This is their Illusion

      Есть некоторые предрассудки об омегах, которые навсегда въелись всем в память. Это, как многим кажется, основы мира. Только так и по-другому никак. Плавные линии, мягкие бёдра, невысокий рост, хрупкое на вид тело, соблазнительная улыбка, обаятельный взгляд и капризный нрав. Многие видели омег только такими. Это не могло не раздражать. Хонджун не был одним из таких людей (никто в команде не был), но иногда его можно было так легко обвести вокруг пальца, положившись лишь на эти стереотипы, что Ёсан начинал сомневаться в своём Капитане. Всего на секунду, потому что чётко осознавал, что тот просто доверяет ему. Что дело не в его капризный выходках, похожих на детские обиды, нет. Дело лишь в том, что у него исключительный займ доверия, благодаря которому он может проворачивать не слишком честные (по отношению к Капитану) аферы.       Как сейчас. Но они же пираты, верно? Это его работа, врать людям за глаза и брать от жизни всё, изворачиваясь так, что никакие законы и моральные ценности не помеха. Всё неважно, когда это во благо команды. Но не все это понимают.       Хёндже даже усмехается, когда они оставляют Хонджуна позади без всяких объяснений.       — А говоришь, что Сонхва тебя ничему не научил, — он оборачивается и замечает, что Капитан не собирается следовать за ними. Неожиданно, что в таком возрасте его всё ещё что-то удивляет.       Ёсан лишь фыркает, желание ударить старшего омегу с их последнего разговора никуда не делось, скорее усилилось, но он сдерживает себя, рационально оценивая разницу в силах. И в росте.       Как бы смешно это ни было, но Ёсан ощущал себя намного скованнее из-за настолько высокого омеги рядом. В компании с кем-то другим такого никогда не было. Даже при знакомстве с Юнхо (с самым высоким человеком из всех что когда-либо видел Ёсан) он чувствовал себя как обычно. Это всё мерзкая природа и насекомые в голове продолжают напоминать Ёсану о его несовершенности. Продолжают шептать, что он никчёмный, ни на что не годный омега, который только пытается казаться свободным и исключительным, а на деле даже ростом не вышел.       Ему давно пора отравить всех насекомых, вырывших свои норы в его голове, уморить, чтобы никогда больше они не мешали ему жить, но такого яда ещё не изобрели.       — Этому меня научила жизнь, а не Сонхва.       Это не совсем правда. Сонхва, если так подумать, в своих письмах давал Ёсану много дельных советов: по выживанию на корабле и среди пустынь, по пользованию картами и по заговариванию зубов тоже. Но он и самому себе не признаётся в том, что во всех его успехах виновата не только команда Иллюзии, не говоря уже о ком-то ещё.       — Странно, такая красивая манипуляция очень на него похожа.       Хёндже читает даже самые слабые изменения в лице и в феромоне. Ни один жест, ни одно сокращение мышц не укрывается от его глаз. Пользуется этим — открыто манипулирует, не пытаясь скрыться за красивыми словами и милой улыбкой. Раздражает. Ёсан не понимает к чему такой концерт, потому что он вестись на подобное не собирается, настаивая на своём.       — Я видел Сонхва раз в жизни, перестань говорить о нём, как о моём отце.       — Ты же понимаешь, что он даже теоретически…       Серьёзно? Хёндже, видимо, слишком скучно и он изголодался по общению, раз придирается к каждому слову, не собираясь прекращать этот бессмысленный диалог. Ёсан всего лишь ошибся с формулировкой. Такая мелочь.       — Да. Да, он омега и не может быть мне отцом. Просто хватит о нём.       Когда Ёсан согласился на условия Хёндже, ему стоило учесть, что омега не в меру болтлив и требует постоянного внимания. Они с Уёном бы спелись. А вот Ёсан явно не первый болтун на деревне, чтобы без умолку трындеть ни о чём. Хёндже попытки Ёсана уйти от диалога только развлекают.       — И это мне ты говорил об уважении к твоему Капитану, — Хёндже никак не может отцепиться от того, как Ёсан опустил Хонджуна перед ним. Перед их пленником, по большому счёту (потому что Капитан ничего не знает о соглашении между двумя омегами и для него всё выглядит именно так).       