Корона и уродливые гиганты.
3 марта 2024 г., 21:43
Примечания:
С последующих глав (включая эту часть) начинается дикий ООС персонажей. Заранее прошу извинить, что сломала их характеры🥲🥲🥲
Под ногами земная твердь, В ней надёжно зарыта смерть.
— Что это было? — Фуюхико смотрит настороженно, немного сконфуженно и потерянно. — Ты белочку словил? Хаджиме нервно дëргает ногой, отбивая неприятно громкий и нечëткий ритм. У Фуюхико дёргается глаз. — Я не знаю. — Потрясающе, — звучит разочарованный ответ. Хаджиме и самому тошно: он как-то не подумал, что может убить Нагито. То есть в прямом смысле. От него в эти часы зависела чужая жизнь. Жизнь человека, который, вроде как, ему дорог. Не вроде как. Хаджиме отдаляется от этих мыслей и передëргивает плечами. Фуюхико улавливает искрящийся агрессией воздух и уже менее враждебно интересуется: — Может, хотя бы попытаешься объяснить, что случилось? Хаджиме дëргает уголком губ, из-за чего его лицо расцветает кривой маской абсурда. Тени под глазами окрашиваются в совсем угольный цвет, когда он поднимает брови, многообещающе сверкнув колючим взглядом. Стакан — нет, не тот, из операционной — трясётся в его ладони. Вода в нём наполовину выпита, поэтому не проливается за края. Но Хаджиме уже не обращает внимание на подобную мелочь. Его золотистые глаза, подëрнутые чем-то печальным, впиваются в кухонный гарнитур рядом с головой Фуюхико. — Я не знаю. Мне приснился кошмар позавчера, после которого я вновь уснул. А потом… Очнулся уже тут. Перед ними. Хаджиме психует. Волна гнева ударяет по пульсирующим вискам и острыми иглами ползëт по затылку. — Я чуть его не убил, — в ужасе шепчет он, поднимая на Фуюхико удивлëнно-несчастные глаза. — Понимаешь? Я… Боже. Фуюхико тяжело вздыхает, ощущая тупой недостаток кислорода в резко сузившихся лëгких. Он отбирает стакан, отставляя его подальше от края. Хаджиме опустошëнно молчит, стискивая зубы. От него веет безысходностью и безвкусной ненавистью. Фуюхико наблюдает за сожалением в потухшем взгляде и ещё сильнее презирает Джунко. — Что ты видел? — тихо спрашивает Фуюхико, вставая напротив него. Разница в росте смехотворна. Но Хаджиме почему-то ощущает себя низким и беспомощным. Будто Фуюхико смотрит свысока, издалека, где-то с верхушки бескрайнего неба и с массивных облаков. Те серыми комьями нависают над убитым городом. — Ничего хорошего. Корона. Зеркало. Ванна с кровью. Ржавая пила. Ошмëтки сгнившей руки. Холодная тревога от мёртвого Нагито, стоящего позади него. Хаджиме отмирает только после того, как Фуюхико настойчиво трясёт его за каменное плечо. — Ты понимаешь, что это… это просто ненормально, — мягко выражается он, поджимая бледные губы. — Это провал памяти? — Надо бы обследоваться, — для себя решает Хаджиме, отводя уставший взгляд в сторону окна. Там и вправду плывут уродливые гиганты. Ощущение смога и отравленного воздуха лишь усиливается. — Или спать больше. — Хаджиме, — испуганным шёпотом говорит Фуюхико, выглядя при этом так, будто собирается поведать тайну вселенной. — Это не поможет. Хаджиме молчит пару мгновений, обречëнно усмехается и, отсалютовав, исчезает.***
Дикий смех разрывает палату с розеткой. — Она серьёзно так сказала? — хриплым голосом интересуется Нагито, улыбаясь искренне, эмоционально. — Я ещё тогда подумала, что у неё кукушка двинулась, — энергично качает головой Ибуки. — Да, Пеко всегда была своеобразной, — улыбка Нагито бледнеет, выцветает, подобно ярким краскам с цветного холста. Хаджиме, стоящий по ту сторону палаты, впивается ногтями в ладонь. — Как твоя рука? — Ибуки неловко покручивает пирсинг в брови, чтобы скрыть нервозность. — Я слышала, что что-то было не так. Хаджиме сглатывает. По плечам струится холодная дрожь, перетекающая в искристый жар. — Не знаю, — лжёт Нагито, выглядя естественным и искренним. — Я проснулся уже с этим. Теперь Хаджиме может разглядеть протез. Он… обычный. Человеческий, несмотря на то, что здесь нет ничего хорошего. Но видеть относительно здоровую часть тела приятнее, чем кусок мяса с зеленоватой водой и гниющими тканями. Теперь это позади. Теперь многое позади. — А тебе сейчас больно? Сочувствие от Ибуки кажется таким приятным, что Хаджиме невольно улыбается уголком губы. Ему хочется поблагодарить девушку за то, что та просто разговаривает с Нагито. — Нет. — Нагито задумчиво замирает. — Совсем нет. Хаджиме вплывает в палату бесшумной тенью. Его замечают лишь тогда, когда он сгружает тонометр и журнал на небольшой стол. Рядом с бесполезной розеткой. — Привет, — хрипло приветствует Нагито, выпрямляясь. — О, Хаджиме, давно я тебя не видела, — дружелюбно улыбается Ибуки и подскакивает к нему, начиная