Вольный шаг в бездну твоего безумия

      Открывшаяся свобода манила бывших детдомовцев как полевые цветы — пчел. Все рвались туда, куда раньше ход был закрыт суровыми воспитателями и бесконечными правилами. Кто-то пытался стать достойным членом общества, продолжив обучение, начав работать, или отправившись служить в армию, а кто-то сходу нырял в криминал и зависимости, беспечно прожигая жизнь, пока еще была возможность. Каждый пытался найти свое место в огромном непознанном мире — холодном и неприветливом, но все же бесконечно притягательном и чарующем. Олег и Сережа не были исключением. Они оба стояли на пороге нового и мужественно пытались решать проблемы, которые стандартно возникали у бывших воспитанников детских домов. Денег за душой было совсем ничего, но этого хватило, чтобы на первое время снять убитую квартирку на окраине города и не помереть с голода.       До начала приемной кампании в вузах и вступительных испытаний еще оставалось немного времени, так что Разумовский и Волков позволяли себе разбавлять подготовку к экзаменам прогулками, во время которых постигали огромный и необъятный Питер, который обычно видели лишь из-за решетки забора детдома или в коротких выездных экскурсиях. Осознание того, что теперь они сами по себе, а значит можно жить, как хочется, пьянило и поначалу обоим немного сорвало крышу…       Сережа, например, стал завсегдатаем бесплатных культурных мероприятий города. Музеи, библиотеки и выставки — это все поглощало его, ввергая в эйфорию, и он практически терялся в своем обожаемом искусстве. Олег не мог налюбоваться им — таким счастливым, дорвавшимся до своей отдушины… Иногда казалось, что если бы не природное упрямство, Разумовский так бы и растворился в картинах, став частью художественного пейзажа, или закопался бы в страницы любимых толстенных книг, слился бы воедино с очередным выставочным залом… Но впереди еще маячило поступление, так что тот с усилием отрывал себя от искусства, и спускался на землю — к своей не менее обожаемой информатике.       Олега тоже тянуло, но вовсе не в музеи и галереи — а далеко, к темнеющему тихому лесу и кованной металлической оградке… И его самого удивляло, что спустя столько лет он все еще чувствовал этот внутренний зов и совсем не мог ему противиться.       — Сереж, навестим моего отца? — спросил он однажды, явно смущенный своим предложением, но Разумовский очень легко согласился — кивнул с посерьезневшим видом, а еще свою ладонь поверх его руки положил, даря молчаливую поддержку.       Через день они выдвинулись на старое кладбище за чертой города. Для поездки даже арендовали крохотный автомобиль, выделив немного сбережений. Олег как раз только-только получил водительские права по какой-то социальной программе, но уже вполне уверенно сел за руль. Это была его первая поездка куда-то настолько далеко, так что он все равно немного волновался. Не ясно только, от самого пути больше или от конкретного места назначения. Он следил за скоростным режимом и соблюдал все правила, так что до мрачных поросших вьюнком высоких черных ворот со стилизованными крестами по периметру, они добрались без проблем.       Пройти через массивную арку входа оказалось проще, чем Олег себе представлял. В детстве какое-то время его мучили кошмарные сны, в которых он заново проживал один из самых страшных моментов своей жизни: плелся за крохотной похоронной процессией, не различая дороги от застилавших глаза слез. Он ясно помнил, что в тот страшный день его ладошку сжимали худосочные пальцы какой-то старушки, и что она, ведя его за собой, мурлыкала что-то утешающее: про ангелов, царствие небесное и рай.       А он все смотрел на обтянутый тканью гроб, который несли на плечах крепкие мужчины, и ждал, что отец сейчас собьет с него крышку, выпрямится — живой и здоровый — и скажет, что это все — неправда, что это — лишь дурацкая шутка. «Ну что ты, Олежка? Ну как я тебя одного оставлю? Ты мой сын, я никогда тебя не брошу».       Отец никогда не говорил этого ни в его снах, ни в реальности. И убедить маленького Олега в том, что все хорошо, никто не спешил. Крышка оставалась на месте, гроб опускался в мерзлую землю, а он сам неизменно просыпался на этом моменте — с холодной испариной на лбу и давящей душной тяжестью в груди.       В итоге справиться с неприятными воспоминаниями оказалось проще, чем найти нужную кладбищенскую тропинку. Олег не был здесь с момента похорон и плохо помнил расположение, а оттого метался между рядами могил, пытливо вглядываясь в таблички, пока Сережа, наконец, не увидел старенький камень с фотографией, практически стершейся надписью «Виктор Михайлович Волков» и датами снизу, отмерявшими совсем небольшой отрезок времени. Он тут же позвал друга, и тот подошел, ощущая, как от волнения немного немеют ноги.       — Ну, привет, пап, — обронил Олег, несмело протискиваясь через покосившуюся калитку в ржавой оградке, Разумовский просочился следом и тоже поздоровался, выражая почтение давно усопшему человеку.       — Здравствуйте, Виктор Михайлович.       А следом они вместе, не размениваясь на ненужные разговоры, принялись за уборку — повыдергивали траву, обнажив заросший земляной курган. Олег чуть поправил искривленную ограду, а Сережа тщательно протер грязный памятник, параллельно рассматривая старую выцветшую фотографию, на которой был запечатлен молодой мужчина в военной форме. Все же Олег был очень похож на отца… не как две капли воды, конечно, но узнаваемые черты наблюдались — те же скулы, форма бровей, густые черные волосы.       Когда с работой было покончено, они вновь встали перед могилой. Сергей чувствовал себя немного неловко и косо посматривал на Олега — ожидал, что тот попросит оставить его одного ненадолго, ведь, наверное, в этот момент ему было о чем поговорить со своим отцом. Тот, конечно, вряд ли бы ответил, но Разумовский где-то читал, что подобное оказывает терапевтический эффект, и, наверное, Олегу это было нужно, а он вовсе не хотел мешать.       Но Волков не попросил уйти. Лишь вытащил из кармана куртки небольшую металлическую фляжку, наполнил взятую с собой одноразовую рюмку, и поставил под камень. Туда же отправил несколько шоколадных конфет из своего кармана.       — Помянуть бы надо, но я за рулем, — сказал, взбалтывая остатки водки внутри сосуда, и, посмотрев на Сережу, предложил, — давай за нас обоих?       Тот согласно кивнул, забрал флягу из чужих рук, ощущая, как неприятно металл холодит тонкие пальцы. Посмотрел вновь на фотографию, встречая неживой взгляд отдаленно знакомых глаз. И вдруг подумал о том, что, несмотря на все плохое, что ему известно об этом человеке, он все же был ему благодарен. За Олега.       — Земля пухом, — выдохнул Сережа, небрежно перекрестился, и, легко приложившись к горлышку, сделал небольшой глоток. Зажмурился, ощущая, как сильно алкоголь обжег язык и глотку.       — Закуси, — Волков поспешно подсунул другу на ладони еще несколько шоколадных конфет, и тот быстро забрал одну, развернул, и закинул в рот, спеша сбить неприятные ощущения. Сам Олег ограничился исключительно сладостями.       Они постояли в тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра в кронах вековых деревьев, еще несколько мгновений, прежде чем Разумовский решился нарушить молчание.       — Не думал мать искать? — спросил он как бы между прочим, зябко поежившись от стылого воздуха, забирающегося под рубашку. Откуда-то сверху грозно гаркнул угнездившийся на ветке черный ворон.       Несмотря на безграничное доверие между ними, Сережа не был уверен, что стоит лезть с этим вопросом к Олегу, но не мог удержаться. Лишь понадеялся, что если вдруг его слова будут ощущаться давлением на больную мозоль, его остановят.       — Нет, зачем? Я ей ребенком-то не был нужен, а сейчас — подавно, — глухо отозвался Волков, чуть пошаркивая ногой по земле в попытке смахнуть в сторону упавший лист, — наверняка там уже другая семья и дети другие.       Сережа вдруг явно представил этих гипотетических ребятишек — таких же, как Олег, темненьких, с красивыми карими глазами и непоколебимой твердостью во взгляде — и не понял, что же в этом плохого. Ведь родная же кровь.       — Представь только: братья, сестры — и все твои, — улыбнулся он несмело, потирая озябшие ладони друг о друга.       — Не нужны они мне, — строго отмахнулся Олег, — раньше моей единственной семьей был отец. Теперь — это ты. Больше мне никого не надо.       Сказал — как отрезал, и между ними снова растеклось мрачное и задумчивое безмолвие. Сережа несмело посмотрел на профиль друга и увидел его глаза, обращенные к могильному камню — больные, скорбные, все еще отражающие в глубине карих радужек невосполнимую потерю. Несмотря на все, что пришлось пережить Олегу, отца он любил, и это было видно. Сережа понял еще в детдоме, когда Волков добавлял к каким-то своим фразам «так папа говорил».       Разумовский не стал больше сотрясать воздух — слова и не были нужны, лишь приблизился осторожно и обнял крепко, показывая — «вот я здесь, для тебя». И Волков с готовностью уткнулся холодным носом в его шею, не сдержав тихого всхлипа. От обиды за себя, за свое детство… и от понимания, что несмотря ни на что, его все равно обнимают руки человека, который его любит. И ради него Олег был готов пойти на все.       Они стояли еще долго, согревая друг друга в объятиях.

