15. И смело идут на него.
2 октября 2021 г., 12:00
В ванной глухо шумит работающий фен, и Антон делает больше звук какого-то галимого мемного видоса. Он себя пытается отвлечь от мыслей, стягивающих в низу живота узел от волнения, и лазает по всевозможным пабликам, пока ждет Арса из душа — тому нужно помочь разобраться со шнуровкой корсета. Еще и Эдик, пообещавший прийти пораньше, чтобы нервничать уже вместе, опаздывает, зайдя по просьбе Шаста за сигаретами в третий магазин по пути — в первом не продали из-за отсутствия паспорта, а во втором нужных не было.
А Егор еще с прической — ну, как прической, просто красиво уложить волосы хотелось — дома у себя мается, матеря в голосовых в их общем чате то расческу, которая вдруг стала хуевой, то фен, от которого так жарко, что кажется, слезет кожа и сойдет семь потов после того, как он его включит на пару секунд. И голосовые слушал только Антон, потому что Эд искал уже им всем сигареты — с их-то переживаниями при полной уверенности в их готовности и не только закурить сигаретку можно — а Арсений хуями крыл что-то в ванной.
Не привыкшая ко сну больше пяти часов голова гудела, требуя то ли еще пару часиков на мягкой постели, то ли вагон обезболивающего, а Арс еще и зацепился прядью за шкафчик, от чего и обматерил его, послав куда подальше отсюда.
Антон рад, что в душ успел первым и теперь ждал Арсения, имея возможность и кофе попить на балконе, и последнюю сигарету докурить в молчании, и полистать видео в тиктоке, не зная, чем еще заняться. Он, конечно, как ответственный человек спросил у Арса, нужно ли тому чем-то помочь или сделать что-нибудь, чтобы ему меньше было потом забот с макияжем, но тот пробухтел что-то про завтрак и включил воду, однозначного ответа так и не дав.
Несмотря на то, что с готовкой Шаст был на «вы» и старался обходить ее десятой дорогой, он пожарил на завтрак им яичницу, предварительно в чате спросив, придет ли кто-то голодный — кухня осталась на месте, плита не взорвалась, шторы не загорелись, а тарелки не разлетелись на мелкие кусочки и остались целы. Ему одного раза хватило на следующие пару недель, поэтому хотелось разобраться сразу со всем. К его счастью, Егор отказался, сказав, что сожрет скорее себя за долгие сборы, чем сунет кусок в горло. А Эдик всегда что-то ел, заходя к нему, поэтому и без его ответа все было кристально понятно.
— Арс, ты еще живой там? — шкребясь в закрытую дверь как изголодавшийся по ласке и любви кот, Антон приваливается к стене рядом и прислушивается, точно различая в звуках шорох волос, которые Арсений, видимо, расчесывает. — Пойдем поедим, а потом я тебе помогу с чем хочешь, — во-первых, так можно и до начала выпускного промучаться, а во-вторых, вдвоем явно дело пойдет быстрее и закончится лучшим вариантом.
— Нет, блять, взял и сдох, представляешь? — по голосу слышно, что Арс злится ни на Антона, ни на ситуацию, ни на свою сонность — а говорил ему Шаст, что спать идти надо — а на самого себя.
— Я зайду? — водя ловко и ровно накрашенным ногтем по двери и немного даже действуя этим звуком на нервы, он ждет.
— Заходи, — хочется, понятное дело, повыебываться, попросив не мешать или уточнив с намеком про кофе прямо в ванную комнату, но Арс свой сучий характер оставляет ночевать чаще всего за дверями в квартиру Антоновых родителей, посему тому остается только скулить с мольбой и просьбами пустить — Арсений не пускает и об этом даже не задумывается. — Дверь открыта.
Пожав плечами, Антон нажимает на ручку и приоткрывает дверь, тут же втягивая вместо чистого душного воздуха горячий, пахнущий лимонным шампунем Арса пар. Из самой настоящей бани на него смотрит Арсений, сидя на краю ванной и покачивая закинутой на бедро ногой.
— Ты не упарился? Угореть можно, иди вдохни хоть свежачка, — Шаст дверь шире открывает, давая горячему воздуху выскользнуть в коридор, и ждет, пока Арс решается, выйти ли или продолжить стоически париться. — Сигарет нет, но я могу предложить тебе по-зожнически постоять на балконе, воздухом с окна подышать.
— Да с улицы такой же, как тут, дует. Лучше под вентилятор давай усядемся, — поднявшись все же и успев сделать только один шаг вперед, Арсений останавливается от протянутых вперед рук Антона и поднимает бровь, не понимая, что именно не так. — Ты чего?
— Ты со своими мокрыми, — зарывшись в темные, влажные после душа пряди пятерней, Антон хмыкает, — волосами только воздухом с окна и можешь дышать. Под вентилятором простынешь, будешь гундосить ходить, а у нас намечается вообще-то праздничные пару дней отдыха.
Про отдых он, конечно, загнул. Арсений ведь, вероятнее всего, захочет вцепиться в учебники, которые еще не сдали, и постараться догнать упущенную программу, чтобы сдать грядущий экзамен не на два или три балла — не хочется быть тем постоянным школьным мемом.
— В конце концов я могу на тебя подуть, но не под вентилятор — простынешь, и пизда котенку, — у Антона лицо серьезное, кажется, он даже хмурится, разглядывая выбивающиеся темные волоски на лбу, и сильнее сжимает мокрые пряди в ладони, точно без слов упрашивая его не противиться в его каламбурном стиле. — Реально, давай я лучше помашу на тебя полотенцем, могу льдом обмазать, но не под вентилятор.
Арсений взглядом смеется — любой псих или загон уходит, стоит Антону предложить свои гениально дурацкие идеи и попробовать поднять его настроение с пола, отодрав плинтуса — и тянет его ближе, соглашаясь одновременно на все авантюры: и со льдом, и с вентилятором, и с обычным душным воздухом с улицы.
— А корсет твой когда будем завязывать? Хочу уже посмотреть, как тебе он, — целуя коротко того в лоб, Шаст улыбается тепло и трется родинкой на кончике носа о его щеку, успокаивая и огораживая от плохого утреннего настроения — не поспавший достаточно человек как-никак склонен к тому, чтобы послать всех и все на большой хуй и лечь спать.
Честно говоря, Арсений рад был бы сделать вид корсета на себе сюрпризом для Антона и попросить разобраться с завязками Булку или Эдика, когда кого-то одного из них накрасит на выступление, но, побоявшись не успеть и сорвать планы, рассказал все Шасту, и тот с легкостью согласился, сверкнув глазами от предвкушаемого эстетического наслаждения — Арс и в самой простой одежде выглядит прекрасно, а в корсете, юбке и чулках приведет всех вокруг в восторг, особенно, Антона.
Одно дело — фотосессия с Арсением в такой сногсшибательной одежде, другое — их выступление, которое нужно отыграть на сто баллов в отличие от приближающихся неумолимо экзаменов, и целая выпускная ночь. Возможно, он разуется, отказываясь от перспективы переломать в конце мая ноги из-за пьяной ходьбы на каблуках, но не станет же переодеваться — Шаст знает, что Арс сам от себя в юбке кайфует, поэтому предполагает, что она, вкупе с чулками и корсетом, точно принесет массу удовольствия носящему. Да даже если Арсений снимет корсет из-за неудобства, Антонова челюсть все равно останется лежать на полу и тащиться следом при ходьбе.