изучать данные об артериальном давлении Нагито. — Тебя искал Казуичи. — Меня? Они пересекаются взглядами. Тяжёлым и оптимистичным (всё ещё). — Да. — Ну… я загляну попозже. Удачи! Оглушительный хлопок двери заставляет поморщиться. — Разве тебя в детстве не научили, что лгать людям нехорошо? Хаджиме напрягается и уставшим голосом отвечает в пустоту: — Иногда ложь должна быть во благо. Тебя самого этому, похоже, не научили. — Научили, — беззаботно улыбается Нагито, сверкая живым взглядом. — Но я всё равно говорю неправду. — А я и не заметил, — Хаджиме продевает манжету через худую руку, затягивает металлическое кольцо и совсем игнорирует пристальный въедливый взгляд. — Молчи. Пока тонометр тихо гудит, Нагито водит взглядом по пространству палаты, исследуя её в тысячный раз. Никакого разнообразия. Цвет лица у него наконец-то нормальный: не бледный, не серый и уж тем более не чёрный. Манжета пережимает руку, из-за чего Нагито немного хмурится. Он удивительно долго продолжает молчать даже во время того, как Хаджиме вносит данные в журнал, а потом с облегчением оповещает: — Давление стабилизировалось до нормы. Это очень хорошо. — А было плохо? — Да. Из-за этого тебя беспокоили головные боли и кровотечение из носа. — Тогда мне, наверное, повезло, — с иронией выдаёт Нагито, смотря прямо в глаза Хаджиме. Что-то неуютное зарождается между ними и накаляет атмосферу. — Удача здесь ни при чём, — холодно, с нотами острой чёрной злости, Хаджиме скрипит зубами, стараясь игнорировать иронично поднятый уголок рта. — Почему же? Она много раз мне помогала. — В этот раз забудь о ней. — Хаджиме закрывает журнал и уставляется прямо в светлое лицо. — И о талантах забудь, — припечатывает он напоследок, вставая. — Почему? Нагито склоняет голову, незаметно двигает онемевшей рукой и глядит как-то насмешливо, отстранённо и немного настороженно. Лицо наливается бледностью, и губы почему-то больше не изгибаются в нитку сомнительной радости. — Потому что сейчас они бессмысленны. Мы все на равных. — Даже резервник? Хаджиме терпеливо возносит глаза к потолку, сжимает челюсть и прижимает язык к нёбу. Тошнота шипами струится по пустому желудку, голос падает до хриплого шёпота: — Даже я. — Ого… — Нагито восхищённо улыбается. — Ты даже не стал меня убеждать в том, что ты не бесталанный. Холодная ярость понижает температуру в комнате. Нагито явно не ощущает момента, когда нужно зашить рот. Хаджиме больше не смотрит затравленно или несколько обиженно. Теперь в его разноцветных глазах разливается густая тьма, которая схватывает зрачки и расползается чернильным пятном по светлым радужкам. Нагито сводит ноги, ёжится под нечеловеческим взглядом, но самоубийственно шепчет: — Я разве не прав? — А может, — стальным голосом перебивает Хаджиме, скатываясь на шипение, — это не твоё дело? — Почему? — Мозгами раскинь. — Извини, — вежливая улыбка гаснет, когда Хаджиме угрожающе шагает навстречу, стискивая кулаки. — Я беспокоюсь о том, что ты… ты больше не Хаджиме. — А кто я? — притворно спокойно спрашивает он, оказываясь вплотную. — Изуру? Нагито без страха задирает голову. Серые глаза, напоминающие уродливых гигантов, плывущих по бесцветному небу, похожи на мёртвые — настолько пустые и убитые равнодушием. Только сейчас в них плескается азарт и интерес, однако он слишком слаб, чтобы прорваться через въедливое безразличие. — Нет, — шёпотом отвечает Нагито, пытаясь улыбнуться. — Я не знаю, что ты такое. Могильный холод ползёт по плечам. Судорожное сокращение мышц заставляет Нагито дёрнуть руками. Хаджиме и вправду кажется потусторонним. Стойкое ощущение мёртвого человека перед ним укрепляется с каждым мгновением. Нагито мерещится, что он стоит посреди бескрайнего кладбища. Перед ним уродливые кресты, грязные могилы, размытые ливнем. Глина на них вместо земли исходится жуткими толстыми трещинами. Кажется, что сейчас прямо из преисподней пробьётся сгнившая рука и уцепится за увядшие гвоздики. Нагито вдыхает спёртый воздух, жмурится, выжигая под веками страшную картину, а когда открывает, вздрагивает. Хаджиме пристально вглядывается в его лицо. И помимо чёрного веселья там возгорается осознание. — Значит, я не Изуру? — И не Хаджиме. — Тогда кто я? — с отчаянием спрашивает он, заломив брови. — Я не знаю. Я тебя не знаю. Хаджиме резко выдыхает, впутывается дрожащими пальцами в волосы и опустошённо говорит: — Если даже ты не узнаёшь меня… Всё бессмысленно. Нагито, поджав губы до белизны, молчит, не вмешиваясь в чужой водоворот эмоций. В голову неприятным болтом ввинчивается мысль, что он только что собственноручно оттолкнул Хаджиме и выстроил стену намного крепче, что была до этого. — Я же