❖

      Возвращаясь домой на машине, Олег думал о том, что ему все же повезло немного больше: у него была могила отца, куда можно было приходить, где-то еще жила непутевая мать… у Сережи же не было вообще ничего.       Волков помнит, как они говорили на эту тему — еще будучи детьми, обоим было не больше десяти. Тогда они забились на пару под одно одеяло, ведь так казалось, что они в безопасности; что так не страшно вспоминать, и шепотом делились друг с дружкой горькими историями из «прошлой жизни», когда еще не было серых стен приюта, вредных воспитателей и вечного окружения из таких же никому ненужных детей.       Олег смог рассказать Сереже все детали, которыми не делился со сверстниками: и о пьющем отце, и о побоях, и о том, что маму видел лишь пару раз, но даже лица ее вспомнить не может, а все, что знает о ней со слов отца, так это то, что она оказалась «потаскухой» и «блядью». За свою тогда еще недолгую жизнь Волков натерпелся многого, но даже его пробирало до мурашек от истории Сережи. И нет, она не была страшнее или тяжелее его собственной, но сам факт того, что у друга когда-то была счастливая жизнь, а потом ее в одночасье не стало, был намного более жутким. Не страшно лишиться всего, когда почти ничего не имеешь, но страшно — когда есть практически все. У Сережи было.       Его родители пропали без вести. Он сам не много помнил, но вычитал как-то в собственном личном деле, что отец занимался каким-то бизнесом, и связался не с теми людьми… А на дворе как раз были лихие девяностые. В один день папа и мама должны были приехать за маленьким Сережей в детский сад и забрать его в их большой и светлый дом… но так и не приехали.       — …Меня тогда к себе воспитательница взяла на ночь, потому что сад уже закрылся, — делился он вполголоса, ковыряя пальцами ноготь на ноге, пока Олег слушал его внимательно, посматривая на красивое печальное лицо в рассеянном свете, чуть приглушенном тенью от тонкого покрывала, — все ждали, что заберут, но никто не приехал. На утро она в органы опеки позвонила. А потом была полиция… И, в общем, машину родителей окровавленную и со следам от пуль нашли за лесом, а их самих не было. Сказали потом, что это была криминальная разборка, что папа не тем людям дорогу перешел. А еще сказали, что нет смысла искать тела, что их в болотах топят… Самое забавное, — добавил Сережа тогда с болезненной улыбкой, слишком взрослой для своих лет, — я должен был с ними быть, меня всегда раньше забирали, но в тот день был медосмотр и поэтому они решили заехать попозже.       Олег слушал и представить не мог, как это так: не было бы сейчас его Сережи рядом? Тот плавал бы детскими косточками в вязких топях вместе с родителями, и даже не знал бы, что где-то есть Олег Волков, который за него жизнь отдаст — и не поморщится. От одной только подобной мысли по загривку пробегали крупные мурашки, а в груди сдавливало могильным холодом. Тогда Олег ему сочувствовал, хотя Сережа все это рассказывал просто — строго, без лишних эмоций. Для него это были дела давно минувших дней, и он не видел смысла сокрушаться — понял уже после многочисленных истерик, что это не сработает и прошлую жизнь не вернет.       В отличие от Олега, получившегося «по залету», о чем подвыпивший отец ему неустанно напоминал, Сережа был любимым ребенком, желанным. У него впереди должна была быть безбедная счастливая жизнь, лишенная тяжкого горя и больших проблем… но по какой-то нелепой случайности, по воле каких-то уродов, у него отняли все это, заменив родной семейный очаг на холодные детдомовские стены, а любящие родительские взгляды — на злые глаза сверстников. Это было так несправедливо, что у Олега желваки ходили от злости. Но он ничего не мог изменить, лишь постараться сделать лучше то, что есть. А потому находился рядом — любил, оберегал, защищал, искренне надеясь, что это делает Сережу счастливым, или хотя бы приближает к счастью. Тот, посмеиваясь и пригреваясь в чужих объятьях, всегда убеждал в том, что чужие усилия — не напрасны. «Я счастлив, — заявлял он, глядя в родные глаза, — с тобой я очень счастлив, Олежа. Я тебя люблю».       Только они были друг у друга и большой неизведанный мир впереди — много хлопот, волнений, построение дальнейшей жизни… Это страшило их обоих, ведь невозможно было предугадать, как сложится судьба. Но в одном Волков, выдерживающий скоростной режим и с нежностью посматривающий на Сергея, задремавшего от одного глотка водки прямо в пассажирском кресле, был уверен: пока они будут вместе, все будет в порядке.       Пусть «вместе» — и не всегда значит «рядом».

❖

      Постепенно короткая передышка между выпуском из детдома и началом тревожной поры подготовок подошла к концу. Взрослая жизнь выдергивала из уютной иллюзии того, что мир вокруг стал чуточку проще и принадлежал лишь им двоим. Впереди маячила подача документов в вузы, поиск подработки и повседневные хлопоты.       Сергей и Олег вместе проводили долгие вечера у допотопного жужжащего ноутбука, купленного с рук, — просматривали интернет-странички лучших институтов и университетов, изучая направления подготовки, условия поступления, списки необходимых документов. Постепенно они отобрали несколько учебных заведений в Петербурге, которые беззастенчиво хвалились качественной подготовкой специалистов в области IT-технологий и информатики.       Сережа говорил, что будет большим счастьем поступить хоть в какой-то из выбранных вузов. Несмотря на то, что он с головой погружался в подготовку, постоянно что-то читал по теме и рылся в сети — на тематических форумах и сайтах, в своих силах до конца уверен не был. Оттого и долго препирался, когда Олег начал наседать и упрашивать его попытать счастья в МГУ.       — С твоими мозгами туда и дорога, — убеждал друга Волков, — к тому же ты сирота, по квоте пройдешь.       Тот отнекивался, куксился, и морщился, а в голубых глазах все равно сквозили робкие искорки отчаянного желания оказаться среди студентов главного вуза страны. Допустить чужой неуверенности взять вверх и разрушить мечту самого главного человека в своей жизни Олег не мог. Вот и третировал Разумовского каждый день, пока тот, плюясь и фыркая, все же не собрал необходимый пакет документов.       — Отсылаю, чтобы ты только убедился, что меня не возьмут! — сказал он уже на почте, когда бандероль с его отправлением перекочевала в руки улыбчивой сотрудницы. Сережа был таким нахохлившимся и воинственным, что это невольно вызывало улыбку у Олега.       — Возьмут, как миленькие, — удовлетворенно кивнул он в ответ тогда, — а если нет, то они просто придурками окажутся.       Сам Волков тоже не отставал от друга — выбрал несколько учебных заведений в Петербурге и парочку в Москве — чтобы, если что, уехать учиться вместе с Разумовским. При этом справедливо решил, что сгодятся вузы попроще — ну куда ему МГУ? Обычная среднестатистическая шарага будет как раз, ведь такие как он звезд с неба не хватают. Да ему и не хотелось, этим за них двоих успешно занимался Сережа.       Специальность Олега тоже не очень интересовала — душа не лежала ни к юриспруденции, ни к государственному управлению и уж точно была далека от фармакологии. Они с Сережей решили идти от противного, и опытным путем выяснили, что ему проще справляться с экономикой, так что после недолгих размышлений определились с направлением и подали документы на бухгалтерский учет, анализ и аудит.       Но подача — лишь первый этап, позже начались вступительные испытания, которые Сережа щелкал, как орешки, каждый раз приходя немного взбудораженным и чуточку разочарованным оттого, что ожидал заданий посложнее. В пресловутое МГУ тоже успел смотаться — в полном одиночестве. Поехал в ночь, с поезда — сразу на вступительные, а оттуда — обратно на вокзал, и до Петербурга.       — Не знаю, вообще не помню, что писал, — жаловался он впоследствии Олегу, уложив нечесаную рыжеволосую голову на чужие колени, пока Волков методично поглаживал его, пропуская сквозь пальцы медные пряди, — я такой чумной был, в дороге вообще заснуть не получилось. Задания вроде несложные дали. Надеюсь, фигни там не понастрочил на нервах…       Фигни Сережа априори настрочить не мог, так что Олег успокаивал его, приводя в себя осторожной и ненавязчивой лаской.       Ему самому впоследствии поступить на бухучет оказалось нетрудно, ведь с подготовкой помогал Сережа, а это уже было гарантией того, что он пройдет отбор. Экзамен тоже пришлось сдавать в Москве — на сей раз поехали вместе (Разумовскому как раз нужно было довезти оригинал аттестата, который он не доверил почте) — и все прошло успешно. Когда вернулись домой, Сергей сам прорешал вступительные задания Олега и вынес удовлетворительный вердикт: «Ну, не с максимальным баллом, конечно, но пройти должен, Волче».       К концу лета судьба Олега была предопределена. В списках абитуриентов выбранных вузов он оказался в числе первых по количеству набранных баллов. И с этой поры Сережа начал доставать его прилипчивой старой песней, от которой глаза сами непроизвольно закатывались, а в груди свербело чувство испанского стыда. Отныне Разумовский мог полезть обниматься, фальшиво затянув: «бухгалтер, милый мой бухгалтер, зато родной, зато весь мой», даже несмотря на то, что официально Олега пока что никуда не зачислили — только собирались.       Результатов же от Питерских вузов Сергея пришлось ждать дольше, но там, ожидаемо, все было хорошо — его готовы были зачислить, единственное, чего не хватало — оригинала аттестата, который пока что находился в Московском университете, от которого решения пришлось дожидаться дольше всех…

❖

      — Олежа, ну что там? — не высовывая ноготь большого пальца изо рта, спросил Сергей, не в силах устоять даже секунду в неподвижном положении. Он весь дрожал и ходил из угла в угол, словно раненный зверь в тесной клетке. Да и глазища были такие же: зашуганные, загнанные, едва ли не на мокром месте. Разумовский чуть качнулся, когда снова окликнул его, — Олеж?       Волков еще раз нажал на закругленную стрелку, складывающуюся в некое подобия уробороса — страница приемной комиссии с задержкой обновилась, но список абитуриентов, которым посчастливилось пройти на бесплатное обучение в МГУ, все еще был пуст. Так что Олег просто отрицательно покачал головой, даже не поворачиваясь к другу, который выдохнув драматичное: «Боже!..» — снова принялся мерить шагами комнату.       В таком нервозном состоянии они оба находились последние пару часов. Сегодня, без преувеличений, решалась их дальнейшая судьба: если Сергею удастся поступить на свой обожаемый IT, то в будущем он сможет рассчитывать на достойную работу и, соответственно, зарплату. Им обоим жить станет чуточку легче… но пока что чертовы списки не обновились, так что оставалось лишь мониторить сайт, попутно пытаясь не сожрать себя в волнении.       У Сереги вот выходило ужасно. Когда Олег увидел, что тот бездумно тычет каждую секунду на кнопку мыши, да с такой силой, что та даже щелкать начала с другим звуком, и при этом едва ли не до крови грызет собственные ногти в своем излюбленном тревожном жесте, то мягко и ненавязчиво выгнал его из-за ноутбука и занял это место сам.       — Олежек? — снова несмело позвал Сергей.       — Я только что обновил, нет еще ничего, — недовольно буркнул Волков, все-таки бросив взгляд на статную, но по-девичьи тонкую фигуру с длинными всклокоченными рыжими волосами, — угомонись, а? Они могут сегодня и не выложить результаты.       — Обещали сегодня, — растерянно отозвался тот, не выдерживая и подходя, чтобы самовольно взглянуть в экран девайса. Волков вздохнул и снова обновился — опять ничего. — Ну, может позже…       — Да уж скорее бы, ты ж себя сейчас сожрешь, — мрачно фыркнул Олег, он тоже волновался, но пытался держать себя в руках, — руки вынь изо рта.       — Ой, — опомнившись, Разумовский убрал пальцы, и прижал руки к телу по стойке смирно, чтобы сдерживать нездоровые порывы. При этом сам наверняка знал, что долго на этом месте конечности не задержатся.       — Давай я тебе чая наведу с ромашкой и медом, — предложил Олег, — печенье еще осталось овсяное.       — Не, не хочу. Надо дождаться, — резюмировал Сережа, но друг посмотрел на него так выразительно, вскинув бровь, что он сдался. — Ну, давай. Только обновись еще раз. Последний.       Волков вздохнул, нажал на закругленную стрелочку, и тут внезапно на погруженной страничке появилась долгожданная табличка. Олег физически почувствовал, как Сережа вздрогнул за его спиной, а следом они уже оба припали к экрану… Секунды хватило, чтобы найти нужную фамилию. Не сдерживая чувств, Разумовский радостно закричал, подпрыгивая, а Олег тут же вскочил с места, чтобы быстро подхватить его на руки и крутануть пару раз вокруг своей оси. В списке на зачисление Сережа значился самым первым — с максимальным количеством баллов.       — Умничка моя! — не скрывая эйфории, хвалил Волков, от переизбытка чувств зацеловывая раскрасневшееся лицо друга, а тот, казалось, и смеялся и плакал одновременно. Ресницы были влажными, и в носу невыносимо свербело, но при этом в груди разливалось приятное тепло, и сердце радостно стучало практически у горла — как и при любом приятном волнении.       — Значит, все-таки едем в Москву, Олежек, — только и смог выдать Сережа, обнимая друга в ответ, а в следующий же миг прижался своими губами — к чужим, сдерживая град бестолковых, но очень приятных клевков-поцелуев.