— Завяжем, но позже. Я еще не оделся даже, куда? На голое тело, что ли?
Антон до сих пор не заметил, что Арс и одеться не успел или, этот вариант более подходит для него, не захотел мучаться потом от жары, укладывая волосы.
Скользнув ради проверки с талии вниз ладонью, Шаст присвистывает довольно и прикрывает глаза, ощущая только ткань нижнего белья на ягодицах, больше ничего на Арсении нет.
— Можно и на голое, если мы не собираемся идти на выпускной, — он смеется, сцеловывая со лба каплю, стекшую с волоса.
Арс только для одного вида глаза закатывает, поправляет взъерошенные чужой рукой волосы и, опустив руки тому на плечи, выдыхает глухо и едва слышно — смешно, но напряжение перед выпускным не снять рукой.
— Ну уж нет. Тогда я тебя с него украду под ночь и помогу снять корсет вместе со всем остальным, — Антон смазано целует его в висок, не откликаясь на протестующие шутливые удары в грудь.
И, видя, что такой его вариант оказался недейственным, Арсений быстро переобувается:
— Забились. Тогда смотри, разденешь, уложишь в кровать, — Шаст, слушая с любопытством, кивает и не забывает растянуться в усмешке, — принесешь мне чая, поцелуешь на ночь и отправишь спать. Если рядом останешься, то будет вообще идеально, знаешь.
— Да иди ты, Поповка.
Со времен Арсений даже полюбил то прозвище, которое использовал в особо раскаленных ситуациях Антон, которое ради лишней пылкости добавлял Эдик в свою речь. Ему оно настолько нравилось, что он все порывался поменять во всех соцсетях себе ники и имена c обычных и знакомых на «popovka» по приколу. Правда, идея оказалась плохой, потому что тогда можно сбить с толку и тех, кто будет искать его страницу после увиденной надписи на заборе с ником, и тех, кто не подписан и проверяет регулярно посты, надеясь увидеть чего-нибудь новенького — такие вот серые кардиналы. Ходить в последний учебный день с маркером, замазывать старый ник и писать новый — глупо, заметят мгновенно же, да и времени не так много, чтобы жертвовать подготовкой к выступлению.
Если уж раньше просто находили надписи, имена, рисунки, но ничего не пытались найти в соцсетях, не считая это делом первой важности, то, заметив Арса, явно начнут проверять и искать хулиганов — и образуется почти мгновенно новая подстава для неугодных или слишком самоуверенных и якобы умных ублюдков — написал на стене его никнейм, его проверили продвинутые учителя и наказали, узнав ошибочную и нужную подставляющим версию.
И Арс, махнув рукой, забил. Если все-таки желание, обоснованное рядом причин, не уйдет из головы и за месяц, то тогда, возможно, следует поменять. В конце концов, расставаться с прошлым — даже с никнеймом в соцсети — важно, чтобы находить новых знакомых и пробовать на себе разные возможности — сидеть на одном месте скучно до безумия и отвращения. Прежде чем сделать самую незначительную вещь, нужно подумать хотя бы секундочку, чтобы оценить масштаб возможных последствий. Обычно, это помогает принять важное и, главное, правильное решение.
— А куда идти-то? Вот прям сейчас лечь спать? — Арсений усмехается, довольный своей шалостью, и сцепляет руки за его затылком, удобнее располагаясь в объятиях. Ему с Антоном бесконечно комфортно наедине, от всего мира отделившись. С Эдом и Булкой, тут не поспорить, отлично, никакого дискомфорта, они вчетвером притерты друг к другу, потому почти семья — с их-то знаниями друг о друге они могут гордо зваться ближайшими родственниками, у которых всегда позитивно-безумный настрой и оптимистичный взгляд на жизнь.
— А выступать мы как будем, Поповка? — в голове у Антона тысяча несносных вариантов, как же еще можно назвать Арса, чтобы вывести его из себя и при этом ни в коем случае не обидеть.
— Сами, без меня. Гитарист уснул, так и скажете, — он хихикает с улыбкой, обнажает свою блестящую улыбку и смотрит напущенно из-под длинных, мягких ресниц — на них часто заглядывается Антон, засыпая с ним лицом к лицу, а не в позе большой и маленькой ложек. — Еще можете добавить, что обоссал реквизит, но это уже на ваше усмотрение.
— Дурной ты, Поповочка, — звучит отвратительно, и Антон почти сразу же с себя морщится, начиная мотать протестующе головой. — Этого я не говорил, это ж пиздец лютый какой-то.
— Поповочка.. Блять, мне всегда интересно было, что у тебя тут? — Арсений с сучьей усмешкой гладит ему затылок, с аккуратностью тыкает и приподнимает бровь, то ли заигрывая таким образом, то ли требуя быстрого и четкого ответа. — Иногда там что-то путное есть, но как ты тогда выдаешь эту хуету всю? — он срывается первый на смех, морщит смешно свой нос-кнопку и прикрывает глаза сонно-лениво. — Вот реально, Шаст, я задумался об этом и ахуел — выдал такое, что и мне не снилось. Меня переиграл своими переиграловками, — видно по лицу, что такому исходу Арс только рад и, уже тем более, зла не держит ни в коем случае.
Отводя взгляд в зеркало, Антон разглядывает их, губу закусывает и утыкается носом в влажные, пахнущие лимоном волосы, чтобы на вопрос не отвечать — скорее всего, та тишина, что есть у них в распоряжении сейчас, последняя за сегодня. Потом Эдик придет, Егор подтянется, зашумят все, забегают, будут нервничать — как же без этого? — и пытаться себя успокоить разговорами друг с другом — к счастью, у близких друзей это всегда помогает. А уже после окончания подготовки и минуты посидеть не будет, не то что молча пообниматься, не думая о выступлении и давая друг другу поддержку. Говорить об этом не нужно — по взглядам, касаниям и жестам понятно, что оба друг друга хотят поддержать и стараются всячески это сделать, по-видимому, ощущая в воздухе напряжение друг от друга.
Это и понятно, оба с утра как накаленные провода — тронь, так и ударят, чтобы руки прибрал. Антон, чувствуя огромную ответственность на себе, вообще места себе не находит, но старается ради Арса — и тот точно так же ради него — показаться чуть увереннее и спокойнее, чем он есть на самом деле.
— Мозги были, как мне сказали, — Шаст скорее дразнится, чем пытается построить диалог — так, от балды, чтобы не думать ни о чем, кроме хорошего ответа и счастливой улыбки на лице напротив.
Стрессу пора бы и честь знать, иначе они могут продолжить по-идиотски шутить, одергивая друг друга и не позволяя проваливаться под лед в ледяную воду волнений и переживаний — у них все обязательно получится. Как может не получиться, если они последние месяцев шесть точно жили одной только песней — своей. Даже треки «Пошлой Молли», заслушанные до дыр и излюбленные всей четверкой, не торкали так, как их песня. Она была полностью от них. И музыка ими сочинена, и текст, и движения, которые продуманы под выступления на сцене или на центральных улицах города — им же где-то нужно себя показать и, как же без этого, подзаработать. Таскать мешки, разгружать машины и помогать с чем-то — работы, конечно, неплохие, но для школьника. Для человека взрослого, желающего самого себя обеспечивать, ясное дело, такого будет недостаточно.