так старался, — сам себе убито шепчет Хаджиме, отведя ледяной взгляд в сторону. — Закрывал Изуру, копался в программах, чтобы понять, как он воздействовал на меня до, во время и после симуляции. Я столько пытался… Бред. Хаджиме беспомощно машет ладонью, сгребает свои вещи и, не взглянув на замершего Нагито, собирается уходить. — Но я иногда вижу, — резко начинает Нагито. Хаджиме замирает, чуть повернув голову. — Вижу тебя. Не всегда, однако… Ты не Изуру, ты не Хаджиме, ты кто-то другой, и это слишком очевидно. — Нагито вздрагивает и громко вздыхает. — Я не знал тебя до убийственной игры. И, наверное, не знаю сейчас. Но знаю Хаджиме из симуляции. — Ты лишь ухудшил ситуацию, — хрипло отзывается Хаджиме через время, смотря в белую пустоту. — Но я вижу настоящего тебя. Иногда. И это значит, что… — Нагито вдруг теряет мысль и кашляет. Горло выдирают спазмы. Хаджиме молча выходит, стискивая тонометр до хруста. Изуру довольно ворочается под черепом.***
Услышать подтверждение своим мыслям оказывается страшным событием. Хаджиме хватается за сухие глаза, которые безжалостно режет лимонный свет лампы. Его лихорадит, внутренности сворачиваются тугим шипастым жгутом где-то внизу живота и впрыскивают яд тревоги. Ощущение беспомощности, горячего бессилия схватывает за глотку и топит в ледяной воде, не даёт вздохнуть, не даёт шанса выбраться из сумрачного омута, обвешанного гнилыми водорослями паники. Хаджиме бессмысленно смотрит в стену, пока внутри пытается достучаться до Изуру. Тот, вопреки жалким попыткам, всё же отзывается, и его голос полон насмешливого превосходства. — Помнится, ты сам запер меня. Обидчивая сволочь. — Это сделал ты, — осознанно шепчет Хаджиме, прикладывая руку к горячему лбу. — Конечно. Никто, кроме тебя, не способен на это. Затылок вдруг разрывает адская боль, когда Изуру ощутимо переворачивается в черепе и по-прежнему снисходительно говорит: — Мне не нужен жалкий мешок с костями. Мне нужен носитель, с которым я мог бы делить тело на — так и быть, позволю тебе — равных правах. Хаджиме шипит сквозь стиснутые зубы, пока массирует голову, в которой раздаётся звон церковных колоколов. Он то затихает, то набирает силу и дребезжит в каждом уголке мозга. Хаджиме от отчаяния хлопает себя по коленке, зажмуривается и громко вздыхает, понимая, что через мгновение его лицо раскроится наравне с черепом — тот уже оплетают уродливые трещины. В одно мгновение звуки затихают так, будто резко обрубают крепко натянутый канат. И болезненная тишина, сорвавшаяся с цепи, вгрызается в уши. Хаджиме, опасаясь, касается их пальцами и с облегчением выдыхает. Крови нет. — Какой же ты ублюдок, — со смешком выдаёт он, откидываясь на мягкую кровать. Хаджиме забрасывает ногу на ногу и медленно покачивает ей, чтобы не свалиться в беспамятство после наступления долгожданного покоя. — Не нравится быть никем? — Это ты никто, — ровно отвечает Изуру, посылая отголосок приступа, из-за чего Хаджиме знакомо окутывает колючей дрожью. — И продолжаешь быть никем. — Хорошо, — легко соглашается он, прикрыв веки. Ему кажется это всё ирреальным. — Только, если бы это было правдой, ты бы не оказался заперт внутри башки. Изуру успокаивается и не тревожит несколько минут, пока Хаджиме в вакуумной тишине пытается дремать. Но мысли, плавающие на грани сна, начинают приобретать монструозные очертания. …Хаджиме в ужасе распахивает глаза и, скатившись с кровати, подлетает к зеркалу в полный рост. Это… Он трясёт чёрными волосами, в которых путается глубокая ночь, поражённо дёргает их, причиняя себе незаметную боль, и опустошённо опускает руки. Чтобы в следущую секунду вцепиться трясущимися пальцами в два алых глаза. Те, убийственно спокойные и ледяные, смотрят на чужие страдания с тошнотворным равнодушием.***
— Бьякуя требовал, чтобы мы быстрее заканчивали тут дела и возвращались в столицу, — недовольно бурчит куда-то в сторону Фуюхико. — Говорит, на окраинах опять вспыхнуло восстание, без Изуру им не разобраться. — Про Изуру так и сказал? — Нагито печально поджимает губы, ощутив острую вину за свои слова. А если Хаджиме кто-то прямо в лицо назовёт Камукурой?.. Фуюхико неопределённо пожимает плечами, сконфуженно поправляет встрёпанные волосы, которые уже давно пора постричь, и тяжело, неохотно говорит: — Я переживаю за Хаджиме. Нагито удивлённо приподнимает брови. — Если его отправить разбираться с мятежниками, он же с ума сойдёт. Чем больше Хаджиме пользуется силой Изуру, тем сильнее истончается граница между ними. — Фуюхико устало поджимает губы и хмурится. — Однажды он не справится. Нагито хочет возразить. Хочет сказать, что всякие грани уже давным-давно исчезли, будто следы