❖

      Переезд в столицу дался удивительно просто — легко покинуть родные пенаты, когда ничего особо и не держит. Для Сережи и Олега в общагах при их институтах были подготовлены казенные местечки, но оба, по обыкновению, от них отказались, решив снять на двоих недорогую квартиру. Деньги на счетах еще оставались, но их было не очень много, и к тому же часть от суммы по общей договоренности была неприкосновенной — на черный день, так что в финансовых маневрах были некоторые ограничения, да и «свободные» средства понемногу уходили на повседневные нужды…       Как никогда остро встал вопрос заработка. В деньгах новоиспеченные студенты отчаянно нуждались, так что Волков водрузил ответственность за материальное обеспечение их маленькой семьи на свои плечи. В конце концов, изначально он ставил своей задачей вовсе не получение образования — он всегда понимал, что ни за что не окончит институт и не покинет его дверей с красным дипломом… да хоть с каким-нибудь дипломом в принципе. Ну, какой из него человек мысли, в самом деле? Он во времена детдома-то с тройки на четверку переваливался исключительно благодаря Сереже. Так что не обманывался на свой счет. Он изначально последовал за Разумовским лишь для того, чтобы поддержать его в первое время — деньгами и своим присутствием.       Когда-то Олег услышал от кого-то знаменательную фразу: «талантам нужно помогать — бездарности пробьются сами», — и сразу же воспринял ее, как призыв к действию. Понял, что должен стать для Разумовского той поддержкой, которая не позволит ему скатиться вниз в первое время, а потом послушно отступить, когда нужда в помощи отпадет. Ради этой благородной цели в дальний ящик можно было отложить даже собственные планы…       Именно поэтому Волков почти сразу же нашел ночную подработку грузчиком, отпахивал тяжелые смены, а потом успешно высыпался на парах, не больно вникая в образовательную программу. Именно поэтому взял на себя обязанности по быту в доме: готовил для них и, насколько позволяли силы, держал порядок.       Сереже было не до этого, в его МГУ не как в Олеговой шараге — нагрузка в разы больше, а выпнуть с бюджета могли как нефиг делать. Вот Разумовский и вгрызался отчаянно в гранит науки, часто недосыпая, и к концу недели превращаясь в еле-еле живого зомби, живущего исключительно на энергетиках, литрах кофе и сваренных Олегом пельменях. От него пованивало потом, а прекрасные рыжие волосы превращались в нечесаные колтуны. Он был жутко уставший, но при этом тянуть трудовую лямку исключительно Олегу не позволял — брал простенькие заказы на программирование, когда мог, чем пополнял общий семейный бюджет.       В первый семестр было особенно непросто, но обещали, что дальше будет легче… так что оба смиренно этого ждали. Первая сессия — определяющая, на ней большинство вчерашних абитуриентов стандартно и отваливались, а дальше уже дышать становилось легче, да и приходящая на карту стипендия становилась неплохой мотивацией продолжать трудиться в поте лица. Стипендия с отличием по IT-направлению вкупе с социальной была не меньше заработка ночного грузчика, а значит, рассуждал Волков, этого Сереже хватит на себя одного, когда он все же решится пойти своим путем…       Свой путь, кстати, Олег определил еще на последнем году пребывания в детдоме — понял, что хочет пройти службу в армии, а потом, может, зацепиться на военном поприще: дослужиться до высокого чина или отправиться воевать по контракту — мир повидать, в опасных спецоперациях поучаствовать, опыта набраться. Стать сильным и несокрушимым — надежной опорой для Сережи и стоящим человеком для самого себя.       Боевая подготовка, четкие приказы, изнуряющие тренировки на грани физических возможностей… все это казалось ему максимально простым и понятным. Волкову хотелось бросить себе вызов, попробовать свои силы, окунуться с головой в этот враждебный, но манящий милитаристский мирок… но пока что желание без сожалений откладывалось на неопределенный срок.       И вместо автомата в руках у Олега все чаще оказывался половник, а приказы ему отдавал не суровый прапорщик в идеально чистом обмундировании и с пушистыми седыми усами на лощеном лице, а худосочный начальник ночной смены с куцей козлиной бородкой, совершенно по-дурацки произносивший его имя: «Леша, вон те коробочки вон в ту машину, и поживее».       …И, как бы ни скрипели зубы от противного обращения, Волков смиренно выполнял указания, дабы получить причитающиеся ему деньги и продолжать держаться на плаву…       Но, как бы он ни старался, ясно понимал, что этого недостаточно. Сережа заслуживал лучшего, большего… Так что тяга к службе оправдывалась еще и этим. Контрактникам обычно хорошо платили, а Олег не отказал бы себе в удовольствии удивить Разумовского дорогим навороченным ноутбуком или наручными часами с золотым браслетом. Хотя, навряд ли Сережа обрадовался бы подобной трате денег… красивые аляповатые безделушки его не волновали, он мыслил другими масштабами. У него глаза горели от потребности чего-то добиться, от желания помогать людям, сделать мир лучше. И эту целеустремленность Олег не мог не уважать и не обожать.       Серега был безродным детдомовцем, таким же, как он сам, и всего добивался честным трудом. А честный труд, как известно, не шибко-то ценился. Намного круче было родиться с серебряной ложкой во рту, и существовать на всем готовеньком: кататься на купленном родителями спорткаре, жить в новостройке, где квадратные метры записаны на щедрого папочку, да прямо во время учебного года отрываться на Мальдивах. Такие везунчики чувствовали себя хозяевами жизни и никогда не считались с теми, кто был ниже по статусу, а продажные преподаватели, готовые закрывать глаза на все промахи за пачку хрустящих купюр на собственном столе, лишь подогревали котел общего недовольства.       Сережа тяжело переживал едкую обиду, когда впервые столкнулся с этим неравенством, то ощущалось болезненным щелчком по носу. При поступлении лишь он и еще пара ребят действительно были толковыми программистами — неравнодушными, горящими идеями, перспективными… Остальные с потока — детишки влиятельных шишек. Они даже на пары не удосуживались приходить, ведь были уверены: все равно не отчислят, немалые же деньги уплачены! Да и преподаватели во главе с ректором были в курсе их «необычного» положения. Кто ж решится восстать против такого влияния?       Один такой рыжий дурачок, конечно же, нашелся. Но что слова сироты — пусть и лучшего на потоке — значили для тех, кто прислушивался к шелесту банкнот тщательнее, чем к собственной совести? Ожидаемо, все Сережины возмущения восприняли просто за фоновый шум, да еще и осадили унизительно во время промежуточной сдачи экзаменов.       Тогда ему, несмотря на обещанный ранее автомат, отказались выставлять оценку, предложив заново вызубрить весь пройденный материал. При этом парочка «неприкосновенных» была освобождена от экзамена с пометкой «отлично». Да и ладно бы все закончилось этим, но наглые мажоры еще и насмехались гнусно, когда Разумовский вылетел из деканата — красный, нервный и злой, как раз после выяснений отношений с преподавателем.       «Че, Разум, все бегаешь, возмущаешься? Лучше иди, учи. Давай-давай, времени осталось мало. На пятерку сдашь и я тебя, глядишь, потом в свою фирму найму младшим программистом. Советую заранее учиться кофе таскать», — гоготали они, а Сергей челюсти сжимал чуть ли не до хруста, сдерживаясь, чтобы не ответить грубо. С этих мразей сталось бы и жизнь ему испортить — могли похлопотать, чтобы его турнули из вуза, а этого допустить было нельзя. Пришлось проглотить унижение, и потом зализывать раны, жалуясь на беспредел Олегу.       — Какие же уроды! — распалялся Разумовский тем днем, от досады швыряя свой толстенный конспект на обеденный стол. — Теперь вместо практики снова зубрить теорию! Определения эти дурацкие слово в слово пересказывать! Тридцать билетов, Олег! Шестьдесят бесполезных вопросов!       — Да ладно, Серый, ты и так все знаешь, — лениво успокаивал его Волков, распластавшись на стареньком диване с банкой Балтики №9 — единственным релаксантом, который он мог себе позволить после долгой трудовой смены.       — Да, но тебя вот это не бесит? — спросил Разумовский, обиженно сверкая глазами, когда плюхнулся рядышком. — Почему я, несмотря на то, что все знаю, учу, и прихожу на каждую пару, должен сдавать, а эти уроды, которые прогуливали и кутили — получают автомат?       — Бесит, — честно признался Олег, — а еще больше бесит, что я тебя в постели еще недели две не увижу с этими твоими билетами.       — Да ну тебя, ты не помогаешь, — фыркнул тот и насупился, начав перебирать странички блочной тетради, которые были исписаны вдоль и поперек убористым мелким почерком.       Олег вздохнул. Он плохо представлял, чем можно успокоить в такой ситуации. Да и разбираться с этим ему, к собственному стыду, не очень-то хотелось. Слишком заебался сегодня — да и спина как-то подозрительно начала ныть. Как бы не сорвать…       — Серый, они уроды с огромным состоянием. Тут ничего не поделаешь уже, — пожал он плечами, попытавшись одновременно замять тему и ободряюще хлопнуть друга по бедру, — смирись.       — Не всегда так будет, — вдруг огрызнулся тот, уходя от прикосновения, — вот увидишь, Олег. Я стану еще богаче, чем они, и сделаю так, что все они исчезнут. И мокрого места не останется, и не спасут никакие миллионы и богатые родственнички.       — Ух, как ты готов мстить за билеты… — усмехнулся тот, не воспринимая мерцнувший золотом взгляд всерьез, а следом подался вперед — грубовато притянул к себе насупившегося Сережу и клюнул губами в висок, чтобы следом прошептать вкрадчиво в самое ушко. — Забей. Можешь даже ничего не учить — ты и так все сдашь.       — Нет, лучше повторить, — упорно заявил тот и выпутался из чужой хватки, — для достижения целей нужно приложить усилия, и я их приложу. Им всем конец, я тебе обещаю.       Олег со смешком фыркнул тогда, пробормотав что-то вроде: «Ну, учи-учи», — и снова уткнулся в банку с дешевым пивом, отдававшим кислятиной. Он был уверен, что на этом промежуточном экзамене Серый порвет и заносчивых студентиков и зарвавшегося преподавателя. И, как показало время, волчье чутье его не обмануло.       Разумовский зазубрил развернутый ответ на каждый вопрос — еще и с практическими примерами, и преподавателя не отпускал, пока целиком все не пересказал. Несчастный мужчина обливался потом и не раз пытался выпроводить разошедшегося Серегу из кабинета, но регламент обязывал — пока студенту есть, что сказать, надо слушать. Так они и потратили несколько часов на все шестьдесят вопросов, хотя в попавшемся Разумовскому билете было лишь два: девятый и двадцать второй.       «Ну, Сергей, и темпераментный вы! — выдал преподаватель в итоге со странной смесью восхищения, оторопи и раздражения, — ясно, что палец вам в рот не клади. Далеко пойдете. Зачетку давайте, я вам сразу за семестр оценку выставлю. И на основной экзамен ко мне приходить не надо, я вас умоляю».       А Сережа и рад был, загордился от похвалы, особенно когда в нужной графе нарисовалось не стандартное «Отл.», а размашистое «Превосходно».       Вся эта стычка не прошла бесследно — видимо подвергнутый интеллектуальным пыткам преподаватель рассказал коллегам об этом примечательном инциденте, и те как-то мигом к Разумовскому прониклись, стали относиться… с уважением, что ли? Даже несмотря на то, что тот в полемику вступать не стеснялся, отстаивая свои какие-то взгляды, а иногда и открыто обвинял учителей в непрофессионализме и устаревших методах. Преподавательский состав взглянул на Сережу иначе: конечно, заносчивых и толковых студентов любили далеко не все, но были среди наставников и те, кто разглядел в этом рыжем щуплом парне неограненный алмаз; кто захотел взять его под крыло.       Олег тогда гордился другом до невозможности. Но вместе с тем и переживал — видел, как все это Сереге достается — титаническими усилиями, физическим и моральным истощением, недосыпом и нервными срывами в четыре утра, когда раскаленный едва ли не добела ноутбук отказывался фурычить и грузить его код.       Не раз и не два Олег просыпался в опустевшей кровати и видел на стене синие блики от работающего монитора, слышал отрывистое цоканье клавиш. Часто возвращался с работы в начале шестого утра и заставал Серого неспящим, с ноутбуком, в окружении стопок из книг и конспектов.       Ругаться не хотелось, но иногда просто не оставалось выбора. Да и не со зла Олег на него наседал, а, наоборот — от беспокойства и большой любви.       — Серый, утро уже! Иди спать, — говорил он, нависая над ним тучной фигурой в неглиже: майке-алкоголичке и полосатых семейных трусах, — побереги себя хоть немного! Ты уже еле сидишь!       — Нормально все, — привычно начинал препираться тот, зажимаясь в туго скрученный комок конечностей на неудобном стуле: колено одной ноги было прижато к груди, и на ней покоился подбородок; локти прижимались к туловищу, и лишь узловатые длинные пальцы резво бегали по клавиатуре. Разумовский напоминал собой огромную вредную креветку, и было чудом, что у него до сих пор не диагностировали сколиоз.       — Ничего не нормально, ты на себя в зеркало посмотри: мешки под глазами можно на таможне проверять! Того и гляди откинешься от переутомления, — не сдавался Волков, на что слышал лишь недовольное фырчанье.       — От этого еще никто не умирал.       — Умирали, — спокойно резюмировал он, отмечая, как друг лишь активнее начинал что-то набирать, словно думал, что стоит только изобразить крайнюю степень увлеченности, как его помилуют и оставят в покое. Ага, как бы не так! — в Японии вон каждый год по несколько тысяч. Я по радио слышал.       — Ну, повезло, что мы не в Японии живем, — явно с раздражением отозвался Сергей, демонстративно не поднимая глаз на третирующего его любовника. Тот же явно начинал терять терпение. Упирался ладонью в стол, нависая еще больше, прожигал дыру взглядом.       — Серый, иди ложись, пока я тебя пинками не погнал, — угрожающе рокотал Волков, и было ясно — не красуется, серьезно ведь рукоприкладством не побрезгует. Ну, каким-таким рукоприкладством… мог крышку ноутбука грубо захлопнуть, да под локоть Разумовского схватить и выдернуть из-за стола, толкнуть в сторону спальни, как пастух — тупую вьючную скотину. Доводить до подобного унижения не хотелось, а потому Сергей, надувая щеки и выдыхая сквозь сжатые зубы, вроде как, шел на попятную.       — Сейчас…       — Сохраняй и выключай все.       — Да подожди ты…       — Сохраняй, или я сейчас сам все вырублю!       — Блин, че пристал?! — взвизгнул он, но стоило Волкову чуть дернуться вперед, словно с намерением исполнить угрозу, тут же зашебуршил, судорожно тыкая на маленький значок с дискетой. — Все-все, почти уже.       — Спать я сказал, — спокойно, но оттого не менее властно приказал Олег, не давая спуску юному программисту, недовольному таким пристальным вниманием.       — Да иду…       — Живо.       — Достал! — в сердцах признался Разумовский, повысив голос, на что друг ответил тихо и твердо, осаждая одним только звуком чужого имени.       — Сереж.       — Да выключил я, выключил! Все?! Доволен?! — вспыхнул Разумовский мгновенно, и резко повернул к Волкову нагретый ноутбук, экран которого был безмятежно матовым и черным.       — Да, доволен, — признался тот, позволив себе легкую улыбку от вида насупившегося родного лица, — а теперь марш в кровать и спать. И чтобы раньше полудня не вставал, а то получишь.       — Бить будешь? — насторожено отозвался Сережа, наконец-то поднимаясь со скрипнувшего стула, чем полностью признавал свое поражение. И даже отвернулся немного, выказывая обиду, но Олег не купился. Лишь покачал головой да руку протянул, чтобы осторожно коснуться чужой бледной кожи на запястье.       — Целовать буду и обнимать, пока ты, наконец, в голову не возьмешь, что себя нужно немного беречь, — мягко ответил и потянул на себя осторожно, чтобы прям за ручку — как в детстве, в спальню отвести, на кровать уложить и одеялом накрыть. Сережа последовал, хотя в его глазах все еще сверкал живой огонек протеста.       — Или в рот, — внезапно сказал он, но Волков не понял.       — Чего?       — Или пока в рот не возьму, — без тени стыда пояснил тот, и добавил с толикой раздражения, — и тогда ты прекратишь вести себя как истеричка и дашь мне уже спокойно работать.       — Или я дам тебе по шее, — тут же парировал Олег, — и ты не будешь больше ночевать у ноутбука и наладишь режим сна.       Под ленивые переругивания они добирались до разобранного дивана, укладывались и, наконец, забывались во сне, чтобы спустя какое-то время повторить этот не изживающий себя конфликт заново. С другими репликами, но теми же претензиями и финалом, в котором Серый шумно сопит на своей половине кровати, комично открыв рот, а сонный Олег осторожно убирает пальцем упавшую на чужое лицо рыжую прядь.