Им еще, к слову, очень повезло. Вчетвером и работу легче найти, и заработать намного реальнее больше, и квартиру снимать — хоть однушку — места мало будет, но они привыкли к такому, тусуясь постоянно в гараже, где можно перекантовываться с середины апреля по конец октября. Очень удобно. Зимой, откровенно говоря, не получится там жить, если не хочется слечь в больницу и потратить большие, чем на съем квартиры, деньги на лекарства.
— Тебе кто такой бред сказал? — Антон мог и попоказушничать насчет обиды после таких-то слов, переняв привычку у Арсения, влюбленные они такие, но Арс быстро продолжает, не давая вставить и слова. — У тебя, с твоими-то приколами, шутками и текстами для треков, мозгище, а не мозг. Мозг звучит так обычно.. А у тебя вот прям огромный мозгище, а иначе я не понимаю, откуда у тебя столько идей для всего подряд.
— Да у нас всех мозгищи огроменные. Группа бомбезная именно поэтому, но, правда, без названия все еще. Но я уверен, что эту проблему мы быстром решим, если прекратим искать ответ.
Оно так обычно и случается — ищешь чего-то, ждешь, а оно не приходит. Но стоить забыть, зациклиться на другом и не вспоминать про старое желание, как оно исполняется едва ли не мгновенно, демонстрируя чудеса понятия подложенной подлянки.
— Вот бы мы еще ими пользовались почаще, — смеясь, Шаст облокачивается подбородком на макушку, выдыхает сипло и через запотевшее зеркало смотрит на самого себя, словно бы оценивая со стороны будущего их зрителя. Понятное дело, сейчас он выглядит вообще не так, как будет вечером, но во взгляде останется при любой ситуации тот огонек, от которого внутри начинает стягиваться волнение — пламя трепещет, прыгает, нервничая, и одновременно с тем горит уверенностью и желанием всем доказать свои таланты.
— И так нормально.
Арс оглаживает топорщащиеся пряди на его затылке, вплетает пятерню в еще более длинные волосы и, развернувшись, тоже смотрит в зеркало — встретившись там с Антоном взглядом, он поддерживающе трется кончиком носа о его шею и выдыхает расслабленно, ощущая ласковые поглаживания на лопатках.
Вероятнее всего, на их месте кто-то другой бы сейчас смело начал дискутировать о том, как будут они скучать без школы и привычных будней. Для них выпускной — скорее возможность запомниться, остаться в памяти хотя бы других учеников — учителя их и так помнят за их прошлые «подвиги» — и, если со сценой в будущем не заладится, быть отменной школьной музыкальной группой в головах тех, кто слышал историю про них или видел их выступление. Возможно, те через десяток лет расскажут про них своим детям — и такая слава, о которой они, понятное дело, никогда не узнают, тоже неплохо.
Если хотя бы одному человеку нравится творчество, значит оно уже принесло свое пользу и сделало важнейший вклад в жизнь.
У Арсения в голове сверчки со своей знакомой для всех мелодией, он балдеет под чужими ласками и прикрывает глаза, зная, что Антона продолжит чувствовать и без взгляда глаза в глаза. Они привыкли ощущать друг друга во время репетиций, когда не находятся в поле взгляда, потому для них сейчас нет ничего сложного настроиться на один лад и обняться крепче.
Если бы они были в кино, то точно бы кто-то из них спросил «Что ты чувствуешь?» или же «О чем ты думаешь?», но им и без того хорошо, да и не актеры они.
У Антона рядом с ним сердце успокаивается, кажется, грядущий выпускной и выступления не страшат, если рядом дорогой сердцу и душе человек, готовый в любую секунду заявить о своей поддержке и помочь со всем. Он молча смотрит на прикрытые веки, разглядывая по-дурацки длиннющие ресницы. Когда-то он сглупил, загляделся и отвлекся, смутив тем самым Арсения. Но сейчас такого не происходит, потому что Арс в объятиях ощущает, что ничего между ними не нарушено, что все в полном порядке.
Они могут угадать эмоции друг друга, почти не задумываясь. Да, так могут и близкие, лучшие друзья, но у них это происходит чуточку иначе. Влюбленные по одному взгляду могут понять, что что-то не так, и сделать то, что обязательно придется по душе. А друзья привычно реагируют на жесты, слова и поступки, различая эмоции в них. Конечно, и в глазах можно увидеть, например, опустошение или наоборот, чарующую собой радость. Но мимолетную грусть способен заметить только влюбленный, потому что чаще всего наблюдает за глазами.
А Шасту не нужно сейчас смотреть в бездонные голубые глаза, чтобы понять, как сильно Арс им дорожит, как ему сейчас безопасно и тепло — при жаре вообще подвигом должно быть стоять обниматься в прогретой ванной комнате. И, Арсений уверен на все двести процентов, Антон чувствует то же самое, но не говорит — зачем, когда есть возможность смотреть друг на друга, целоваться, ходить втихую за руки и засыпать в объятиях?
— Мы так не опоздаем? — Антон бы так, ясное дело, простоял до вечера, но им всем еще нужно сделать макияж, проверить надеваемую одежду — решено было идти в том, в чем будут выступать, чтобы не прогибаться даже на час под идиотские требования учителей — и, в школе уже, проверить готовность техники, друг друга и сцены.
— Еще Эдик не пришел с сигами, поэтому нет, — можно смело позавидовать беспечности Арса, который и из объятий не вылез, и глаз не раскрыл ради ответа.
В любом случае, еще парочка минут точно найдется в запасе.
— А что ты хочешь намутить на башке? — за все то время общения с Эдом Антон, к своему удивлению, не нахватался привычных ушам «шоканий».
— Просто уложить красиво, чтобы хотя бы в начале быть как с иголочки. Не буду же я стоять на сцене истуканом, боясь растрепать волосы, главное — выступить идеально, а на потом уже похуй, — на выдохе шепчет Арс, прижимаясь кончиком носа к чужой, чуть потной коже на шее.
— А то я думал, что ты ебанешь себе хвостики или еще чего-нибудь, — в голосе заметен стеб, но Антон отлично держится, не выдавая своей шутливости и делая вид, что слова его были произнесены на полном серьезе.
В своей, по-видимому, самой любимой привычке Арсений закатывает глаза с громким цоком, но не злится, понимая, что из Шаста получился бы отличный пранкер — не так быстро, как снимающие подобные видео раскалывается хотя бы.
— Себе ебани на челочку свою, будешь мечтой всех, — Арс сразу хихикает, представляя себе эту картину. — Я тебя уверяю, лучший будешь.
— А сейчас я типа не лучший? — напущенно обиженно. — И не мечта всех?
Видимо, им не понравилась идея собираться на выпускной, пока есть возможность делать все медленно, неспеша и тщательно. Лучше ведь потом вчетвером ничего не успевать, скакать по квартире, постоянно проверяя время и матерясь себе под нос. Потом, пока будут идти кратчайшей дорогой до школы, будут еще друг на друга все сваливать, обещая покусать после выступления. До него нельзя — следы останутся, макияжи постираются, а им стоит выглядеть по-звездному блестяще и горяще.