мелков, стёртые носком ботинка. Нет смысла в беспокойстве — потому что и Хаджиме нет. — И что ты предлагаешь? — голос Нагито падает до неразборчивого шёпота. Ему впервые страшно, когда он задаёт самый обычный вопрос. А Фуюхико чуть расслабляет плечи и задумчиво топает ногой, устремив уставший взгляд в стену. Что-то идёт не так. Тревога плотными липкими руками ложится на лихорадочно пылающие щёки, жёсткими обломками ногтей вдавливается в кожу и безжалостно дерёт, заглушая загробный хохот. — У меня не хватит смелости просить тебя, — Фуюхико улыбается и легко и ненавязчиво, словно само собой разумеющееся, показывает на него пальцем. — Но я всё же попрошу. Нагито несколько секунд бессмысленно пялится в радушное лицо, а потом, задохнувшись, кашляет, наливаясь мёртвой бледностью. Весь румянец течёт по коже, а на его месте выжигается неприятная серость. Эта мысль, которую ему дарит Фуюхико, чувствуется приторной и до ужаса невозможной. — А почему не можешь ты? — хрипло интересуется Нагито, поглаживая разодранное от постоянных спазмов горло. — Потому что я приглядываю за Пеко. А вы, — его лукавые глаза вспыхивают, — общаетесь достаточно тесно. — Он взрослый человек, Фуюхико, — обрывает Нагито, сдёргивая невидимую мишуру, на которой уже готовится повеситься. — Сам разберётся. Нагито не должен влезать. Он однажды влез и поплатился вот этим — зависимостью от человека, которого он теперь не узнаёт. Заплатил восторгом, заплатил вспышками счастья, заплатил алым пожаром в груди. Нагито хочет верить в то, что чудо бывает. Хочет верить в то, что, если его удача реальна, возможны и другие вещи — например, взаимность со стороны незнакомца со знакомыми золотистыми глазами. Нагито кажется, что он его любит. Когда кажется — креститься нужно. Нагито не крестится. Водоворот в мыслях прерывает грохот. Фуюхико недоумённо смотрит на дверь: из неё вылетает невменяемый Хаджиме с ржавой пилой, на которой переливаются матовые потёки краски, и массивной короной на взъерошенных волосах — те, скорее, дыбом стоят. Немую сцену прерывает только гул с нижнего этажа да Нагито, хлопнувший себя по губам. — Ебануться, — пустым голосом оповещает Фуюхико, вскочив с места. — Хаджиме, это чё такое? Хаджиме вертит глазами и фокусирует их на бледном Нагито, чей вид напоминает среднее между шоком и восторгом. — Я не сниму корону! — истерично вопит он и, стиснув пилу, вскидывает руку. — Она не снимается, понимаешь? — Пиздануться, — во второй раз экспрессивно комментирует Фуюхико и осторожно отодвигается, загораживая Нагито. — Хаджиме, ты меня слышишь? Хаджиме горячо, в исступленной ярости шепчет надломленным голосом: — Я видел, как он отпилил руку… вот этим, — он истерично трясёт пилой, опустив голову. Нагито не знает, как описать это чувство. Оно похоже на что-то смешанное, на что-то неясное и терпкое. Он восторженно разглядывает Хаджиме и видит больше, чем доступно человеку. Видит спутанные чёрные волосы, в которые и вправду зарывается когтистыми лапами ночь. Видит холодное лицо, искажённое отчаянием, яростью и бредом. Видит Хаджиме, видит, видит, видит… — Кто ты? — склонив голову вбок, Нагито с интересом оглядывает его перед собой, и искренне хочет узнать Хаджиме из симуляции. Но по-прежнему видит всех, кроме него. — Я не виноват, — переходит на истеричный крик Хаджиме, уронив пилу с отвратительным лязгом. — Она так плотно сидит, что я… — Хаджиме замирает, наткнувшись взглядом на руку Нагито. Фуюхико отпинывает инструмент подальше и со всего размаха, не жалея сил, ударяет безумного Хаджиме. Кулак с мерзким хрустом впечатывается в скулу, пальцы щёлкают, и острая боль вонзается в ладонь. Он с шипением стискивает кисть, прижимая её к груди, и предусмотрительно отступает, не сводя напряжённого взгляда с Хаджиме. — Ты с ума сошёл, — шипит Фуюхико, сдувая пряди волос. — Нахер ты припёр пилу? Где ты корону, блять, достал? Хаджиме машинально зажимает щёку, которая распускается кроваво-жёлтой ссадиной. Он со вздохом зажмуривается, ёжится с угрожающей ауры и печально поджимает губы. Нагито всё ещё в прострации наблюдает за этой сценой, поэтому несколько потерянно следит то за тяжело дышащим Фуюхико, то за ссутулившимся Хаджиме, чей вид похож на уставшего и заблудившегося человека. — Я видел, как Нагито этой пилой отрезал себе руку. — Бесцветно объясняет он, не поднимая глаз. — На ней кровь. — Пилой пользовался Казуичи, когда чинил тебе в кабинете дверь. Это было ещё до пробуждения Нагито, — поясняет Фуюхико и стискивает переносицу. Он устало вздыхает и мягче продолжает: — На ней старая краска. Нагито ампутировали руку совсем недавно. Хаджиме в замешательстве касается своей головы