❖

      В законные выходные они частенько выбирались в город: прохаживались по людным улочкам столицы, выходили к воде и долго гуляли по набережной. Сережа обожал прохладный воздух, дувший с Москвы-реки, и то, как приятно он контрастировал с горячим напитком в руке — они неизменно наведывались в небольшую недорогую кофейню, где Серый перепробовал весь десертный кофе.       Это было лучшее время для них — своеобразные свидания, которые перезагружали обоих, заставляя вылезти из кокона повседневности и вспомнить, что человек рядом — нечто большее, чем недовольный с утра комок нервов, завернутый в мятое одеяло; большее, чем бесплатный труд в виде повара и уборщицы; большее, чем просто давно привычный и понятный до каждой последней волосинки партнер.       В редких солнечных лучах, заливающих пространство — отражавшихся в голубых глазах и путающихся в рыжих волосах, Сережа выглядел нереальным — волшебным, преступно манящим… и Волков словно влюблялся в него заново. Смотрел на красноватые от горячего губы, на счастливые искорки в глазах, обрамленных длинными рыжими ресницами, на россыпь мелких веснушек, проступивших на лице от солнца — и забывал, как дышать. Иногда, словно в умопомрачении, даже ладонь свою к чужой тянул — хотел переплестись пальцами, стать еще ближе, почувствовать родное тепло… но неизбежно суровая реальность била его под дых. Сережа отдергивал руку, прижимал ее к себе поближе и бурчал недовольно: «Олеж, ты дурак что ли? Сейчас кто-нибудь увидит и пристанут».       И, к сожалению, он был прав. Очень скоро после выпуска из детдома они оба поняли, что шушуканья по углам с оглядкой на окружающих, стычки с тем же самым Борькой и его подпевалами — лишь цветочки. Реальная жизнь за стенами воспитательного учреждения оказалась еще хуже и в ней, как оказалось, не было места любви, если она существовала не между мужчиной и женщиной.       В стенах детдома за слишком долгий взгляд, за объятие или прикосновение в спину могло прилететь злое «педики», кто-то мог попытаться толкнуть, но тогда Олег становился настоящим волком и бросался в атаку, как дикий зверь. Тогда он отстоял свое право на Сережу — пусть и в общем понимании, лишь как на близкого друга. Потому что отвесишь тумаков — обидчики и отстанут, кого-то еще, может, отведут к директору (и не всегда того, кто затевал конфликт), да на этом все и закончится до следующего раза.       В реальной жизни их не пытаются задеть и обидеть, как в детдоме. Их пытаются убить. И Олег быстро понял, что драка с дворовыми гопниками — вовсе не возня со школьными приятелями. Несмотря на подготовку и большой «боевой опыт», Олегу было сложнее отбивать их с Серегой сразу от троих, особенно когда те еще и складной ножичек достали, злорадно размахивая им и подзывая: «Ну, давай, покумекаем, пидор».       А причина всему — неосмотрительный пьянящий поцелуй взасос прямо на пустой детской площадке. Все произошло еще в Питере. Они наивно думали, что в четыре утра единственные шарахаются по никогда неспящему мегаполису, но, оказалось, нет. Местные гопники выглядывали из тени и искали лишь повода чтобы доебаться — а они им его любезно предоставили.       К счастью, тогда все обошлось малой кровью — просто очень повезло, что на Олеге была толстовка и плотная куртка — спасибо холодным Питерским ночам, даже летом вымораживающим кожу до мурашек. Поцоканное лезвие распороло ткань и тонкой полоской поцарапало торс. Ну а дальше уж местных бандитов спугнули менты, по чистой случайности въехавшие во двор на патрульной машине — наверняка, чтобы проспать смену. Только вот и стражи порядка им не помогли, явно услышав от улепетывающей шпаны: «Валим, не хватало еще сидеть за этих педиков».       Один из ментов вышел из машины, подошел посмотреть на них — притиснувшихся друг к другу — и даже заявления написать не предложил. Сережа тогда постороннего присутствия даже не заметил: в панике пытался зажать порез в области чужого живота — неглубокий, но изрядно кровящий, и скороговоркой трындел: «Олежик, милый мой, у тебя кровь… Боже! Надо срочно в больницу… надо перевязать!», а тот успокаивал — за руки хватал и гладил, хотя сам был перепуган до чертиков, но не за себя — за Сережу: «Все нормально, все хорошо, угомонись».       Мент скривился тут же и с тщательно скрываемым отвращением выдал: «Валили б вы отсюда, пока снова не нарвались». И они ушли, отлично распознав угрозу в его словах.       И вот тот случай Сережу как-то… подкосил. Теперь даже невинная ласка не давалась на улице, а правило «пока никто не видит» перестало работать, потому что в Москве, как и в Питере — миллионы глаз, и одни из них постоянно направлены в спину.       Разумовский после того случая, кажется, перестал различать уличных хулиганов, и тех, кто их должен ловить. Он питал неприязнь просто ко всем, и мечтал исправить несовершенное общество, не позволявшее им даже любить друг друга, когда эта любовь — все, что у них было.       Олег соврал бы, если бы сказал, что тот случай не повлиял и на него. О нет, его тоже затронуло — он ясно понял, что, несмотря на то, что в детдоме он был один из лучших в драках — ему еще было куда расти. Чтобы защищать и Сережу, и себя нужно было что-то весомее опыта подростковых потасовок, и в тот момент он лишь яснее осознал, что хочет получить профессиональную боевую подготовку. А с этим надо было обращаться не в холеный институт, а сразу в армию.       Как-то кстати вспомнился сторож Геннадий Иванович, который так и не дожил до их выпускного. Уж он-то постоянно расписывал прелести военной службы во всех красках… Да так, что Олег, еще будучи сопливым подростком, уже мечтал маршировать с оружием в руках. С тех пор ничего и не изменилось, но пока что собственное желание отодвигалось на задний план. Сначала поднять на ноги Сережу — потом все остальное.       …Так что Олег послушно прятал свою холодную ладонь в карман, не касаясь любимого человека. Шаркал по Лужнецкой набережной стертыми подошвами кроссовок, и думал с тоской, что однажды Серому все же придется сказать, что променял студенческий билет на кирзовые сапоги. В душе — давно, а по факту — лишь вопрос времени.       Тот, не подозревая о раздрае, творящемся в чужой голове, дул на горячий кофе и посматривал на главное здание МГУ, возвышающееся над подушкой из крон зеленых деревьев. И явно представлял себе, что скоро получит свой заслуженный красный диплом, и уж тогда покажет всем, чего стоит.