Но Ёсан, действительно, не любитель поболтать. Особенно, если речь идёт о его нравственных установках. Особенно, если его пытаются отчитать. Он и сам прекрасно справляется с таким тяжким заданием, как втаптывание себя в грязь. А у кого-то другого заниматься столь изнурительным делом нет никаких прав.       — Тебе следует его уважать, как минимум потому, что твой любимый Сонхва выбрал его.       И когда Сонхва стал главным аргументом Ёсана во всех спорах?       К счастью, это работает. Заставляет Хёндже хмыкнуть и замолчать. Отношение Хёндже к Хонджуну стало понятно сразу, так что Ёсану стоило с самого начала обсуждать именно это расхождение во взглядах двух взрослых омег (то есть Хёндже и Сонхва, хотя то, что Хёндже каким-то образом знает обо всём произошедшем с пиратами в столице всё ещё настораживает), но он был слишком раздражён и сфокусирован на собственной защите, чтобы выбрать нужный крючок. Но стоило ему с силой насадить на этот крючок Хёндже, как он понял, что это не просто мелкий манёвр, который на время отвлечёт пленника, что это не очередной крошечный крючок, который оставит после себя на такой крупной рыбке, как Хёндже, лишь тонкую царапину, — это настоящая сеть, сковывающая по рукам и ногам, лишая всякой возможности пошевелиться. Ёсан поднял неприятную тему, попав точно в цель, поразив врага одной фразой и наконец вынудив заткнуться. Даже если на лице лекаря так и читается «мы ещё поговорим об этом». Пусть так. Главное не с ним и не в ближайшее время. Наговорились уже. И все свои вопросы Ёсан сможет и позже задать — вряд ли Хёндже куда-то денется с корабля в открытом море. Противостояние настолько сильным феромонам вымотало Ёсана сильнее, чем он думал, так что в его планах было сесть и подремать, пока Хёндже будет выполнять свою часть уговора.       Они проходят к каюте, которая в последнее время уже стала медицинской или вроде того (у них не так много места на корабле, а отдельные каюты — совсем роскошь, доступная только Капитану, так что пришлось использовать офицерскую, когда потребовалось место, где можно оставаться в покое некоторое время). Здесь будто даже атмосфера отличается, сильнее давит и сжимает лёгкие, а ведь они ещё даже не внутри.       Когда дверь открывается, Хёндже не скрываясь кривится.       — Пахнет смертью.       Ёсан понимает о чём говорит пленник. Их обоняние чуть более острое, так что они отличают многим больше запахов (даже больше, чем хотелось бы). Они, то есть омеги. Во всяком случае все, которых знает Ёсан. И если у Хёндже настолько сильный феромон, страшно представить, насколько много он чувствует.       Однако, знать об этом всем было не обязательно, и никто не просил его комментировать, так что Ёсан зло косится на Хёндже. Тот просто пожимает плечами: он точно думает, что это слишком очевидно, чтобы молчать и делать из этого какой-то секрет, и даже Уён, который, услышав незнакомый голос, вскочил с кровати и сгруппировался, готовый атаковать в любой момент, совсем его не напряг. Он будто игнорирует бету, нет, не показывает всем своим видом, что ему нет дела до какого-то низшего человека, как обычно бывает, а просто не замечает.       Смотрит только на Сана. Как тот лежит на боку, укрытый подобием одеяла и часто вздрагивает, охваченный лихорадкой.       Но это всё ещё не лучшее знакомство.       Ёсан мгновенно выставляет руку вперёд, чувствуя уничтожающую ауру беты (конечно же, Уён отлично понял слова Хёндже и просто так это оставить не мог, даже если понимал, что высокий омега как в воду глядит).       — Ённи, стой. Он свой. Он поможет Сану.       — Попытаюсь помочь, — поправляет Хёндже, наконец смотря в упор на Уёна.       Бета не дрогнул.       Ёсан чуть ли не шипит на Хёндже, который в очередной раз забавляется. Сколько можно? Если бы Ёсан мог как-то повлиять на этого человека, он бы обязательно что-нибудь предпринял, но ему точно не тягаться с эго этого сорокалетнего одинокого омеги.       — Он поможет. Или полетит за борт кормить рыб или кто там обитает в этом проклятом море. — Заверяет Ёсан, а Хёндже лишь самонадеянно усмехается, продолжая вглядываться в яркие, пылающие эмоциями глаза напротив.       Глаза Уёна, в которых Хёндже узнаёт взгляд своего любимого, когда тот смотрел на единственного человека, который мог ему помочь. Глаза Ли Джуёна, когда много лет назад тот смотрел на Сонхва и готов был предложить половину Империи взамен на живого сына и мужа.       — Я готов покрошить его для этих прекрасных созданий. — Смотря чётко в глаза Хёндже, говорит Уён. Всем своим видом показывает, что не боится, что будет драться, если потребуется, и легко прикончит омегу, если тот облажается.       Обычно Уён таким не был. Но сейчас за него говорили эмоции: ярость, злость и отчаяние сквозили в каждом его действии и слове. Его можно понять. Сколько времени он уже не отходит от Сана? Сколько времени боится засыпать, не зная, что может случиться за эти несколько часов? Сколько времени живёт в постоянном страхе? Сан не должен умереть такой глупой смертью. А какой-то чужак не внушает доверия.       Хёндже вдруг становится больно. Почти физически, потому что от Уёна исходит такая невероятная энергия, как если бы перед ним был взрослый сильный альфа. У Уёна нет феромонов, но они ему и не нужны. По нему и без них видно насколько он силён: морально и физически. Посильнее, чем некоторые альфы. Только поэтому Хёндже легко принимает вызов, наконец-то становясь серьёзным.       — Ты же кок, да?       Чёрт, при чём тут это? И какое его дело вообще? Ёсан готов встрять, но Уён опережает его, и омега складывает полномочия. Пусть сами разбираются.       — Это не значит, что я не смогу долго и мучительно убивать тебя, перед тем как порубить на мелкие кусочки и бросить в море.       Хёндже усмехается чисто инстинктивно, мысленно отмечая, что после встречи с Уёном помог бы Сану даже без соглашения с Ёсаном. Но кто же знал, что следить нужно было за всей командой, а не только за Капитаном и племянником мужа? Кто же знал, что абсолютно каждый офицер в этой команде не пустое место, а интересная личность? Теперь-то Хёндже в этом не сомневается.       — А когда я помогу твоему драгоценному Сану, что ты порубишь? Я ужасно голоден.       — Тех рыб, что могли бы насытиться тобой. — Так же серьёзно отвечает Уён, но вскидывает бровь и смотрит так скептически, так недоверчиво.       — Лучше меня лекаря Вам всё равно не найти.       Ёсан хмыкает почти синхронно с Уёном. Какое милое замечание, с учётом того, что они всё ещё посреди моря. Милое, но не говорящее ничего о навыках врачевания у пленника.       Хёндже засучивает рукава (что, конечно, бесполезно, потому что вся его одежда грязная и пропахшая кровью и сыростью) и проходит к Сану, опускаясь на колени рядом с полумертвым бетой, начиная осматривать его. Никак не реагирует на прожигающие затылок взгляды, полностью погружаясь в исполнение своей части уговора.       Уён напряжённо смотрит с минуту, а затем садится на то место, что раньше занимал Ёсан. Омега тоже недолго наблюдает за действиями Хёндже: как тот осторожно кладёт Сана на спину, отодвигает в сторону жалкое подобие одеяла, которое заменяло бете одежду, как измеряет пульс и осматривает каждую рану, даже самые старые, давно ставшие светлыми шрамами.       Видя Хёндже за работой, Ёсан заметно успокаивается. Возможно, всё из-за проклятого феромона пленника, который сейчас без малейших агрессивных ноток, только обволакивает и успокаивает. Пальцы Ёсана наконец-то не подрагивают, а сердце, если и бьётся чаще, чем стоило бы, то только из-за волнения за Сана и за команду, а не из-за раздражающего пленника. Или это просто тишина на него так действует. В каюте и за её пределами. Особенно за её пределами.       Ёсан хоть немного выдыхает, в отличие от Уёна, который в молчаливом замешательстве: взгляд расфокусирован и беспокойно бегает от одного омеги к другому.       