и ощутимо вздрагивает, начиная остервенело шарить трясущейся ладонью по волосам. Те обычные, человеческие. Не демонические, не Изуру. Облегчение, отразившееся на его лице, кажется неземным, каким-то совсем детским — будто в эту секунду решились все нерешаемые проблемы, будто прямо сейчас он может быть свободен от тяжёлых дилемм. — А это? — Хаджиме решается поднять взгляд исключительно на Нагито. И в его взгляде плещется горькое отчаяние. От него свербит в носу и схватывается спазмом горло. От него хочется забиться как можно дальше от этого мира, исчезнуть, навсегда спрятаться, чтобы никто никогда не потревожил твоё шаткое состояние. И если во взгляде Хаджиме жуткий вихрь из тревоги и растерянности, то в глазах Нагито догорает что-то невзрачное, не важное, пустое. — Что это? Корона с острыми козырьками ударяется об пол и, издав звон, замирает там бесполезной вещью. Фуюхико опустошённо прикрывает глаза и, стараясь сохранять спокойствие, отвечает: — Если ты не забыл, здесь есть детское отделение, в котором кто-то из Абсолютных устраивал спектакли, чтобы развеселить детей. Корона — реквизит. Хаджиме тянет тяжёлое «понял», а сам, сжимая зубы, опускает голову как можно ниже. То ли ему стыдно, то ли он что-то осознаёт, из-за чего ему вдвойне неприятнее переживать ситуацию. Нагито жалостливо разглядывает его бледное лицо, старается что-то сказать, но не получается. В глотку забивается шипастая лента, она оплетает горло, стягивает его праздничным бантом, чтобы задушить и нырнуть в смоляную ночь. — Хаджиме, что случилось? Неуютная тишина прерывается тяжким вздохом. Взгляд обращается на Нагито, словно он говорит, что причина сидит перед ними. Сидит и недоумённо глядит в ответ. Сидит и не догадывается об ужасах под черепом. Под швами на голове. — Всё в порядке, — сухо вбрасывает Хаджиме и, слизнув с уголка губы запёкшуюся кровь, беспомощно машет рукой, следом исчезая из палаты.***
Массивность облаков поражает. Хаджиме печально смотрит в грязное небо, облизывает обветренную нижнюю губу и хочет отвести взгляд от уродливых плывущих гигантов, чьи фигуры, нелепо сталкиваясь, расширяются и теряют всякие узнаваемые черты. Они тоже сгорают в удушливой серости. Хаджиме вновь потирает желтоватую скулу с красным росчерком, вновь сентиментально вздыхает, всё же опуская пустой взгляд, и шагает навстречу к Бьякуе. Тот напряжённо кусает внутреннюю сторону щеки, пока высматривает кого-то в толпе. — Здравствуй, — Хаджиме старается неловко улыбнуться, но тут же передумывает. От ледяного взгляда зудят даже колени. Они равняются, и ему приходится задрать голову, чтобы сообщить: — Симуляция успешна завершена. Бьякуя кивает и, чуть нахмурившись, неуверенно начинает: — Я знаю, какой статус получил среди вас. Так что, — он едва заметно ухмыляется, — не хочу его подкреплять ещё больше, поэтому даю вам не два дня на сборы, а неделю. — Куда нас переведут? — В отдел повышенной готовности. Нам необходимы силы, в особенности твои. Позавчера на окраинах мятежники взорвали один из заводов, выпускающих продовольствие. Такими темпами они подберутся к центру. — Значит, — Хаджиме чешет зудящую от боли щёку, — придётся применять силу? — На переговоры они не идут, — Бьякуя отводит тяжёлый взгляд и неопределённо пожимает плечами. — Это всё. Пока готовьтесь. — Хорошо, спасибо, — Хаджиме в замешательстве сжимает и разжимает пальцы, а потом, вспомнив, достаёт флешку и отдаёт Бьякуе. — Здесь информация о воздействии программы Нового мира на человека. — Превосходно, Макото мне все нервы вымотал с этим, — он стискивает флешку в кулаке и разворачивается, чтобы уйти. — Увидимся. — Пока, — всё так же неловко тянет Хаджиме и, когда дверь за Бьякуей закрывается, расслабленно выдыхает, ссутулив плечи. Значит, через неделю…***
Прощаться с рутиной бывает отчасти тяжело. Нужна ли человеку та стабильность, которая вгоняет его в тяжелейшее состояние уныния и потерянности? Хаджиме не знал ответ на этот вопрос. И не знает его теперь, когда, поджимая губы, несколько расстроено разглядывает свой пыльный кабинет. В нём он не бывал неделями, но скребущее чувство тоски уже обгладывало зазубренными клыками сжавшиеся внутренности. То ли волнение сыграло свою роль, то ли какие-то иные факторы — но Хаджиме продолжал кусать щёки и нижнюю губу, когда, разворачиваясь, покидал привычное место. И, переступив пресловутую черту — скользкий порог — он печально улыбнулся, сверкнув потухшими глазами. Все, что не делается, должно быть к лучшему, верно? …Хаджиме не знает. Он хрустит затёкшим запястьем и, сглатывая нарастающую тревогу, двигается в сторону массивного поезда. До станции он бредёт в глухой прострации: пересчитывает количество обязанностей, которыми его отныне нагрузили, размышляет о том, что теперь придётся менять своё обыденное расписание на что-то иное, явно сложное и сперва непривычное. Нет, думает Хаджиме, когда подошва ботинок шуршит по гравию, рутина всё же хуже. Эпизоды отчаяния, кошмаров, чёрных снов, гнилого равнодушия мелькают монохромом перед пустыми глазами. Даже золотой сейчас видится блёклым и мёртвым. На станции шумно, но не многолюдно. Сегодня из маленького города отбывают лишь сотрудники госпиталя, Осколки («Бывшие», — настойчиво напоминает внутренний голос) и несколько рабочих с местного завода. Однако даже под безразличными взглядами Хаджиме душит ощущение осуждения в их безликих лицах. Осуждение за то, что он натворил, кем стал и к чему привёл целое человечество. — Но это не ты, — раздаётся спокойный голос сбоку. Хаджиме напряжённо сглатывает и оборачивается. Рядом с ним стоит Нагито с задумчивым лицом. Он отворачивается, пытаясь скрыть факт того, как сильно у него сжались рёбра от беспокойства. — Что? — переспрашивает Хаджиме севшим голосом. Не может же Нагито читать мысли? Это было бы весьма… нехорошо. — Говорю, что подошёл вон к тому парню, — тонкий палец Нагито с немногочисленными царапинами указывает на спину незнакомца в белом халате. У того и вправду такие же волосы. — Но это не ты. Хаджиме сухо хмыкает, медленно отводя взгляд от того парня и возвращаясь к собственной рефлексии. Наверное, Хаджиме всё же частично рад тому, как складывается его жизнь. — Нагито, — зовёт он совсем тихо, надеясь быть услышанным и не услышанным одновременно. — М? Что такое? — моментально откликается Нагито, словно он стоял здесь, в пасмурный день с уродливыми облаками, со старой зелёной курткой, рукав которой, болтаясь, напоминал о страшном бремени, и ждал, когда Хаджиме позовёт его. После всего, что было, это желание больше не кажется диким или странным. — Почему ты улыбаешься? Хаджиме качает головой, продолжая улыбаться уголком разбитой губы и чувствуя иррациональное спокойствие. Оно граничит с отголосками счастья, которого им всем недостаёт последние годы. — Нагито, и всё же… Кто я? Звуки стираются, уносятся вместе с ласковым ветром в пучину отвратительного дня, замедляются люди, каменеют их лица, облака застывают массивными комьями грязной ваты. Это безумие длится вечность — лишь секунду — прежде чем губы Нагито размыкаются, чтобы выдать неуверенный ответ: — Когда ты улыбаешься, ты похож на Хаджиме. А потом лавина обрушивается на него смятением и тревожными лицами. Поезд шумит так оглушительно, что закладывает уши. Нагито машинально отступает ближе к Хаджиме, который хотел бы сейчас оказаться намного дальше и от своего прошлого, и от настоящего. — Хорошо, — как-то собранно заключает Хаджиме, согнав с лица излишнюю печаль, — где все наши? Нагито вертит головой, щурится и кивает, когда выслеживает знакомые лица. — Все уже должны быть здесь. — Он протягивает свой недавно восстановленный паспорт и мнётся под выжигающим взглядом проводника. Тот не смотрит в душу — он её безжалостно распарывает топором мясника. — Нагито Комаэда, — зачитывает проводник заинтересованным голосом. Хаджиме сбоку напрягается и стискивает свои документы. — Извините моё любопытство, но не вы ли были участником… тех событий? — шёпотом добавляет парень, выжидающе похлопав глазами. — Я, — холодно подтверждает Нагито и грубо впихивает ему в руки измятый билет. — С документами всё в порядке? Проводник растерянно моргает и механически тараторит: — Да-да, проходите. — Он несколько раз всматривается в ледяное лицо, чьи черты заостряются, будто Хаджиме чудом сдерживает горячий гнев. — А вы похожи на… — Изуру Камукуру? — он прищуривается и враждебно улыбается. — Спасибо, я знаю. Они проходят дальше, миновав неприятного человека, и сразу же слышат знакомый голос. — Идиот, — вопит Фуюхико где-то в глубине поезда. — Придурок! Нагито в отвратительном настроении появляется перед ним и с размаху приземляется на своё место. Хаджиме со вздохом садится рядом и выжидающе глядит в полыхающие злобой глаза. — Ну? — Баранки гну, — миролюбиво огрызается Фуюхико и намеренно громко говорит: — Эти бестактные ублюдки вообще не должны спрашивать пассажиров о подобных вещах! — Нас тоже спросили, — делится Хаджиме, сморщившись. — Фонд над нами стебётся. — Почему же Фонд? — разумно подмечает Нагито, отведя взгляд в сторону мрачных одноклассников, сидящих в конце вагона. — О наших именах не знает, наверное, только новорожденный. — Да и к чёрту мне такая популярность? — смиренно вздыхает Фуюхико и скрещивает ноги, откидываясь на спинку. — Я только проснулся и уже заебался. — Понимаю