— Ну, для меня — мечта, а про остальных не знаю, не спрашивал. Да и я не люблю делиться, — Арсений подмигивает, приоткрыв лениво глаза, и крепче сжимает пальцы на светлых, на ощупь приятных волосах в доказательство сказанного.
— Не любишь делиться? — смешно говорить об этом, когда они на репетициях целуются друг между другом, и зачинщиком этого в последнее время чаще всего является Арс.
— Если с Эдиком или Егором, то можно, но только целоваться, дурила, — замечая озорной блеск, Арсений прикусывает солоноватую кожу, оставляя привычный красноватый след. — А то я тебя вот так всего и съем.
Помедлив только пару секунд, Шаст смеется, а затем, наконец, говорит о том, что его так насмешило:
— Ты подавишься, пока будешь есть меня.
Арс, резко поменявшись в лице, вздыхает тяжело и опять возвращает улыбку, говоря этим, что все хорошо, но за такие шутки вполне реально получить затрещину. Но Антону можно было и не добавлять того, он и так понимает отлично его настроение сейчас. В конце концов, он просто может порадоваться его сияющей улыбке и смеющемуся блеску в глазах. Позже на это не будет совсем времени, потому сейчас нужно ловить момент, возможность и хвататься за последние секунды. Вечером будут пить, ночью — гулять и пить — выпускной, значит все так быть и должно. Друг до друга они дорвутся только ночью, если не решат уединиться еще до раннего утра — ну, или если кто-то не напьется в хлам и они после этого не разойдутся.
***
От Выграновского за версту будет нести сигаретами еще пару часов точно — стоя под подъездом Антона и дожидаясь уже подходящего Булку по его же просьбе, он не смог отказать себе выкурить сразу четыре сигареты. Благо хоть две пачки купил, не придется париться под вечер из-за отсутствия стрессоснимателей. Он бы мог Егора не ждать, сразу подниматься наверх, но все-таки решил покурить заодно. Все равно Антона Арсений уже начал красить, поэтому торопиться первым занять место «под солнцем» было поздно. А тут и покурить можно, и Булку дождаться, попробовав при встрече, например, обнять крепче прошлых раз или поцеловать в щеку — на большее у Эда не хватит решительности. Будучи для всех остальных уверенным, немного ублюдочным пацаном с бас-гитарой через плечо, он на самом деле стесняется поцеловать Егора в губы — такое было, но по пьяне, а по пьяне всякое бывает, значит и смысла в том поцелуе было мало. Удовольствия в том, чтобы встать раньше обычного и собираться в темпе вальса, было мало, и Эд радовался только тому, что не так жарко из-за отсутствия верха. Если еще вчера он думал выйти в футболке, чтобы их вообще в школу пустили в таком виде, то из-за дыхнувшей из окна утренней духоты планы пришлось быстро менять. Потом еще неизвестно, куда девать лишнюю одежду, да и кому важно, в чем они ходят? Один раз, откровенно говоря, Эдику, пришедшему в узких брюках и футболке с широким вырезом чуть выше сосков, сказали прийти в следующий раз голым — вот он и придет сегодня, просьбу выполнит напоследок, чтобы подобного поменьше говорили. Бедра, к удивлению, не были обтянуты грубой тканью джинс. Брюки клеш покачивались под душноватым ветерком, не касаясь земли, с чем им помогали массивные черные ботинки с подъемом сантиметра в три, не меньше. Один карман был оттопырен — завязывать банты Эдик не умел, поэтому такая возможность предоставится Арсению, настоявшему, что на каждом из них обязательно должно быть что-то красное. Так и опоздают, если Арсовы руки не справятся с красным бантиком на шею Эду и таким же по цвету галстуком Антона — тот, к слову, сам его откопал, сделал длиннее и упросил перед выпускным завязать себе. Шаст тоже будет с голым торсом, а двоих уже не погнать ссаными тряпками, поэтому, в общем, провернуть вход в школу будет легче и спокойнее. К великой радости Эдика, ботинки ему не натирают совсем, не зря он их какое-то время таскал прошлой осенью, чтобы лужи можно было не обходить, а идти сразу напропалую, отлично зная, что мокнет только меньшая часть подошвы. Из другого кармана торчит мобильник, а в заднем удобно уместились сигареты. Он уже не курит, но все дергается взять еще одну никотиновую палочку, чтобы перевести дух и прекратить загоняться насчет выступления. Он, наверное, меньше всех пекся о ошибках, ему важнее было то, что останется после них, даже если они этого не увидят. Будут ли после их выхода люди возбужденными и желающими скорее потанцевать посреди зала, столкнув все стулья к стенам? Они этого, конечно, не увидят, уйдя почти сразу после выступления, уборки музыкальных инструментов и пару минут для вдохов-выдохов. Им сюда еще нужно будет вернуться через неделю — за аттестатами. Не зря же они ходили Ваньку валять в школу лишние два года, надо забрать все-таки свои тройки да четверки. Не все так плохо ведь. — Да где ж ты шароебишься? — все-таки сдавшись под своим желанием опять закурить, Эд думает, что ему придется такими темпами возвращаться за новой пачкой — нервы шалят не по-детски, Антон бы тоже курил как паровоз, если бы не закончилась пачка. Прошло уже десять минут с момента сообщения Егора, попросившего подождать его под подъездом, потому что он уже почти на месте — видимо, он только пену, сидя в полной ванной, сдувает и попивает остывший чай — производство чаев Липтон просто встало бы, если бы люди, не успевающие пить еще горячий напиток, создали свои бизнесы. Но Эд остается ждать до последнего — простоял уже и так, чего уходить? Может, он прямо сейчас из-за угла выйдет или напугать его постарается, подкравшись со спины. В пальцах точно мелкие узелки завязываются, стоит Эдику вспомнить про то, что сегодня они выйдут на настоящую сцену и покажут всем — Кузькину мать — свой трек, который холят и лелеют до сих пор с той же любовью, что и в самом начале. И Егор уже не так сильно задерживается, и ветер прохладный — Эд, откровенно говоря, ссыт от мысли о том, что их могут не оценить по достоинству. Он четко видит перед собой цель — кайфовать так, чтобы его энергия, вырабатываемая из любви к музыке, их группе и игре на гитаре, зацепила смотрящих и слушающих. Обычно так и получается — когда человек делом сам горит, тогда и люди к его творчеству тянутся, желая попробовать на вкус удовольствие, которое тот чувствует в процессе создания. Почему-то — он сам не понимает почему — Эдик уверен, что все страхи разлетятся на куски, когда они выйдут на сцену и получат адреналина в кровь. Они так долго к этому шли, поэтому все получится на высшую оценку, иначе и быть не может. Больше переживаний, наверное, из-за потухших, скучающих взглядов в толпе, и Эд пообещал сам себе на людей не смотреть, даже если они с Арсом сбегут или спрыгнут с видом самых настоящих рок-музыкантов со сцены и побегут по залу, между стульев, чтобы раззадорить задние ряды. По-хорошему стулья бы вообще убрать втихаря, пока учителя не видят, но уже готовятся запускать всех в зал — никто не станет метаться ради них и сбивать расписанный по минутам выпускной. А толпу намного удобнее развеселить, если та стоит. Если кто-то окажется у сцены, то Антон может смело во время выступления склоняться и давать пятюни — Эдик надеется, что туда не полезет при удобном случае Ирка Кузнецова, желая оказаться поближе и по понятной традиции попасть на сцену, уловив на себе беглый взгляд фронтмена. Он по глазам Шаста видел, что тот что-то, помимо песни, замышляет на выпускной, потому и ждал чего-то необычного, цепляющего и важного — просто так глаза не полыхают таким пожаром, будто какой-то гениальный миллионер решил сжечь весь город и отметить это после с салютами. И чем ближе выступление, тем больше любопытство у Эда. Антон же дерьма не придумает.***