❖

      У Сережи было обостренное чувство справедливости, пожалуй, даже слишком… Так что любое несовершенство в окружающем его обществе он воспринимал как личную трагедию и очень искренне сокрушался, когда срочной новостью в СМИ рассказывали об очередном ужравшемся водярой сынке какого-то богатея, который сел за руль и оборвал жизнь сразу нескольких человек. Или когда показывали задержание коррумпированного чиновника, который так разожрался на элитных яствах, что с трудом протискивался в дверь. Или когда урывками демонстрировали столкновения протестующих оппозиционеров с полицией, преподнося последних как героев, а первых — как обезумевший тупой скот, обязательно проплаченный госдепом, масонской тайной ложей и рептилоидами с Планеты Нибиру…       — Вот уроды… — ругался он себе под нос, хлебая утренний кофе перед парами и не спуская глаз с мерцающего экрана, — лживые мрази.       Олег никак не комментировал чужие слова, хотя и сам был возмущен… где-то очень глубоко в душе. В целом же, у него была простая и, как он думал, вполне себе рациональная позиция: «Ну а что я сделаю?». Поэтому в политику нос и не совал особо, да и новости лишний раз не смотрел. А когда Сережа начинал заметно нервничать, то вообще переключал допотопный старенький телевизор на музыкальный канал или на утренние мультики — все лучше очередных скандалов и сенсаций…       Олег относился ко всему проще, Сергей же был готов стоять за свои идеалы. Так что когда он заявил, что выйдет на Пушкинскую площадь протестовать против правительственного произвола вместе со всеми, несмотря на то, что декан явно сказал студентам там не показываться, Олег лишь со вздохом это принял.       Сам он с ним не пошел — отсыпался перед ночной сменой, и если честно, предпочел бы чтобы Серый тоже на это мероприятие не ходил, но дома же не запрешь, особенно человека с такой активной гражданской позицией…       Ожидаемо, с митинга Разумовский вернулся дико возбужденным и в край ошеломленным всей несправедливостью мира. Единственное, что хорошо — обошлось без увечий, несмотря на то, что, в целом, демонстрантам нехило досталось. Олег видел и окровавленные лица, и разорванную одежду, и переломанные руки на дергано снятых кадрах, размещенных в интернете, и благодарил всех известных ему богов за то, что у Серого хотя бы было достаточно мозгов, чтобы не лезть на рожон и не швыряться подручными средствами в омоновцев.       Тот же страшно зудел весь оставшийся день о несправедливости, прогнившей власти и подкупных полицейских, а еще мониторил сообщения в СМИ обо всей этой акции и громко жаловался Олегу на то, что провластные журналисты освещают все недостоверно.       Волков тогда пил несладкий чай и думал, что вряд ли что-то в ближайшее время изменится. Это же Россия — тут всегда пьянствуют и воруют. Еще классик какой-то это заметил, вроде, и был чертовски прав. Тем не менее, расстраивать Серегу своими умозаключениями он не стал, вместо этого лишь кивал, где надо.       У Олега голова болела о другом: как бы заработать еще, чтобы не грызть сосиски с майонезом до конца месяца, и купить Серому нормальный пуховик вместо старого — привезенного еще из детдома. Скоро зима, нужно было утепляться, а этот потасканный кусок полиэстера и синтепона пропускал даже самый слабый ветерок. Так что какие ему там митинги и социальная напряженность?.. Дело десятое, а первоочередное — сидело напротив за ноутбуком, грелось чаем, жевало постное песочное печенье и отчаянно злилось на богатых толстых дядь, сидящих в больших кабинетах за лакированными столами.

❖

      Но, несмотря на повседневные трудности и полупустые карманы, это все еще была пора их беззаботной юности. В ней было свое очарование, ведь когда, если не сейчас залазить на крыши многоэтажек и самозабвенно целоваться в оранжевых лучах заката, деля на двоих унесенное из дома старое покрывало, которое и не грело ни черта — лишь красиво болталось на их острых плечах как большой супергеройский плащ? Когда, если не сейчас бегать от контролера по электричке до Сергиева Посада (куда Серый хотел наведаться ради охраняемой ЮНЕСКО церкви XVI века) — и не потому, что жалко денег на билет, а просто ради спортивного интереса? Когда, если не сейчас обедать одной пачкой чипсов с паприкой на двоих, сидя на набережной, и делиться обломками соленой картошки с наглыми чайками?       Пока они могли себе позволить быть по-детски несерьезными: ведь их все еще ждали пары в университете, суровые преподаватели и домашние задания. Олег впитывал в себя это время, прекрасно понимая, как оно мимолетно и зыбко. Когда он окажется на пороге военкомата все уже будет совсем не так. А уж когда полноценно сменит гражданскую одежду на военную форму, получит в руки учебный автомат, да Сережа будет рядом лишь в качестве голоса в телефонной трубке — им обоим будет вовсе не до дурачеств.       Пока что можно было, смеясь, бежать в лютый дождь домой с метро, прикрывая головы от ледяной воды портфелями на манер самодельных зонтиков; зачерпывать старыми кроссовками мутные лужи и, балансируя, скакать по бордюрам, в надежде найти местечко посуше.       — Обязательно буду зарабатывать горы бабла, чтобы с метро нас встречал личный водитель на огромном теплом джипе, — говорил мокрый до нитки Сергей, постукивая зубами от холода, а Олег лишь усмехался в ответ.       — Если ты будешь зарабатывать столько, чтобы позволить себе водителя, то и в метро не будешь ездить, дурак.       Это было смешно… это было правдой. Уже тогда, будучи вечно голодным исхудалым студентом с заначкой в триста рублей под подушкой, Волков понимал, что в итоге все так и будет — за Серым вскоре прикатит навороченный автомобиль с серьезным человеком за рулем, а сам он больше никогда не спустится в душную подземку. И нужен ли ему будет тогда кто-то вроде Олега рядом?..       Эта мысль тяготила, но он отмахивался от нее, как от назойливой мухи. Припускал лишь быстрее по тротуару, надеясь успеть перебежать дорогу, пока горит зеленый, но стоило оказаться в шаге от зебры, как световой сигнал окрасился в кровавый, и пришлось замереть прямо в последний момент.       — Эх, не успели! — запыхавшись, отозвался Серега сзади, — теперь почти минуту стоять. Давай в города, что ли?       — Астрахань, — начал Олег, бросив первое, что пришло на ум. Сам к другу обернулся, и тот был мокрый такой, до уморительного: длинные волосы кольцами вились от влаги, липли к бледному лицу, к контрастно розовым приоткрытым губам. Портфель над его головой — один сплошной мокрый комок, и с него текло, кажется, еще сильнее, чем с неба.       — Новгород, — с готовностью ответил Разумовский, догадываясь, видимо, что от дождя себя вовсе не защищает — и опустил руки с ношей. Перехватывая удобнее за лямку, закинул на спину.       — Дрезден, — легко отбился Олег, поводя печами от скользнувшей за шиворот капли.       — Мы разве не по России только? — озадачено спросил Сережа, Волков отрицательно покачал головой. Так больше пространства для маневра и интереснее. Однажды со скуки во время очереди на диспансеризацию они припомнили такие глухие ебеня на самом отшибе мира, что сами удивлялись — откуда в них такие глубокие познания в географии? Сережа тем временем дал ответ, — Нижний Новгород.       — Блин, Серый, кроме «новгородов» еще что-то есть? — пробубнил Олег, но послушно задумался, а перебирав варианты, сказал на выдохе, — Джалал-Абад.       — Вот это ты выдал, — фыркнул тот, не упустив смешка, — Дельфы.       — Отлично, самая всратая буква, на которую ничего нет, — вздохнул Олег и стрельнул взглядом в светофор — оставалось совсем немного до продолжения пути, — я на «ы» ничего не вспомню.       — Ыгдыр, — легко пожал плечами Сережа, — это в Турции. Можешь на «ф» тогда.       — И на «ф» ничего не знаю, — уперся Волков, подошел ближе к краю дороги — секунды на электронном циферблате неумолимо двигались к отметке «0», а схематичный красный человечек был готов сорваться в путь, поменяв окрас на зеленый.       — Олеж, ну ты даже не стараешься, — пожурил Серый, приближаясь следом, и сжалился, подсказав.— Мои любимые роллы так называются…       — Филадельфия! — догадался тот, улыбнувшись так искренне, что Сережа не мог не ответить дернувшимися уголками губ.       — Ох, как же я хочу суши сейчас… — он мечтательно прикрыл глаза, выразительно сглотнув так, словно уже ощущал на языке вкус японского блюда, — когда стипендия придет, надо будет заказать, отпраздновать.       — Да я сам могу сделать, — вмешался Олег, переминаясь с ноги на ногу, — слабосоленая форель как раз по акции в нашей «Пятерке», можно сейчас зайти.       — Да сыр-то все равно не тот будет, — пожаловался Разумовский, чуть насупившись, а Олег честно задумался, чем еще можно заменить стандартно используемый им творожный крем-сыр, чтобы друг не заметил подлога. Сливочный не подходил, они это уже проходили. Да даже дорогущий маскарпоне не сыскал восторженных отзывов! А небольшая оригинальная баночка «Филадельфии» была роскошью для них недоступной, не только из-за цены, но и банально из-за того, что почти нигде не продавалась.       В отражении лужи тем временем мерцнул зеленый. Волков, так и не выныривая из своих кулинарных дум, твердо шагнул вперед, но следом услышал сорванный вздох Сережи и почувствовал, как его резко и со всей силы дернули за шкирку обратно.       Прямо перед носом ярко-красной стрелой пронеслась дорогущая спортивная машина, окатывая обоих студентов волной дождевой воды. Олег покачнулся, чуя, как запоздалый адреналин от внезапной опасности ударил в голову, и совсем нелепо упал на задницу, прямо на мокрый тротуар. Ноги вдруг подкосились, а все внутри мелко и противно задрожало.       — Урод! — громко заорал Сергей вслед умчавшему далеко вперед автомобилю, а в следующую же секунду обеспокоенно взглянул на развалившегося и явно пребывающего в шоке друга, — Олежа, ты в порядке?       Тот кивнул. Все было нормально, но окажись он на пару десятков сантиметров дальше, и этот водила на дорогой тачке с легкостью бы проехался прямо по его ногам, а может, и вообще насмерть сшиб. Учитывая, как быстро пронеслась мимо груда крашеного металла на колесах — такой исход вполне был возможен. И тогда все: ни тебе Сережи, ни планов на дальнейшую жизнь, вообще ничего… От страшного осознания взяла оторопь, но Волков тут же постарался сбросить ее с себя. Поднялся на нетвердые ноги, только теперь замечая, как нервно мечется Разумовский вокруг, прикусывая в досаде ногти на пальцах — будто готов был бежать куда-то и что-то делать, просто еще не разобрался, что именно.       — Блин, и номер не запомнил, — сокрушался он, словно в этой смазанной от стремительного движения тарантайке, разогнавшейся до скорости гоночного болида, в принципе можно было углядеть маленькие буквы с цифрами. — Надо заявление в ментовку написать хотя бы. Вообще уже оборзели, мрази!       — Да толку-то? Все равно ничего не сделают, пока людей не собьет, — мрачно отозвался Олег, отряхаясь от уличной грязи.       Сережа вдруг замер на месте, как вкопанный. Посмотрел на друга так стыло, что от этой непривычной твердости и пустоты, просквозившей в чужих бездонных зрачках, по спине пробежались крупные мурашки. Голос Разумовского тоже прозвучал непривычно — спокойно, но угрожающе.       — Да и когда собьет — ничего не сделают, — припечатал он, а помолчав, добавил жестко, с вздыбившейся в речи ноткой ненависти, — вот бы он прямо сейчас врезался в столб и подох.       Олег промолчал, но почему-то на миг ему стало немного жутко. Серый и раньше мог высказаться жестко, но, в целом, он был очень добрым, да и дальше простого бубнежа его возмущения не заходили… Однако именно в тот момент Олег услышал реальную угрозу в его голосе — дребезжащую злость и всепожирающую жажду чужой смерти. Казалось, дай волю — и он лично бы придушил гада, посмевшего проскочить на бешеной скорости в десятках сантиметров от его лучшего друга.       — Пошли домой, Серый, — тихо поторопил Волков, отгоняя морок, и опустил свою ладонь на чужие лопатки. Мягко направил вперед, к пешеходному переходу, — мы и так до нитки промокли, не хватало еще простудиться…