на всех ментальных уровнях, — соглашается Хаджиме и устало трёт глаза. Нагито сбоку подозрительно молчит и через несколько секунд незаметно тычет Хаджиме лодыжкой. — Слушай, — шёпотом начинает он, не сводя с кого-то взгляда, — там стоит проводник, который проверял нас. Хаджиме как можно естественнее говорит: — Да ладно тебе, ехать совсем недолго, — и невзначай поворачивает голову в указанное направление. — Он смотрит очень давно, — Нагито дёргает бровями, давая Фуюхико понять, что они позже всем поделятся, — и мне это не нравится. Хаджиме наклоняется к нему и, сдерживая судорожный вздох, отвечает: — Не думаешь, что он просто чересчур любопытный? — Таким нос отрывать нужно, — улыбается Нагито и вздрагивает с громкого смешка над ухом. Горло неприятно раздирает сухость. — Лучше никому не выходить на следующей остановке. — Думаешь, может выбросить нас? Нагито едва заметно кивает и добавляет, пока его слушают: — Надо всех наших найти.***
— А я говорил, — недовольно шипит Фуюхико, выпучив глаза и подняв брови, — что эти выблядки не просто так устроили допрос. — Отомстить хотят? — предполагает Нагито, приложив палец к губе. Его рука почему-то всё ещё подрагивает от недавней близости с Хаджиме. Фуюхико поджигает сигарету и выдыхает дым в маленькое окно, за которым в одну зелёно-жёлтую кляксу сливаются деревья. Тамбур, в котором они ютятся, предназначен исключительно для курящих, поэтому здесь не будет казаться подозрительным наличие нескольких человек. Фуюхико неопределённо дёргает плечом, раздражённо сжимает губы и боится, как бы не прокусить конец сигареты. — Это просто невыносимо, — Хаджиме вчитывается в глянцевую табличку с маршрутом и подписанными станциями. — Длительная остановка будет через полчаса на почти сорок минут. — Город, что ли, какой-то? — Само собой не пустырь. — Кивает Хаджиме и тревожно щёлкает пальцами. Ситуация, которая складывается, кажется до ужаса комичной, местами даже гротескной. Они не могут пожаловаться на этих проводников, не могут сойти с поезда, не могут настучать в Фонд, не могут практически ничего. Лишь сидеть и убито ожидать развития их опасений. — Большинство сойдёт. Соответственно, свидетелей станет меньше. — Может, мы зря панику наводим? — со слабой надеждой интересуется Нагито и тут же опускает голову. Не зря. — Ладно, пока не кипишуем, — Фуюхико тушит сигарету и отряхивает руки. — Ищем наших и предупреждаем, чтобы никуда не высовывались.***
— Суки, — шепчет Хиёко, блеснув раздражённо-ненавистным взглядом в сторону прохода, где, любезно улыбаясь и скрывая ехидство, идёт проводник с сильно зачёсанными волосами. Она кривится так сильно, что становится даже неловко. Хаджиме понимающе кивает, беспокойно оглядывается в поиске Нагито с Фуюхико, и только потом заметно расслабляет плечи, найдя их макушки. Тем временем до остановки остаётся двадцать минут, а их блуждания по вагонам увенчиваются жалким успехом: они находят лишь половину ребят и предупреждают каждого, следя за тем, чтобы их не подслушивали, весьма сильно утомляет. Сосредоточившись, Хаджиме упорно глушит навязчивые мысли, вызванные, скорее всего, болезненными отголосками в затылке — Изуру вновь шевелится, но не нагнетает и не мучает, позволяя нарастать тревоге вместо ломоты в висках. И всё же нехорошее предчувствие, цветущее в рёбрах ядовитой удушливой чернотой, выламывает и без того шаткое самообладание. Если придётся применять силу, Фонд сдерёт с него по полной. Заставит взять ответственность на себя, а там и до трибунала недалеко за использование запрещённых сил. Они слишком долго выбивали доверие и сами же истончали его. Напряжение возрастает, когда к нему подходит проводник с неправильным проколом в носу, гниющим и уродливым. — Уважаемый, — вежливо-приторным тоном обращается он, сохраняя ледяное лицо. — Вы заблудились? — Нет, — осторожно отзывается Хаджиме. В груди появляется давящее чувство безнадёжности и гнева: оно сильно давит, скребётся грязными когтями, оставляя глубокие кровоточащие разрывы. — Я иду к своей подруге. — Перемещения между вагонами воспрещены, — невозмутимо поясняет парень, в глазах которого светится превосходство. — Даже по уважительной причине. — Почему же? В правилах такого пункта нет, — Хаджиме предусмотрительно следит за каждым плавным, обманчивым движением проводника, и в чужой закрытой позе ему не нравится примерно всё. — Вы совершенно правы, — нелогично соглашается он, склонив голову вбок. С такого ракурса кольцо пирсинга особенно сильно выделяется белым гноем. — Пройдите в свой вагон и покажите мне билет. Хаджиме цокает, но послушно разворачивается и идёт в обратную сторону, прислушиваясь к шаркающим шагам