Вместо охраны на входе суетящиеся возле зеркала девушки, поправляющие макияж. Среди них Ира, одетая в нежно-голубое платье чуть выше колена. Не разделяющие ее безумной страсти к тому, чтобы задеть Арсения хотя бы мелочью и зацепить чем-нибудь Антона, подруги молча стояли возле, слушая ее предположения насчет сегодняшнего вечера. Почему-то она хотела быть уверенной в том, что Шаст не упустит возможности окончательно выделиться из массы серых выпускников и, например, поднять на сцену кого-нибудь из зала — в ее фантазиях он ее, конечно, после того еще и целует у всех на глазах, но ей вовремя была подарена губозакаточная машинка. И, ясное дело, она никак не ожидала резкого появления всей их группы за час до выпускного. Но челюсть у нее точно не от их внезапности отвалилась, предположив, что лучше подмести полы в коридоре, чем наблюдать этот феноменальный снос любой здравой мысли. Вместе они выглядели как полный пиздец. Ее глаза через зеркало скользят ниже, когда Арс, что-то говоря Эдику на ухо, полностью появляется в коридоре, отпуская прозрачную лишь в верхней части дверь — в голове у нее взрывается все. У него ничего лишнего — двухцветный — красный и черный, с металлическим сердцем посередине — чокер; обтягивающий грудную клетку и талию, темный, полупрозрачный лонгслив; черная, выше колена юбка клеш, обхватывающая его талию так, как это обычно делают руки Антона; поверх этого корсет с завязками на груди и позади, на спине, со вставками чего-то наподобие кружева на боках; бедра обтянуты черными легкими чулками, отлично сочетающимися и с образами остальных, и с самим Арсением, смотрящим из-под густо накрашенных ресниц; лодыжки обхвачены тонкими застежками, делающими его ноги еще изящнее и тоньше. Пена ртом, естественно, не идет — макияж же смажется. Но Ира через отражение в зеркале смотрит метко, обидчиво, губы поджимает, понимая, что и макияж их не сравнится. Она старалась сделать его как можно натуральнее и проще, а Арс заявился чуть ли не с ноги в школу с длинными стрелками, с тенями — на одном глазу они красные, на другом — черные — с накрашенными алой помадой губами, блестящими скулами и уверенным взглядом — Ира и им похвастаться теперь не могла. И видит она, какие взгляды на него такого кидает Антон, идущий впереди, но вечно оборачивающий слегка голову, говоря с остальными. На Выграновском она взгляда не задерживает, цепляясь только за призывно голый торс с татуировками. А вот на Антона посмотреть она совсем не против — он выглядит в тон Арсу, не снимающему ухмылку со своего лица. У него на шее болтается намеренно плохо затянутый красный галстук. Идея с выделяющимся предметом одежды не была отброшена в последний момент. И у него так же, как и у Эдика, голый торс, только без татуировок, в меру подкачанный. А на плечах у него болтается блестящая в свете кожаная куртка, и Ира думает, что под конец вечера он отдаст ее Арсу — сама себя топит. Под кожанкой, где-то около сосков протягиваются черные подтяжки, пересекая грудь. От него Ира ожидает увидеть узкие джинсы, но сталкивается взглядом с шортами выше колена, цветом вторящими стилю их группы, названия которой так и не придумали. А уж добивают ее туфли на небольшом каблучке, сантиметров пять — для него вполне удобно, он не раз обувал лабутены и с удовольствием их лелеял, зная, что долго в них не продерживался никогда и разувался. Пока она витает где-то в прострации, не понимая, как ее планы так резко рухнули, превращаясь в труху, Антон протягивает руку для рукопожатия какому-то их однокласснику, намереваясь, по-видимому, закопать топор войны перед выпускным. Но Шаст, дождавшись, пока к нему потянутся с недоверием, плавно отводит руку в сторону, описывает ей круг, обходит недоуменного одноклассника, пожимая плечами, и смеется тихо, морща нос. Меньше всего все-таки Ира ожидает понять то, что и Егор, кажется, тоже решает сегодня отличиться идеей — стоит тот — она через зеркало отлично все видит — в длинноватой ему, красной баскетбольной майке с номером «19». И ее Ира смутно откуда-то помнит. Сначала она пробегается по оставшимся воспоминаниям — из-за попыток стать ближе с Антоном она и остальных троих видела часто — и не находит среди них того дня, когда Булка был в этой майке. Но в голове точно лампочка загорается, когда она переводит взгляд на смеющегося хрипло-прокуренным взглядом Эда. Это его майка, вот его она точно видела в ней. Коротко усмехнувшись, Ира сжимает ручку расчески в руках, видя, как Арс что-то шепчет Шасту на ухо, а смеются они уже вместе, приваливаясь друг к другу плечами. Они все остаются примерно одного и того же роста. На это и была ставка прийти всем на высокой подошве или на каблуке — у Егора черные кроссовки на высокой подошве, но он продолжает ступать с такой же аккуратностью и той же изящностью, как и обычно без лишних сантиметров. Несмотря на огромную обувь и висящую на худых плечах майку, ткань узких джинс обхватывает на вид упругие бедра, и от одного этого контраста смотреть на него становится удовольствием. И Ира отлично видит, что не только ее взгляд приковался к нему. Пазл в ее голове все еще не складывается — слухи ходили разные, ни один из них нельзя было ни отметать, ни принимать всерьез. Кто-то был уверен и других старался убедить, что между Эдом и Антоном точно что-то есть в романтическом плане, другие дать крест готовы были, что у них в коллективе спят вместе Эдик с Арсением, а третьи, по-видимому, готовы были поверить в любой союз из их группы — у них слишком тесная дружба, потому и кажется, что они все там между друг другом трахаются и устраивают оргии прямо на барабанной установке в их гараже. Делать им всем нечего, за своей постелью лучше бы следили так, как за ними. В конце концов, Ира и сама носила изредка одежду своих подружек, когда они ей менялись, поэтому не стала в своей голове ставить галочку напротив той возможности, что Эдик и Егор точно находятся в отношениях или спят, чувствуя друг к другу притяжение. У них у всех есть какая-то своя энергия, каждый в тандеме с кем-то выглядит как-то иначе, и это выделяет их. Например, Арс с Егором бы вряд ли пошли пиздиться во двор из-за ночных криков, а вот Антон с Эдиком вышли бы туда со сковородкой, чтобы бить в нее ложками как в бубен и перепугать ночных выпивох. Антон с