❖

      Олег понял, что тянуть больше нельзя, когда парни с его потока зашептались о повестках. Они, словно страшилками, пугали друг друга историями о знакомых, которые завалили сессию и вылетели из универа, и теперь им ничего не оставалось, кроме как надеть камуфляжную форму и на «ать-два» переставлять ноги в общем строю. Волков слушал эти байки со снисходительной усмешкой, ведь его подобный исход не пугал, даже наоборот — хотелось получить заветный листок с печатью и приглашением в ближайший военкомат, но черта с два. Пока единственное из военного, что у него было — это кафедра, но сравнивать ее с реальной службой было глупо.       Разговор с Сережей о своих дальнейших планах Олег упорно оттягивал. Решил, что до первой сессии Разумовского уж точно не следует тревожить — пусть все спокойно сдаст, а вот дальше уже придется поговорить и попрощаться на некоторое время.       Олег пытался себя убедить, что так будет лучше для них обоих. Да и не собирались они расходиться навсегда… а расстояние, наоборот, могло лишь укрепить отношения. Именно этим он и успокаивал себя в мыслях тревожными ночами, ощущая, как к боку прижимается худая спина, а общее одеяло мерно вздымается от чужого дыхания.       …Только вот на душе все равно кошки скреблись, и было тошно — хоть вой. Но он принял решение и не собирался от него отказываться. Сереже придется с этим смириться.

❖

      Олег попал под весенний призыв, и это было хорошее время. У Серого как раз нарисовался какой-то серьезный проект с соцсетью, да еще одна сессия маячила на носу, но Волков теперь так сильно за друга не волновался — потенциал его потрясающего мальчика преподаватели уже сполна оценили, а значит, дальше Сережу ждал путь исключительно вверх. Креативные и умные люди с прямыми руками ценились, так что в Разумовского вцепились как в сокровище. А сам Олег пока мог спокойно заниматься сбором документов в армию и отчислением.       Он даже почти не врал Сергею, когда говорил, что в универе провел насыщенный день — его действительно таскали по кабинетам, а преподаватели покачивали головами и сокрушались: «Волков, у вас же успеваемость нормальная, ну зачем же вы так горячитесь? Может, возьмете академический отпуск, обдумаете все хорошенько?». А он только отрицательно качал головой, мол: «и так все обдумал, спасибо». Теперь — только армия, а институт — перевернутая страница в жизни.       Разумовский, крутящийся в своих делах, как белка в колесе, был слишком занят, чтобы следить за каждым шагом любовника, так что даже не заметил, что Олег теперь перестал с утра подрываться на учебу, а еще денег начал приносить чуть больше, потому что принялся брать на работе дополнительные часы.       …Но, как и предполагалось, разговора избежать не удалось. Можно было оттягивать его, пускать пыль в глаза, изображая бурную деятельность — корпеть над более ненужными учебниками, всюду таскаться с одной-единственной блочной тетрадью, которая у Волкова была сразу по всем предметам… но зачем? В итоге, все равно придется предстать лицом перед своим главным страхом и личным наваждением.       Олег трусом никогда не был — всегда в числе первых прыгал в самую глубокую яму, без лишних слов бил в челюсть превосходящим себя противникам, в каждой опасной затее был на лидерских позициях… но вот худого изящного Сережу с по девчачьи длинными рыжими волосами, пушистыми ресницами и с утонченными чертами лица он откровенно боялся. Трусил его реакции на собственное заявление.       Но когда документы уже были оформлены, институт остался лишь воспоминанием, а обозримое будущее звучало в голове стуком железных колес по рельсам и громогласным хором «Ура! Ура! Ура!», он понял, что тянуть больше нельзя.       Олег подгадал момент во время выходных, как раз когда Сережа был счастлив и расслаблен. Он снова проводил свободное время за компьютером — работал над своим проектом, но делал это с нескрываемым удовольствием: внимательные глаза рассматривали сияющий монитор, пальцы бодро перескакивали с кнопки на кнопку, а сам он изредка тянулся к кружке с какао, и зажмуривался от удовольствия, когда напиток попадал на язык.       — Сереж, можно с тобой поговорить? — спросил тогда Волков, приседая на край дивана, а тот тепло улыбнулся, на миг отрывая взгляд от экрана ноутбука. Его медная шевелюра горела ореолом от проникающих в комнату солнечных лучей, и весь он был таким красивым, что в рот невольно набегала слюна…       — Конечно, что такое, Волче?       Олег сглотнул, ощущая на периферии покалывающее чувство тревожной вины. Было стыдно оттого, что сейчас он мог нарушить чужую идиллию. Тем не менее, он заставил себя посмотрел в родимые глаза. Некстати подумалось, что Сережа, наверное, ждет какого-то вопроса из разряда бытовых, навроде: «что хочешь на ужин?» или «ты не видел мою рубашку?» или «давай договоримся, по четным дням посуду мою я, а по нечетным — ты».       …Но когда Олег открыл рот, то ничего подобного Разумовский, конечно же, не услышал.       — Я ухожу в армию, — произнес он просто, будто о погоде сообщил: «Серый, холодно, шарф повяжи», а не по живому надрезал, руша чужую идеально выстроенную картинку совместного будущего, — уезжаю через неделю.       Тягостная тишина оглушила на пару мгновений. Разумовский все еще улыбался, но уголки его губ медленно опускались синхронно с появлением осознания в глазах. В какой-то момент красивое лицо вовсе сделалось каменным, застыло сложночитаемой маской.       — А как же учеба?       — Я уже отчислился.       — И даже не сказал?       — Я не хотел тебя расстраивать, — оправдался Волков неловко, — ты бы отговаривать начал, а я уже все решил.       Чужие плечи вдруг опали. Сережа сгрудился на своем стуле, словно кукла на ниточках, которые выпустили чьи-то сильные пальцы. Сгорбился, зажался, будто меньше хотел сделаться и человека перед собой не видеть.       — Спасибо, что поставил перед фактом, Олег. Так действительно проще, — бесцветно отозвался он. — Мог вообще в день отъезда сообщить. Или не сообщать вообще — а зачем? Моего мнения ты не спросил, принимая решение, значит оно не так уж тебе и нужно, ровно, как и нормальное образование.       — Сереж… — тяжко выдохнув, тот попытался сгладить, — ну не идет у меня учеба, ну в печенках сидит. Тошно. Не хочу я эти… декларации рассчитывать, налоги, писать всю эту брехню про дебит-кредит…       — А муштру терпеть, значит, хочешь? — тот лишь на секунду взглянул — остро, гневно, взглядом, что ножом полосонул, но тут же опять уткнулся в экран ноутбука, — полы в казарме драить, траву косить у какого-нибудь зажравшегося прапорщика на даче, да? Это же лучше вышки и нормальной работы.       — Все не так ужасно. В армии у меня действительно будут перспективы, — попытался Олег снова, — ну физкультура мне легче дается, я драться люблю, с оружием бы хотелось научиться обращаться.       — Для этого есть военная кафедра, и не надо бросать учебу.       — Да что там военная кафедра? — покачал головой Олег. — Она и у тебя есть, сам знаешь, что там ничего путного. Я реализоваться хочу, себя найти. Ты понял, чем хочешь заниматься, а я — пока нет.       — А рядом со мной ты себя не нашел, значит? — глухо вырвалось изо рта Сергея — паскудно, зло. Он сам, видимо, понял, насколько это по-детски эгоистично прозвучало, так что потупился сразу, а Олегу будто пощечину зарядили. Он выдохнул протяжно, на миг прикрыв глаза.       Конечно, сейчас разговор был не столько о роде деятельности, сколько о «них» и их будущем. Сережа смирился бы, брось Олег институт и пойди работать чернорабочим — если рядом, то это не будет проблемой. Но армия предполагает расставание — и не только наличие тысяч километров между ними, но и эмоциональное отдаление друг от друга. Теперь будут только короткие созвоны вместо долгих разговоров до самого утра; встречи в редкие увольнительные, вместо проводимых вместе каникул и выходных. Теперь их ждут лишь куцые обещания быть рядом и старательно подогреваемая иллюзия того, что все как обычно, а вместе с тем — пробуждение каждый день в холодной постели, без утреннего поцелуя и нежной ласки. Ночные кошмары, от которых отныне не скрыться в родных объятиях; следующее по пятам болезненное чувство одиночества, когда больше не с кем разделить радость и грусть…       Конечно, Сереже было страшно. Олег и сам боялся — они еще никогда не расставались так надолго, всегда привыкли быть вместе. Но жизнь — есть жизнь, как бы ни хотелось собраться в одно существо — с общими мыслями, желаниями и целями, они все же были разными людьми и иногда их взгляды не совпадали, а стремления отличались. И нужно было позволять друг другу идти своими путями, не ограничивая, не пытаясь удержать. Это же и есть любовь, разве нет?       