позади. Открыть спину — это одно из самых безрассудных действий, которые он совершал за всё время пробуждения. Даже когда Хаджиме бросился поднимать упавшего Нагито, даже когда позволил завладеть его мыслями, даже когда выделил ему отдельную палату, даже когда позволил вживить в свою голову нечто совершенное, он не думал, что это как-то глупо и не рационально. А сейчас… Нагито обменивается с ним взглядами, стоит им пересечься в тамбуре. Проводник, судя по сухому смешку, узнаёт его, но никак не комментирует. В чужих глазах светится бесконечная решимость, смешанная с весёлым сумасшествием: кажется, он напоминает ему Нагито из симуляции перед само(убийством). — Эй, Хаджиме, — хрипло окликает он, заставив их обоих затормозить и обернуться. — Ты куда? — Документы проверять, — косо ухмыляется он и тут же сдирает горящую ухмылку, когда осознаёт, что всё безразличие, заработанное в результате ненавистной рутины в компании с траурными лицами и белыми коридорами, покидает его настолько стремительно, что это кажется чересчур тревожащим. Нагито приподнимает бровь и косится на по-прежнему равнодушного проводника, водящего носом от наверняка болезненного дискомфорта. — Я с тобой. А потом покурим. — В тамбуре курить нельзя, — торопливо говорит проводник, беспокойно нахмурившись. — Ну, за десять минут до остановки. — Этого тоже в правилах нет, — огрызается Хаджиме, стиснув челюсть до неприятного давления в зубах. — Извините, это уже не касается непосредственно пассажиров. — Отчего же? — вежливо улыбаясь, Нагито победно наклоняется к проводнику, что значительно ниже его, и, вглядываясь в душу невозможно светлыми глазами, начинает наивно-наигранно рассуждать: — Курить запрещено пассажирам, но это нас не касается? Проводник вдруг цыкает и брезгливо ухмыляется. — Мне нечего сказать тебе, Нагито Комаэда. Наверное, я не имею никакого права спорить с Абсолютным, разрушившим наш мир. Взгляд Нагито гаснет, сам он проваливается в тревожное небытие, состоящее из острых воспоминаний о бесконечных ужасах, преследующих его не только с рождения — всю недолгую жизнь. Хаджиме, в противовес здравому смыслу, в противовес мыслям о том, что они даже не друзья, предостерегающе переплетает пальцы на уровне груди и задумчиво разминает их. — Ещё что-нибудь скажешь? — Не боишься кармы? — серьёзно интересуется проводник и мерзко улыбается. — Когда приедешь в столицу, за тобой будут охотиться не только мятежники, но и обычные граждане, которых ты лишил родных, друзей, близких. — Это явно уже не твоя проблема, — обманчиво спокойно парирует Хаджиме и, заметив мрачную маску на и так постоянно мёртвом лице Нагито, что идёт почти осязаемыми трещинами, чувствует иррациональная ярость. И та уже намекает о том, что он хочет защитить его. Однако Нагито никогда не нуждался в сторонней протекции — скорее, в ней нуждались другие, кто пересекался с ним. — Так что советую не лезть не в своё дело. — Знаете, — Нагито растягивает губы в опасно-вежливой улыбке — и от неё в венах ползёт могильной холод, — я достаточно удачлив. Мой талант, ну. Вы наверняка в курсе, раз так прекрасно осведомлены об Изуру Камукуре и обо мне. Но когда посторонний человек находится рядом со мной, удача срабатывает в обратную сторону… И с вами может случиться что-то очень нехорошее. Проводник вначале насмешливо приподнимает брови, однако тут же их опускает и тревожно сощуривается. Он заметно прикусывает щёку и почему-то пронзительно вглядывается в Нагито. Хаджиме прокашливается из-за режущей сухости во рту. Ему одновременно нравится тот Нагито из симуляции, и одновременно нет — вгоняет своим видом морозные иглы вглубь аритмично стучащего сердца. От его гула по венам струится огненный жар. — Например? — медленно спрашивает проводник. Только Нагито успевает пожать плечами, как поезд резко тормозит, и все они летят в разные стороны. Дверь в тамбур открывается, из неё высовывается голова другого проводника, что резво пропадает, когда его коллега влетает в проход и, судя по громкому грохоту, сильно ударяется. В это время Хаджиме непонимающе косится на белую пушистую макушку сверху вниз — Нагито утыкается ему в грудь, вцепившись до бледных костяшек в одежду. Кажется, он не хочет понимать, что случилось. Нагито медленно поднимает голову и опасливо косится по сторонам: они стоят прижатые к углу тамбура в весьма неудобной позе, за дверью грязно ругается проводник, а взгляд Хаджиме готов то ли убивать, то ли обеспечить долгие страдания в петле — кому? неясно. Он отцепляется от него, побледнев сильнее. И лишь его искусанные губы выделяются на белом лице. Нагито несколько раз сглатывает до судороги в шее и упрямо не смотрит в
