было правильно, но всё равно иррационально хочется что-нибудь сделать назло. Замерзнуть, может, до такой степени, чтобы зубы начали стучать. Хочется побольнее сделать, и почему-то только себе. Хочется… Вернуть назад горячую ладонь, прижать её к себе и позволить согреть. Вздох выходит тяжёлым, и Хёнджин поджимает губы, готовясь к тому, что на него накричат. Но вместо этого только: — Ещё немного, — просит тихо. Солнце совсем садится, а Сынмину холодно, и желудок неприятно сжимается от того, что давно ничего не ел. Привычно уже. Сынмин расфокусированно пялится перед собой, а Хёнджин молча уходит. И это вдруг ещё больше обидно. Глаза снова жжёт, и Сынмин запрокидывает голову, стараясь не моргать. Тени сгущаются, вечерний холод щиплет обожжённые обманчивым осенним солнцем щёки. Они красные, и Сынмин готов спорить до хрипоты, что это от солнца, а не от холода. Было бы с кем. — Ты щёки обжёг. И нос. На лицо вдруг ложатся мягкие ладони, и Сынмин замирает, не смея вдохнуть. Когда он открывает глаза, слёзы, скопившиеся в уголках глаз, падают, скатываясь к вискам, затекают в уши. Хёнджин смотрит на него сверху вниз, с хмурой морщинкой между бровей. — Выглядишь глупо. Дурак. Сынмину засмеяться хочется, потому что да, он глупо выглядит всегда. И потому что Хёнджин и ушёл вроде, а сейчас снова здесь. И он безумно рад отчего-то, хотя и не должен бы. — Кто тут дурак ещё. Какое-то время — мгновение, кажущееся вечностью — ничего не происходит, неловкое напряжение почти осязаемо между ними. Хёнджин опускает руки и неловко на месте топчется, жуёт нервно пухлую нижнюю губу. У него на плечах большой плед из гостинной — он тёплый и пахнет домом, а ещё абсолютно точно весь в кошачьей шерсти. Сынмин не против. Он глубоко вдыхает, смахивая остатки слёз с лица, и двигается, неуклюже из-за затёкшей спины освобождая место рядом с собой. Хёнджин садится, поджимает колени к груди. Скамейка короткая, их плечи и бёдра соприкасаются, сокращая стремительно расстояние в месяцы взаимного молчания и шепота за глаза. Их в жизнях друг друга не существовало будто, а тут вот снова появились. Хёнджин бормочет что-то про холод и делится пледом, как будто и не расходились по углам, будто отговорок не придумывали, чтобы в одно время в одном месте не быть. Сынмин смотрит настороженно, но чувствует сейчас только как сердце бешено колотится в груди. Хёнджин выглядит взволнованным, но ничего не говорит ни про слёзы, ни в целом про то, что сегодня они впервые поговорили за последний, может, год. Взамен он просто вытягивает вперёд кулак с оттопыренным мизинцем и в сторону куда-то отводит глаза. — Пожалуйста, скажи, что мы снова друзья. Тихо так, жалобно и по-детски, но Сынмин между строк читает прекрасно, а за этими словами — много, гораздо больше стоит, чем на первый взгляд кажется. И он вдруг льнёт ближе, боком вжимаясь в горячее тело рядом, позволяя ничего не понимающему Хёнджину обнять себя и окутать теплом. Кладёт голову на чужое плечо и чувствует, как к его макушке несмело прижимаются щекой. Он наконец цепляет чужой мизинец своим, уверенно сжимая: — Да. Не так уж и холодно.