Олег, может быть, тоже хотел, чтобы Серый бросил все — и с ним на военную службу подался, чтобы рядом был, всегда на глазах — доступный и родной, наверняка жутко красивый в камуфляжной форме… Но он же понимал, что так нельзя, что такое желание Сережу погубит — у него мозги под иное были заточены. Он светился весь, садясь за компьютер: выглядел таким счастливым, когда усилия, сложенные в убористые строчки кода, выливались в рабочую программу. А уж как радовался, когда его детище находило себе применение в реальной жизни! Ослепнуть можно было от этой лучистой улыбки. А искусству как отдавался? Самозабвенно, полностью. Если уж засел с альбомом или купленной полимерной глиной, то не поднимался, пока порыв свой творческий не реализовывал. Мог и приемы пищи пропускать, и несколько суток без сна — лишь бы воплотить родившуюся в голове идею, собрать вспыхнувший в сознании образ… Разумовский горел желанием учиться и делать мир лучше. Именно поэтому Волков и представить себе не мог, чтобы лишить его всего этого: отобрать то, что делает Сережу самим собой, и предложить взамен строевую подготовку, жесткий распорядок и портянки.       Сам Олег легко пожертвовал своим желанием пойти в армию — даже в институт поступил, на работу устроился, лишь бы Серому помочь… Он поддерживал друга, так что теперь и тот мог бы хоть чуточку поддержать в ответ. От Разумовского не требовалось ничего — лишь не устраивать скандал, лишь принять и понять… лишь быть хотя бы немножко благодарным. Зернышко обиды клюнулось в душе, но Волков вырвал его без сожалений, как сорняк. Напомнил себе: Сережа его жертв не просил, он сам решил так поступить, чего же теперь требовать?       — Ты же знаешь, что дороже тебя у меня никого нет, но я не могу так, — спокойно объяснил он, скользя взглядом по безвольно свисающим рыжим прядям, завесившим чужое лицо. — Мне нужно попробовать… понять, на что я способен. Я чувствую, что мое место не за университетской партой, что от меня в армии будет больше толку.       Сережа тряхнул головой, выпрямился — губы его были поджаты, немигающий взгляд сосредоточился на мерцающем курсоре.       — Конечно, пробуй, — тихо выдал он, и вновь взялся за работу — запорхали над клавиатурой длинные тонкие пальцы, наполнилась символами строка ввода. Вроде и разрешение дал, а то ощущалось болезненным крючком под ребрами.       — Серег, — попытался Олег в последний раз и аккуратно коснулся чужого локтя, тот тут же остановил свое движение, и Волков поспешил объясниться, пока чужое внимание не вернулось к строчкам кода. — Я люблю тебя. Правда, очень сильно.       Разумовский повернул к нему голову и посмотрел так, что по спине пробежали неприятные мурашки. На дне родных голубых глаз мазнула золотистая пленка недоверия — крохотного, почти неощутимого, но оно чувствовалось ножом в сердце.       Сергей вдруг улыбнулся — сдержано, одной из тех пластиковых улыбок, которые использовал, чтобы от него отстали.       — Да, — едва кивнул, — я знаю, Олег.       Он не сказал «я тоже», хотя всегда отвечал так раньше. Было неясно, обиделся он или в ярости… Волков как всегда действовал прямолинейно и спросил.       — Ты злишься?       Тот качнул головой. Челюсть на миг напряглась, как если бы он слишком сильно сжал зубы, но через секунду расслабилась. Кадык метнулся под бледной кожей, словно Сережа попытался сглотнуть вставший поперек горла комок злой обиды.       — Нет, я занят, — вполне четко обозначил он, и снова принялся за работу.       — Так будет лучше… — оправдался Олег снова, хотя знал, что его утешения звучат для чужого уха лживой нелепицей, — вот увидишь, все будет хорошо…       — Возможно.       Говорить дальше не было смысла. Сергей ясно дал понять, что не настроен на диалог, а значит, его действительно лучше оставить в покое. Тогда Олег поднялся, направился к выходу. Обернулся, уже стоя в дверях, одаривая друга взглядом: каменные напряженные плечи, весь как будто неживой, лишь мелко и резко двигались кисти ладоней, до скрипа выжимая кнопки на старенькой клавиатуре… Ощущая, как сердце кровью обливается, он прикрыл за собой дверь.       В квартире, воздух которой сгустился от нервной обстановки, оставаться не хотелось. И Олег ушел. Вернулся лишь под вечер, с бумажным пакетиком пончиков из соседней кофейни в руках — на откуп своему дорогому человеку.       …И мастерски не заметил, что на кухне не хватает пары тарелок, а осколок его любимой кружки валяется у ножки стула; Что глаза у Разумовского опухшие и красные, а на пальцах неаккуратно намотаны бактерицидные лейкопластыри, розовые от не успевшей свернуться крови; Что чужие плечи все еще изредка вздрагивают, а почти полная пачка опрометчиво оставленных на подоконнике сигарет валяется смятой в мусорном ведре — вперемешку с битой посудой и окровавленными салфетками.       Волков ничего не говорит — лишь молча ставит греться пузатый чайник, достает с полки заварку с ромашкой, режет аккуратными дольками подсохший лимон и бросает под внимательным взором насупившегося Сережи в кружки. Свою пришлось заменить каким-то древним фаянсовым бокалом, отвратительно желтым, и, кажется, пылившимся на полке еще до их заселения, но Олег не жалуется. С Сережей всегда так — нужно дать перебеситься, и уж потом лезть со своей заботой.       Вскоре стол был накрыт — в середине, как главное блюдо, на тарелке лежали жирные пончики в химозной разноцветной глазури. Олег их терпеть не мог — тесто казалось пропитанной в масле ватой, а приторная начинка из дешевого конфитюра налипала на зубах комками. Сережа эту гадость любил, только поэтому Волков и купил этот яркий сладкий ужас — в качестве первого шага к примирению.       Обычно работало: Серый садился на стул, подгибая под себя одну ногу, подтягивал поближе кружку с ароматным напитком и, несмело, будто стыдясь, утаскивал пончик с тарелки. Олег тогда смотрел ему в глаза, следил, как тот прикусывает мягкое тесто, не разрывая зрительного контакта… И прыскал в смешке оттого, какие же они оба идиоты, из-за каких мелочей поругались. Ведь жизнь хороша! У них есть свой дом, у них есть они сами, а еще — вредные масляные пончики. Что еще нужно для счастья?       Сережа расслаблялся — несильно пинал его под столом ногой, бросал наиграно грозно: «че ржешь, я еще обижаюсь», — но тут же сам начинал хихикать. А уж дальше были все эти ранее невысказанные «прости-извини», объятия и примирительный секс на разложенном скрипучем диване.       …В этот раз не произошло ничего. Ведь, кажется, теперь в стандартном наборе счастья нет «их» — лишь дом и никому не нужные пончики, оставшиеся заветриваться под сквозняком. Разумовский к ним не прикоснулся, и даже за стол не сел — забрал свою кружку и унес в спальню, а вскоре послышался хлопок межкомнатной двери.       Олег легко смирился с тем, что спать придется на кухне — на допотопном диване с жуткими пролежнями. В конце концов, не факт, что в армии койки будут лучше… можно уже начать привыкать.       …Однако полностью проникнуться неудобным ложем не получилось. Глубокой ночью его, криво улегшегося и тяжело задремавшего, растолкал Сережа. Спросонья Олег не увидел его лица, но был уверен, что оно, как и накануне, подчеркнуто отрешенное и разочарованное.       — Иди в кровать, — услышал тихий уставший голос, но не позволил себе соблазниться.       — Серый, если ты не хочешь со мной, то я могу и тут… — Волков пытался произнести это четко, но язык двигался очень вяло, выдавая какие-то мычащие звуки. Разумовский, не слушая этого жалкого лепета, требовательно дернул его за плечи, приподнимая.       — Пошли в кровать, — снова скомандовал он, но уже чуть раздраженнее, и Олег подчинился. Поднялся неловко, забирая покрывало, впотьмах последовал за обманчиво хрупкой фигуркой в комнату.       Там улегся на свою привычно скрипнувшую половину, не сдержав короткого блаженного стона — напряженная спина, наконец, расслабилась — и было хотел по обыкновению к Сереже потянуться: прижать его к себе спиной, перекинуть по-свойски ногу через чужие бедра, руку на плечо забросить… но тот не дался. Скукожился калачиком у самого края, замуровавшись в свое одеяло, как в гнездо. Отгородился. И Волков его не тронул, понял — пока не позволено.