Егором бы не потащились рисовать посреди бела дня граффити, а вчетвером — легко. С Арсом Эдик, вероятнее всего, полез бы на закрытую заброшку, чтобы проверить, кто там шумит, а с Булкой бы кидал камни во входные ворота, чтобы в окнах увидеть глаза скрывающегося в мрачных коридорах старой жилой трехэтажки. И их поведение зависит не от того, как отреагирует на слова или действия другой, а от совместной композиции, которая ни с кем больше не повторится. На лицах у каждого из них почти схожий макияж, но Арс, видимо, решивший, что идея сделать тени в тон чокеру великолепная, немного от них отличался, смотря из-под своих длинных, пушистых ресниц голубыми глазами — вокруг одного красные тени, вокруг другого — черные. Если бы у него была подводка красного цвета, то и стрелка бы на нужной стороне сливалась бы с тенями, но из-за ее отсутствия — потом ее куда девать, если покупать? Не будет же он с красными стрелками ходить — обе стрелки, подчеркивающие глаза, были черными. Посмотрев, в каком кабинете сейчас Галина Геннадьевна, на большом стенде с расписанием, Арс кивает на противоположную лестницу — попадаться ей на глаза нельзя, у них ни формы, ни стихотворений, которые они ей должны. Им, чтобы попасть к нужной лестнице, обязательно пройти мимо Иры и ее подруг, которые не упустят момента обернуться назад, когда те пройдут зону с зеркалами. В общем, ни один из них даже не посмотрел в сторону Иры, которая, в свою очередь, не сводила с них взгляда, словно собираясь съесть глазами каждого. И Арс бы не соврал, сказав, что совершенно не заметил ее, решившись взять Антона под руку — такой внезапный порыв влюбленного человека, который уже извелся мыслями о будущем выходе на сцену. Снаружи они выглядит как с иголочки и так, будто им нет никакого дела до чужих слов, мнений и требований. Внутри каждый мандражирует, не понимая, чего можно ожидать от выпускного и себя — вроде все обязательно должно пройти гладко, и они это понимают, но при том боятся залажать в самом легком моменте, споткнуться при переходе с места на место или их фирменных дразнилках друг друга — как в гараже скакать и целоваться во время репетиции, так это легко, а как к людям выйти, так сразу потеющие ладони трут, кольца крутят, пересохшие губы облизывают. Сейчас как никогда им нужна поддержка друг друга — даже легкое, мимолетное касание поможет выдохнуть и вдохнуть полной грудью. Антон, помимо того, что Арса берет в ответ под руку, жестом говоря, что все у них получится, второй ладонью сжимает плечо рядом идущего Булки, скользя пальцами по красной лямке от майки — еще не раз он пошутит про его «замужность». Егор так-то не против, пускай шутит столько, сколько влезет, его это не задевает ни в коем случае, потому что он понимает отлично — за грань шутки не выйдет. Да и Эд смешно каждый раз его на хуй посылает, говоря, что это для выступления нужно — свое желание одолжить майку на всю жизнь он качественно скрывает, смотря своим нагло-заебистым взглядом на Шаста и показывая идущему рядом с тем Арсу язык. И Ира сама не понимает, зачем делает шаг вперед — точно не для того, чтобы их остановить или сделать что-то отвратительное, пытаясь сорвать выступление, к которому те стремились. Просто, видимо, хочет хотя бы взглядами пересечься с Антоном, не отводящим взгляда от корсета Арсения и постоянно говорящим что-то про него — сказать нечего, корсет и правда охуительный до срыва башки. — Привет, — Арс, стоящий из всех ближе к ней, расплывается в довольной улыбке и смотрит снизу вверх — каблук свое дело делает. — И пока, — подтолкнув бедром Антона в сторону, он продолжает идти к лестнице и не желает сейчас размениваться на бестолковые ссоры и склоки с Ирой, у которой на уме точно ничего хорошего сейчас нет. Она сначала не понимает, как ловко и грамотно поступает Арсений — просто здоровается, как подобает однокласснику, и уходит, не выходя на конфликт, к которому в данный момент даже предпосылок не было. И Антон, увидевший такое измененение в Арсе, рад, что они не остались скандалить из-за какой-то дури с ней — хрен с ней, пускай живет своей жизнью, а они будут своей, без пересечений, как параллельные. Возможно, потом Арс снова захочет ответить ей, обвести каламбуром вокруг пальца и поставить на место, но не сегодня — слишком важно и волнительно. Да и из-за возможной суеты в коридоре, где ходят учителя, их по головке не погладят — лучше сейчас отложить все сторонние мелкие конфликты и проблемы, чтобы посвятить важнейший день в жизни только своему выступлению. Кто такая Ира, чтобы из-за ссоры с ней они могли отказаться от своей мечты, посчитав нужным ответить или завязать спор? — А мы пойдем к пацанчику, который нам со светом обещался помочь? — не оглядываясь на Иру, но видя ее удивление через еще не закончившееся зеркало, Эд коротко ухмыляется и старается меньше облизывать губы — Арс пообещал ему нарисовать улыбку от уха до уха, если тот продолжит сжирать помаду — а сам же целуется с Антоном, смазывая помаду и утаскивая того после с собой, чтобы поправить макияж. — Проверим актовый зал и к нему, — Егор кивает, свободной рукой вытягивая из кармана джинс нагло оставленный вчера ключ, и посматривает на идущего по лестнице впереди Эда — толкаться с ними ему не захотелось, а идти вчетвером — жаться как консервированные кильки в банке друг к другу.***
По стечению обстоятельств одноклассник, все настраивающий им со светом, пришел не один. Точнее, пришел с Сережей Амурским, с которым, как они поняли, близко общался. Узнав об этом, Эдик сразу не понял — для чего помогать тем, кто твоего хорошего друга чуть ли не в землю вгоняет, благо хоть словесно — и хмыкнул, предполагая, что и от дружбы там мало чего. Может быть, у них какое-то иное мнение на этот счет, Эду этого не понять. Хорошо, что Сережа никак не реагировал на их приход, продолжая говорить с другом и — это было исключением из правил — поглядывать на Арсения, ходящего от одного закулисья к другому по сцене. Как оказалось, из них четверых бодрячком был только Егор, который что-то уточнял, переспрашивал у одноклассника, крутясь между сценой и компьютерным столом, и не забывал потормошить дремлющего себе тихо на стульях в углу Эдика — мог бы и начать сдвигать все, чтобы им не мешала лишняя мебель. В актовый зал все равно никто больше заходить не собирался до начала выпускного — учителя с удовольствием проведут оставшийся час в учительской или в своих кабинетах с тортиками и чаем, всегда присутствующими на любых школьных праздниках. А потом, за пару минут, стулья уже не выставить, будет поздно, и на этом они выиграют как минимум пространство для себя — не крутиться же им только по сцене, хочется разгуляться, разбежаться, подразниться с кем-нибудь. Только вот Антон, у которого снеслись все тормоза, не мог отпустить взглядом постоянно мельтешащие бедра Арса, щурился, делая вид, что задумался, и вспоминал, как затягивал ему корсет, постоянно уточняя не сильно ли, не больно ли. Егор