Точно. Иногда Ёсан забывает, что Уёну, несмотря на то, что он родился бетой, не повезло чувствовать феромоны. Хоть и совсем слабо, так что они не способны повлиять на него, но достаточно, чтобы по ним отличить человека. Это часто помогало в их незаконных делах в прошлом, ещё до того, как они стали частью пиратской команды. Но сейчас это немного усложняет всё. Потому что Уён встречался с Сонхва. Ближе и дольше, чем многие из них. Так что от разговора Ёсану не уйти, как бы он ни хотел молчать следующие несколько дней. И лучше, если он сам начнёт этот разговор. Сам успокоит Уёна.       Он беззастенчиво садится на колени к Уёну, обнимая бету. Его сразу обнимают в ответ, прижимая к себе немного сильнее, чем стоило бы.       Теперь Ёсан чувствует беспокойство Уёна ещё более отчётливо: каким бы сильным тот ни казался со стороны, только команда знает, что за пылким нравом, горящими глазами и острым языком скрывается тот ещё эмоциональный ребёнок, нуждающийся в тактильной поддержке и в любви. Маленький хитрый лисёнок — таким Уён становится в объятиях Ёсана. Таким его видят Ёсан и Сан в моменты близости.       В их отношениях все точки расставлены давным давно. Уён и Сан влюблены по уши, все это знают. Но дружбу никто не отменял. Особенно настолько крепкую и давнюю, как между Ёсаном и Уёном. И это всех устраивает.       — Почему он пахнет, как Сонхва? — тихо спрашивает Уён. — Откуда он взялся?       Хёндже наверняка слышит, но этот разговор был только вопросом времени, в нём нет ничего секретного или того, что хотя бы на грамм интересует пленника. Но они всё равно говорят шёпотом.       Ёсан гладит Уёна по волосам и по загривку, медленно, успокаивающе:       — Хёндже пленник с судна банбойцев, — Уён тут же отстраняется, хмуро вглядываясь в глаза Ёсана, но тот лишь качает головой, безмолвно отметая все предостережения беты, и вновь прижимает к себе, как грудного ребёнка. — Он поможет нам, а взамен мы доставим его туда, куда он попросит.       Омега недоговаривает. Так очевидно недоговаривает, что Уён даже не задаёт вопросов, меняя тему, хотя чувствует какой-то подвох. Отступает, понимая, что позднее всё равно всё откроется.       — А феромон…       — Это долгая история и рассказывать её несколько раз мне порядком надоело, так что перескажешь как-нибудь в другой раз.       Хёндже громко врывается в интимный разговор, разрывая образовавшуюся связь и привлекая к себе внимание. Уён ощетинивается. Он был готов в ту же секунду идти протирать лицом Хёндже пол, если бы на его коленях до сих пор не сидел Ёсан.       — Вы пытались разбудить его?       Ёсан кивает, он уже даже привык к выходкам Хёндже, так что пропускает мимо ушей все колкости, оставляя только важную информацию:       — Да, много раз.       Хёндже поджимает губы и кивает, каким-то своим мыслям.       — Мне нужно ведро с пресной водой, чистый лоскут ткани и… мои вещи с корабля. Вы же вынесли всё, что там было, правда?       Воду и чистые тряпки добыть достаточно легко, а вот вещи… Ёсан теперь уже сам отстраняется от Уёна, вставая с его колен.       — Присмотри за ним, — Ёсан обращается к Уёну, снова становясь тем самым серьёзным и жёстким клерком. — Я разберусь.       С этими словами Ёсан уходит, оставляя Хёндже в компании беты. И как бы странно это ни было (зная этих двоих) они так и сидят в тишине. Прожигают только друг друга взглядами. Каждый думает о своём.       Ведро с водой и лоскуты чистой ткани Ёсан приносит быстро, будто они стояли за дверью каюты всё это время и ждали своего часа. Он заходит в каюту, молча ставит всё рядом с Хёндже и снова уходит. Только тогда Уён разрушает тишину.       — Зачем тебе пресная вода и какое-то тряпьё? — Уён не пытается быть осторожным, но его руки скрещены на груди. Инстинктивно отгораживается от омеги, даже если в данный момент тот не несёт никакой угрозы.       — А зачем ты моешь продукты перед тем как приготовить? — Хёндже усмехается, видя, как глаза Уёна вновь загораются, едва успокоившись в компании Ёсана.       