❖

      Сережа мог мастерски мотать нервы: изводить гробовым молчанием, дуться несколько дней к ряду, или же вступать в открытую конфронтацию, обязательно — с криками, битьем посуды и швырянием вещей. Но делал это крайне редко. На самом деле размолвки у них с Олегом практически и не случались, но если уж дело доходило, то все было серьезно. Навскидку Волков мог припомнить лишь пару раз, когда чувствовал себя особенно уязвимо.       Первый конфликт с Сережей произошел в самом начале их дружбы, когда они еще были детьми. Тогда их группу водили в столовую на обед стройной колонной — парами по два человека. И они стандартно вставали вместе, брались за ручки — как и все ребятишки вокруг, и следовали гуськом за хмурой Марьей Ивановной, болтая и воображая всякое.       Однако в какой-то момент, Олег уже и не помнил по какой причине, на обед их начала водить другая воспитательница — пожилая и беспардонная. Она сама предпочитала строить ребят, так что поставила его в пару к какому-то щуплому мальчику с вечно понурыми плечами. Волков и не подумал возмутиться, легко протянутую костлявую ладошку сжал, встал на свое место. Лишь заозирался с интересом, гадая, куда Сережу пристроили. А тот, оказывается, совсем один остался — и его, неприкаянного, женщина лично повела за ручку в самом конце колонны. Сережа тогда весь извелся от злости и глупой детской ревности, которую, конечно, сорвал на лучшем друге, когда тот наконец-то догадался отнять свою руку от нового спутника и подойти к нему.       «Тоже мне друг называется! Бросил меня, и к этому… с этим!.. Вот и дружи с ним!» — разорался тогда Разумовский, а сам весь красный был — в соплях и слезах. Олег тогда тоже чуть не расплакался за компанию — сдержался, хотя губы дрожали, глаза жгло, и обидно было до рези в горле от чужих обвинений, ведь он Серегу ни на кого бы не променял. Никогда! Это воспитательница все… Она сказала ему в пару с тем пацаненком встать, а он и послушался, не подумав.       За глупость расплатился сполна — Сережа наругал сначала, а потом несколько дней игнорировал, пока Волков, как побитая собака, следом ходил, да смотрел жалостливо и грустно. В конце концов, Разумовский сжалился. И даже сам подошел первым, когда их снова строили в столовую. За руку взял, извинился даже, и попросил: «Пообещай, Волче, что со мной будешь ходить в столовку, а не с этим… Я не хочу больше с Агнией Федоровной, у нее ладони холодные и липкие». И тот пообещал, не думая, сразу же.       Во второй раз распря произошла, когда им было по тринадцать, под Новый год. Серого, как выдающегося ученика, у которого в закромах оказалась победа на областном конкурсе по информатике, пригласили на Кремлевскую елку. Как ему тогда все ребята завидовали!.. А Олег — нет. Наоборот, искренне радовался за друга и даже сувениров привезти не просил, хотя Разумовский и настаивал.       — Давай-давай! Я с Анной Алексеевной еду, она со мной по Арбату уже согласилась пройтись и по магазинам, — возбужденно трещал он, сияя своими бездонными голубыми глазами. — Заказывай, что хочешь получить на Новый год, Волче, я привезу!       А он лишь фыркал, и отмахивался с усмешкой.       — Себя привези обратно, этого будет достаточно.       …В итоге себя-то Сережа привез, и про трехкилограммовый пакет со сладким подарком не забыл, и про черные перчатки с вышитой волчьей мордой для Олега… Только вот самого Олега-то в детдоме и не оказалось.       Волков впоследствии лишь со слов одноклассников и знакомых смог выстроить хронологию того ужаса, что творился с Сережей по приезде, когда он сам, неожиданно для самого себя, отправился в Великий Устюг на пару дней. Физрук Петр Евгеньевич — или просто «Гиря», подсуетился. Как только узнал, куда Разумовского отправляют, пошел оббивать пороги начальства, ропща и возмущаясь: «Что мы одних ботаников-то поощряем? Вон Олежка Волков у меня — не семь пядей во лбу, а какой молодец! А за родной детдом-то на все соревнования ездит — от городских до российских! А ленточки-то да медальки привозит, а ему, значит, ничего?!»       …И стало «чего» — выделили путевку, в два дня Олега снарядили, и плевать всем было, что ехать он никуда не хотел, и свои желания в ухо переодетому дедом Морозом дядьке тоже шептать не собирался. Выпнули, как миленького, за два дня до возвращения Сережи. И ведь он даже связаться-то с ним не мог, чтобы предупредить…       И вот, вернулся Разумовский, а соседи по комнате встретили его скорбными взглядами и дрянным розыгрышем, который тогда им, видимо, показался охуенно смешным и веселым.       «А все, а нет Олега больше, — сокрушались они вполне искренне, вздыхая и пряча мокрые глаза за немытыми челками. — Уж несколько дней как утоп. На лед шляться пошел и того… сам знаешь, как бывает. Выловили только на следующий день, а схоронили вот буквально вчера. Ты, Разум, попроси Марью Ивановну, может, отведут тебя на могилку с другом попрощаться…».       А Сережа стоял с выпученными глазами, забыв как дышать, смотрел на пустую кровать Олега — голый матрас с подушкой, и явно уже прикидывал, как тут все спалить дотла и что потом на пепелище делать.       …Конечно, он тут же помчался к Марье Ивановне. Конечно та, рассвирепев от неожиданной просьбы Разумовского, едва не отвесила ему оплеуху: «Да типун тебе на язык, бешеный! Чего несешь?! Какой лед, какие похороны?! Живой Олег, здоровый! Уехал в гости к Деду Морозу, вернется послезавтра!».       И, несмотря на всю свою неприязнь к Сереже, все ж за шкирку его в столовку отвела, под нос стакан воды подсунула и накапала валерьянки. «Приедет он, никуда не денется. Ты уж продыху ему не даешь совсем, рядом вьешься вечно — дай хоть мальчишке отдохнуть!» — бестолково ругалась она, а у травмированного Сереги, видимо, в голове что-то другое складывалось… И это что-то в итоге вылилось в сильную пощечину при встрече с другом.       Тогда Олег даже и не понял, что произошло — вроде, от ворот Серого увидел, обрадовался, неловко навстречу побежал прямо по сугробам, с тяжелым портфелем за спиной, а в нем — леденцы, сладкий набор и бело-красные резинки для волос. Обнять хотел, ведь не виделись давно, вроде даже руки раскинуть успел… а вместо теплых ответных объятий получил мощный удар ладонью по щеке, а Серый вдруг деру от него дал. И скрылся так, что ищи-свищи.       Честно сказать, даже по прошествии времени Олег так и не понял, в чем провинился, но не разговаривали они тогда пару дней точно (хотя он и пытался начать диалог неоднократно, а еще шутникам-соседям зубы повыбивал, чтоб неповадно было хоронить его раньше времени), но, в итоге, все как-то само собой наладилось. И резинки оказались в медных длинных волосах, и подарочные перчатки утеплили отбитые в драках пальцы…       Единственное, что сказал Сережа, подводя итог той ссоры: «Не пугай меня так больше, дурак, у меня чуть сердце не разорвалось…» — и голос его был тихим, обиженным. Олег тогда головой закачал, и снова пообещал: «Да ты че, Серый? Я ж не специально, я б тебе сказал, что уехал, если б мог! Больше никогда пугать не буду, запомни!».       …И вот теперь он его пугал — своим уходом. Вообще, анализируя эти ситуации, Волков понял, что красной нитью через них проходило Сережино: «Не оставляй меня одного». Оттого и было странно, что реакция на службу в армии была… спокойной? Конечно, Сережа все еще обижался, но больше не устраивал террора. Весь его нервный срыв ограничился побитой посудой и половиной ночи в пустой кровати.       Между ними все еще витало напряжение, и Разумовский был грустнее, чем обычно; редко улыбался, словно ему что-то мешало, но он постепенно отходил, возвращаясь в повседневное состояние. Они, как и раньше, разговаривали на будничные темы, Сережа позволял встречать себя из универа и даже сам приваливался на плечо Олега в транспорте в попытке урвать хоть чуточку сна.       Неумолимо быстро утекали дни до разлуки, и в какой-то момент у них на двоих осталась лишь одна ночь. Завтра утром с вокзала должен был отправиться поезд, который унесет Волкова далеко и надолго… но пока что влюбленные могли побыть вместе, ведь луна была еще так высока, звезды на небе подрагивали холодным светом, а простыни под двумя обнаженными телами нагревались от жара и трения.       С таким презрением предлагать себя — это надо еще уметь, и у Сереги получалось. Он вроде и подставлял шею под горячие поцелуи, вроде и разводил бедра пошире… но после каждого прикосновения Олег чувствовал себя так, будто его обворовывал.       Конечно Сергей злился и испытывал очень сильную обиду, оттого что Волков так вероломно сломал его бережно выстроенную идеальную картинку будущего, где они вместе оканчивают институт с красным дипломом… Но все же, вроде бы, старался себя сдержать — не зажиматься, открыться, поддаться, ведь это их последняя ночь вместе в ближайшее время. Ведь было нечестно и жестоко по отношению к Олегу отказывать ему в близости, когда следующие два года его ждала лишь муштра, дисциплина и быстрая ночная дрочка в туалете.       И Сергей не отказывал… но и отпустить себя — как раньше потеряться в ощущениях и любимом человеке, не мог. Потому что уход Олега ощущался подлым ножевым ударом под лопатку.       Он чувствовал себя преданным.

❖

      Обычно молодых солдатиков отсылали на службу подальше от дома — на другой край страны, или вовсе, на какой-нибудь Богом забытый остров. Поблизости от места жительства оставляли лишь тех, чьи родственники приплатили, да редких везунчиков, которым просто повезло при распределении.       Олегу фортуна улыбнулась — его определили в соседнюю Рязанскую область, что значило, встречи с Сережей становились более вероятными хотя бы чисто теоретически. Чуть больше двух часов на поезде — и можно увидеть друг друга, к груди прижать, поцеловать… Но Волков на этот счет губу не раскатывал и полностью потонуть в трепетных фантазиях, отдающих душком самообмана, себе не позволял. Это лишь кажется, что расстояние близкое, по факту — вовсе нет. Вряд ли Серега с его бешенным графиком осилил бы дорогу туда и обратно за одни сутки, да, может, и не захотел бы… Вон, даже на проводах, уже стоя на перроне перед облаченным в форму Олегом, отворачивался и глаза прятал — будто смотреть на друга ему было больно.       А Волков стоял уже с истинно военной выправкой, хотя на самом-то деле был совсем еще зеленым пацаном, пороха не нюхавшим, и не решался даже сказать что-нибудь. Лишь в ответ Сережу взглядом прочесывал, за каждую мелочь цеплялся, сохраняя в памяти, словно сокровище: шелк огненных волос, собранных в конский хвостик, бледность пересохших губ, фиолетовый неосторожный засос почти у кадыка — последствие прошлой ночи…       Они ничего не говорили друг другу. Вокруг был шум, гам — девчонки на шею бросались своим парням, родители утирали слезы и давали напутствия, друзья похлопывали по плечам, грустно посмеиваясь и обещая писать. А они вдвоем — точно в вакууме, ни единого звука. Лишь взгляды, неловкость и нависшая над обоими тоскливая недосказанность, которую никто не решался развеять.       Но, несмотря на то, что, казалось, будто время для них двоих остановилось, превратившись в вязкое желе, на деле же оно неумолимо бежало вперед, отмеряя шагами стрелок минуты, которые они пока что могли провести вместе. В какой-то момент их почти не осталось, и Олег, заметив, как окружающие его сослуживцы потянулись к поезду, как выпускали из объятий дорогих им людей и отправлялись прочь, понял, что это его последний шанс попрощаться с Сережей по-человечески, на нормальной ноте. Он, уверено потянулся к его губам, надеясь украсть поцелуй, но наткнулся лишь на чужие тонкие пальцы.       — Люди смотрят, — односложно сказал Разумовский, но спустя мгновенье сам вдруг прильнул к нему всем телом, обхватывая руками и прижимаясь так, словно пытался до конца раствориться в этой ласке, чтобы потом не жалеть о своей холодности. Олег притиснул его в ответ, с удовольствием утыкаясь носом в беззащитно открытую шею. Пьянея от родного запаха, услышал робкие слова. — Я буду очень скучать, Олег…       — Да ладно, два года пролетят, и не заметишь… — попытался ободрить Волков, хотя и сам понимал — ни черта не быстро время пройдет. Для него без Сережи все превратится в темную и нудную рутину, но так и нужно. Так будет лучше.       В их идиллию втиснулся громкий крик тучной проводницы, что нетерпеливо постукивала каблучками форменных туфелек по брусчатке платформы.       — Провожающие — отходим от вагона, отъезжающие — занимаем места!       — Мне пора, — виновато улыбнулся Олег, отстраняясь, но до конца рук не убирая — пальцы сжимали худые плечи, отчаянно пытаясь вобрать в себя чужое тепло и сохранить его, увезти с собой. — Не скучай тут, и не грусти. Да тебе сейчас и некогда будет с твоим проектом…       — Молодые люди, заходим в вагон! — женщина снова крикнула, уже в их сторону. Рядом пронесся худенький солдатик в огромных очках, придерживая дорожную сумку. С другой стороны топтались чьи-то родственники, махая пассажиру, выглядывающему из окошка экспресса.       Время вышло.       — Люблю тебя, — только и успел сказать Волков, а следом уверено направился к поезду. Но успел сделать лишь шаг, как Сережа вдруг дернул его за воротник, разворачивая к себе, и Олег толком даже не успел сообразить, что произошло, как чужие губы жадно накрыли его собственные. Вот так просто. Наплевав на выстроенные ими же «правила», на чужие взгляды, на обещание держать отношения в тайне. Олега бы это вдохновило, если бы он не знал Сережу так хорошо, если бы не понял вдруг ясно, что прямо сейчас тот переступил через себя — сломал, и этот поцелуй — отчаянный порыв загнанного в угол зверя. Последняя попытка остановить, заранее обреченная на крах. Просто действие, чтобы потом сказать себе: «я сделал все, что мог».       Олег не успел ответить.       — Береги себя, — выдохнул Разумовский, отстраняясь, и тут же поторопил его, грубо подталкивая к дверям поезда.       Волков уверенно влетел в вагон, успев коротко поздороваться с проводницей. Занял свое место в одном из купе. Сгрудив сумку куда-то под сиденье, посмотрел в окошко — Сережа стоял почти впритык, и только сейчас Олег увидел, что глаза у него на мокром месте. Только сквозь мутноватое стекло Разумовский наконец-то решил не прятать взгляд — посмотрел открыто, не отворачиваясь, без ненужных жеманностей. Олег почувствовал, как в груди ядом разлилась болезненная нежность, — уезжать резко расхотелось, но он уже не мог остаться…       Так что лишь попытался улыбнуться, сделал неловкий жест рукой — будто пальцами стер под собственными глазами слезы, и тут же покачал головой мол: «не расстраивайся, ну чего ты».       Сережа расстроился. Вдруг всхлипнул, несчастно сморщившись, и резко отвернулся, спрятав лицо в сгибе локтя. Он не понимал, как больно делал этим Олегу, сидящему там — за толстым стеклом, и неспособному никак успокоить…       Поезд тронулся, Разумовский так и стоял на перроне, не в силах оторвать рук от своего красного лица — Олег проследил, насколько было возможно, как его сгорбленная худая фигурка отдалялась с каждым стуком тяжелых металлических колес, уменьшаясь в мутноватом стекле поезда, и чувствовал, как невыносимо ноет в груди глупое любящее сердце.       В тот момент он впервые с ужасом подумал, что совершает худшую ошибку в своей жизни.