поначалу еще пытался подключить его к обсуждению световых эффектов, но потом махнул рукой, мысленно посылая его на хуй, и продолжил уже в одиночку. Как раз Шасту никто особо не мешает, он сейчас никому срочно не нужен, и лучшей идеей, по его мнению, является возможность потолкаться с Арсением за кулисами, не обходясь без поцелуев и больше шутливых касаний — растрепаться они и после выступления успеют, сейчас нужно держать лицо, тем более при одноклассниках. Он медленно проходит по залу, заложив руки за спину — Эдик думает, что он слишком петушится перед Амурским, по-видимому, собираясь показать, что никакого уходящего поезда для него нет — и расплываясь в довольной усмешке, и останавливается у лестницы, поджидая Арса. Тому было все интересно: и то, что за раскрытым занавесом, и то, что позади картонных, огромных домиков, и то, что за какой-то небольшой дверцей. В общем, любопытство побороло сонливость и желание устроиться рядом с Эдом на стуле. — Поди сюда, — поймав взгляд заинтересованных голубых глаз, Антон подзывает его, оперевшись на край сцены с характерным стуком колец. Точно чувствуя какой-то подвох, Арс приближается показушно плавно, как и стук его каблуков, и не отрывает взгляда от Шаста, чуть склонившегося вперед в ожидании — открывается отличная возможность присесть и поцеловать его, но они не вчетвером, к сожалению, в зале. — Зачем? — опираясь на одну ногу, а вторую отставляя в сторону так, словно кокетничает, Арсений смотрит на него сверху вниз и ждет, пока чужие пальцы скользят от носка обуви к лодыжке. Антону ничего не стоит сейчас перехватить его ноги, забросить его к себе на плечо, воспользовавшись их положением и тем, что Арс на каблуках не настолько устойчив, как, например, в кроссовках, и унести за кулисы, чтобы не тратить время на казавшийся всегда бесконечным флирт — планета треснет, если они продолжат постоянно с собой заигрывать, потому что не выдержит просто-напросто — и сразу пообниматься под отдаленные разговоры, стук пальцев по клавишам и скользящие по стенам лучи света, падающие со стороны сцены. — Затем, — коротко пробежавшись пальцами по ноге, обтянутой черным чулком, Шаст, надеясь, что шорты на нем не треснут, залезает на сцену прямо в том месте, где и стоял до того. С его ростом это удобно, но на каблуках выглядит настолько смешно, что Эд, еще дремавший пару минут назад, теперь уссывался со смеха, стуча ладонями по коленям и топая громко по полу своей огромной подошвой. Это во время выступления, в запале, Антон еще может выдавать что-то подобное изящно, так, словно для этого создан, но сейчас, желая только утащить как паук пообниматься Арса за кулисы, он готов побыть и дурачком, и коровой на льду. — Ебать, Шаст, я сдохну от ржача, если ты еще раз так сделаешь! — с самого конца актового зала кричит Эд, уже расположившись на двух стульях, и дышит тяжело, отходя от смеха. — Ты сдохнешь от поджопника, если не начнешь стулья двигать. Можно, конечно, прямо по ним гонять, но это вам с Арсом по большей части, я-то отойти не могу, — Булка ухмыляется, зная, что аргумент хороший. — Это вам двигать нужно, мне-то без разницы особой в стулья играть или в толпу. — Вот ты гад, Булаткин, а я знал, шо ты змеюка, — Эдик, понятное дело, шутит в их манере, но Амурский все равно недоверчиво косится на них, не понимая, почему же Егора это не напрягает. — Да я весь в тебя, поэтому нам сойтись легко, — кажется, они тоже перестали вдруг сегодня скрываться, в открытую подкатывая и незамысловато флиртуя — наверное, когда Амурский выйдет из зала, он несколько раз обернется, не понимая их тесных отношений в группе. Антон, обернувшись через плечо на Булку, присвистывает и, не дожидаясь никакой реакции, подхватывает Арса под руку. — Ты примешь это предложение убежать? — шепотом на ухо, казалось бы, момент интимный, но Арсений хихикает, сморщив нос-кнопку по своей привычке, и кивает пару раз для достоверности. — Я знал, что ты не откажешься. Поудобнее перехватив его локоть, Шаст кивает на кулисы, находящиеся дальше других от стола, и неторопливо начинает идти, подозревая, что Арсу бы еще привыкнуть на таком каблуке спускаться по небольшим сценическим лестницам и подниматься. Еще и сцена немного скользкая, главное, чтобы это не было проблемой, обнаружившейся прямо во время выступления — Эдик, привыкший крутиться вокруг Антона, перебегать с места на место, падать с грохотом на колени, вероятнее всего, и рухнет от этого первым. — Мы придем через минут пять, не съебывайте никуда, — заворачивая вторым за немного отъехавшую в сторону штору, Антон салютует Эду — он отлично понимает, какая шутка полетит в спину, и даже не хочет ее дожидаться, Эдик перед ним как облупленный, потому и предсказать его поступок вполне себе реально. — Так быстро? Ахуеть, ну я с тобой трахаться передумал, — Выграновскому уже плевать, что это слышат не только они, а вот Егор цокает языком, смотря с теплой улыбкой, так и кричащей «мой дурак, такого придурка еще свет не видывал». — Ну и дурак! — уже из глубины, откуда слышатся тихие удары каблуков о пол, выкрикивает Арсений, заливаясь смехом, и они, кажется, спускаются совсем вниз, оказываясь перед запертой дверью, ведущей в коридор, ключа от которой у них не было — может, его, в общем, не было. Свет из главного помещения, где находятся стулья, сюда почти что не попадает, кулисы мешают, и потому они стоят в потемках, ощущая эту липкость от атмосферы в воздухе. Арс первым не тянется, стоит на первой снизу ступени, смотрит вновь сверху вниз и только губу нижнюю закусывает, выдохнув. — А я уже соскучился, детка, — Антон обхватывает одной рукой его талию, жмется щекой к его шее и прикрывает глаза, ощущая, что еще мгновение, и он провалится в дрем. Арсений уверен, что если бы Шаст не закрыл глаз, то взгляд у него был бы осоловелый, обворожительный и до боли любимый — от такого никто бы ни отказался. У Арса до сих пор на тихое «детка» реакция такая, будто они и не встречаются вовсе, а лишь флиртуют — по спине каждый раз мурашки пробегают, сердце замирает, а бабочки в животе появляются из ниоткуда и потом, по прошествии нескольких минут, уходят в никуда. В его огромных, голубых глазах так и читается наслаждение, и Антону приятно это понимать. Придерживая одной рукой его талию, другой Антон оглаживает корсет, складки на юбке и старается не показать того, как балдеет от прикосновений к нему — ситуация, в целом, странная и одновременно очаровательная, обоим не хватает только смущенного румянца на щеках для полноты картины. Переступая для своего и чужого удобства с ноги на ногу, Арс крепче держится за Антоновы плечи, подозревая, что на лабутенах с такой небольшой лестницы можно с легкостью свалиться. — Я держу тебя, не ссы, — Антон будто бы его мысли читает, ощутимее перехватывает талию и скользит свободной ладонью по колену, обтянутому чулком — подушечками пальцев ощущает через ткань, как кожа покрывается мурашками, и поднимается дальше, понимая, что Арс его может остановить, если ему не будет комфортно. — Не ссу я, — и по голосу понятно, что Арсений безбожно пиздит, но после Антоновых слов как-то расслабляется, позволяя контролировать ситуацию — они близки и могут себе позволить иногда передавать все происходящее в руки друг другу. Кивнув для вида, Шаст оттягивает верхний край чулка и, погладив бедро, отпускает его со шлепком, усмехаясь — Арс выдыхает глухо, зарываясь пальцами в его волосы. — Детка, я с тебя в ахуе полнейшем, — и вновь Арсению под дых своим обращением бьет, чувствуя, как тот весь напрягается, сглатывает и лбом вжимается в его макушку. — Без понятия, как я буду выступать, если ты пиздатый такой рядом. То ли Арс, рухнув куда-то в пучину молчаливого удовольствия, не услышал, то ли проигнорировал замечание насчет его сегодняшнего вида — Антон, в целом, на комплименты не скупился и всегда рад определить Арсению с утра, что тот ужасно красивый и после пробуждения, когда только глаза разлепил и уткнулся от противного солнца в его шею. Решив, что дальше разговорами его не пронять, Шаст едва приподнимается, чтобы оказаться наравне, и целует его в губы, запуская ответно одну пятерню в зачесанные, мягкие волосы. Арс втягивает носом воздух, почти оступается, но Антон вовремя сдвигает его назад, сильнее сжимает пальцы на корсете и напирает, не давая опомниться. Не уступая с наглостью, Арсений сам жмется грудью ближе, с аккуратностью перебирает чужие светлые пряди, надеясь на то, что они оба не выйдут сейчас взлохмаченными, и только ногу не закидывает к нему на талию — каблуки не дадут им выполнить такой маневр, кто-то да споткнется о воздух, упадет или оступится на крошечной лестнице — она не предназначена для того, чтобы на ней целовались, не ощущая края и границы допустимого. Без задней мысли Антон поднимается ладонью по бедру выше, щекоча внутреннюю его часть, и сжимает ягодицу сквозь ткань боксерок, вызывая тихий протестующий хрип — в юбке стояк будет слишком заметен. Тут же пальцы опускаются на бедро, поглаживают успокаивающе — честно говоря, легче не становится. Шаст сдвигается поцелуями сначала на щеку, но потом сам себя одергивает — смажет им макияж, помаду и так придется поправлять. Арс сбито дышит, облизываясь, и смотрит плывущим взглядом, не собираясь реагировать на подмигивание и поглаживания, вызывающие поспорить насчет ответственности на выступлении — настрой не собьют, но головы друг другу сорвут, если продолжат. — Если бы не выпускной, то ты бы отсюда не ушел так просто, — Антон смеется, и это слышно даже Эдику, продолжившему свой сон, вырванный у дня с дракой — противостоять своей сонливости нет ни сил, ни желания. — Угрожаешь? — слыша, что в зале затихли разговоры, Арс понижает громкость голоса и прочесывает русые волосы на затылке, не позволяя Шасту в растрепанном виде выходить к остальным — ладно-то Эдик с Егором, они-то поймут, но смотреть на Амурского, поджавшего губы на смазанную помаду и общую взъерошенность, совсем не хочется. — Может быть, — пожав плечами, Антон играет бровями с усмешкой и осматривает губы с размазанной помадой напротив, подозревая, что и у него все не лучше — единственный плюс в том, что он отказался от ярких цветов, зная, что они с Арсом будут целоваться до выхода на сцену, и выбрал бледно-розовый блеск. Но теперь алые губы были у них обоих. Это он почему-то не учел. — Ты теперь тоже, — Арсений со смешком кивает на его уголки губ, щеку, на которую также смазалась помада, и сдерживает смех, поджимая губы. Но Шаст склоняет голову к плечу и тянется убедиться в том, что, несмотря на нежелание краситься алой помадой, именно ее и получает. Арс касается его щеки, кожи над верхней губой и кивает, соблюдая личное пространство, которое они и так делят на двоих, на сами губы, измазанные алым. — Везде, где я показал, ты тоже теперь аленький, как цветочек прям, — каламбурист, блин. — Твоя задница тоже будет аленькой, если ты мне не поможешь это оттереть, — Антон хочет было коснуться его живота, чтобы поставить жирную точку щекоткой, но вспоминает про корсет, наткнувшись на его приятную на ощупь ткань, и вздыхает. — Ты же поможешь? — переигрывает быстро, не давая одуматься. И сейчас просьба не звучит шуточно, поэтому Арс не собирается отшучиваться, а только кивает, с легкой улыбкой оттирая красный след с чужой щеки. Подумав, Арсений прищуривается по-лисьи — и Антону уже не нравится его хитрющий, наглющий взгляд — и усиленнее трет красноватую кожу на щеке. — Говори уже, че ты там придумал? — Шасту любопытно настолько, что он даже перехватывает его запястье и ждет, пока тот договорит. — А я вот даже и не против, — кажется, Арсу все понятно, но Антон только бровь изгибает, легко улыбаясь, и смотрит в ожидании пояснений. — Ну, если у меня задница будет аленькой, — и не только задница, как оказывается, Арсений краснеет, не ожидая таких откровений от самого себя — одно дело намекнуть, другое — сказать чуть ли не с подробностями. Хрипло хихикнув, Шаст качает головой, как бы говоря ему, что все понимает, и целует своими губами с размазанной помадой в нос. — Соберемся, подумаем, когда твоя задница будет готова, и решим. Но не сегодня, — он треплет его волосы с осторожностью — за прическу поджопник со сцены получить не хочется — и подталкивает вперед, намекая, что им пора уже выходить. Арсений не противится, делает спиной шаг назад и только после разворачивается, чтобы подняться по лестнице без травм, падений и приключений на задницу — у нее и так намечается, по-видимому, немаленькая вечеринка. На всякий случай Антон, идущий на ступень ниже, страхует его за корсет ладонями — врать можно и прекратить хотя бы самому себе, он же понимает, что делает это не только ради его безопасности, но и из-за возможности коснуться лишний раз. Их не особо волнует тот факт, что у обоих смазанная помада на лицах — стереть ее полностью не получится без салфетки, а они их не носят в каждом кармане. — А мы думали, что вы умерли там или портал открыли в другое измерение, — опуская возможность пошутить про то, что завтрак у них удался, Эд не жестит в присутствии знакомых и усмехается так, что Арсений его шутку, удерживаемую в голове, понимает без слов. Арс спускается первым со сцены, а Антон идет позади, делая вид, что не ощущает на себе жрущий взгляд Сережи Амурского из угла с компьютерным столом. Они только за ручки по-сопливому показушно не идут, а так — полностью указывают на свои отношения, намекая ни к одному из них с предлогами сходить на свидание не подходить — будет бессмысленно. Внутри все еще скручивается узел то ли от волнения, то ли от поцелуев, но оба чувствуют себя спокойнее, чем прежде. По их лицам, испачканным помадой, это отлично видно — как довольные коты, обожравшиеся сметаны втихаря, выглядят. Но они к выступлению точно готовы, остается только с Булкой и Эдиком поговорить, вместе за руки подержаться, оставшись вчетвером, и уверить друг друга, что они сегодня разорвут всех. У них все получится.