Удивительно, как легко вывести бету из себя.       — Ты что, назвал Сана продуктом? — слова не наполнены яростью, но ещё немного и он вскочит со своего места в порыве эмоций.       — Нет, я всего лишь ответил на твой вопрос.       — Говорить вопросом на вопрос — это не ответ.       — Но ты же знаешь для чего ты моешь продукты.       Нет. Нет, он не знает. В этом весь смысл. Его так научили и всё тут. Нет другой причины. Но Уён не признаётся. Только не Хёндже.       — Конечно знаю. Но ты не можешь просто ответить на вопрос, как человек, а не как мутный хрен?       Хёндже не сдерживает смешок. Раскусить Уёна даже легче, чем Хонджуна. Оба ужасные лжецы. И они каким-то образом стали известными пиратами, внушающими страх в людей. Удивительно, как они вообще прожили в море так долго.       — Помою его, чтобы исключить попадание в рану какой-нибудь заразы, — всё же отвечает омега, принимаясь за сказанное. Это, конечно, немного глупо, с учётом того, как долго Сан в таком состоянии: грязь давным-давно могла попасть в рану и, в таком случае, процесс заражения уже было не предотвратить, но Хёндже не оставлял надежду, что без лекаря на корабле за врачевание отвечал не Уён.       Он окунает тряпицу в ведро, затем тщательно отжимает и осторожно проводит по телу Сана. Похоже на то, что он снимает с него невидимый слой пыли, но куда больше напоминает омывание умершего. Хорошо, что Уён никогда такого не видел (у простолюдинов в Империи не было такой традиции), чтобы возмутиться.       — Я так и думал. — Кивает бета, в конце концов не выдерживая и садясь в ноги к Сану, вместо прежнего места чуть поодаль.       Тот действительно выглядит совсем как труп: кожа бледная, лицо расслаблено и не меняется, даже когда Хёндже касается его раны на боку. Это странно. Но у Хёндже есть догадки в чём дело. Осталось только удостовериться. Именно для этого ему нужны его вещи. Пока же Ёсан пытается справиться с этой задачей, Хёндже хочет сосредоточиться на том, что может сделать в этот самый момент. Само собой, это не означает, что он позволит Уёну взять на себя последнее слово.       — Ага, я и не сомневался.       — Так как ты связан с Сонхва?       Хёндже стоило догадаться, что и Уён не из тех, кто так просто закончит диалог.       — Вау, снова самый оригинальный вопрос за время нахождения на вашем корабле. — Приходится оторваться от раны Сана и обратить внимание на Уёна. Невозможно игнорировать его голос в такой близости. — Что если я его родитель?       — Нет, ты не мог так хорошо сохраниться. — Уён фыркает, не пряча свою бесстыжую улыбку, действительно, как лис, а Хёндже даже сводит брови и приоткрывает рот, удивляясь такой наглости.       — Это обидно, знаешь ли.       — Говорю как есть. И тебе бы не помешало. — Такой простой, что любой другой уже повёлся бы и выложил всё.       Омеге определённо нравится этот бета. Его бы энергию, да в нужное русло. Но если Хёндже не хочет о чём-то говорить — он не будет об этом говорить.       — Спроси у Ёсана. Он расскажет всё в красках, начиная со своей прекрасной родословной.       Нельзя недооценивать Уёна.        — Я знаю всё о его родословной, но в ней нет ни одного мутного старого банбойского омеги.       Последнее время бете везёт на старых и невозможно красивых омег. То что эти омеги ещё и как-то связаны между собой не делает лучше.       — Ты же сказал, что я слишком хорошо выгляжу, чтобы быть старым. — Хёндже ловит себя на мысли, что уйти от вопросов этого энергичного ребёнка (а для него он именно таковым и является), оказывается не так-то просто. Цепляет этим своим ребячеством, вынуждая принимать свою сторону.       — Это разные уровни старости. Для родителя кого-то вроде Сонхва или Капитана ты слишком молодо выглядишь. Но это не значит, что ты не старый.       — Сколько мне должно быть лет, чтобы в твоих глазах я не выглядел старым?       Уён думает, что у аристократов точно какое-то нездоровое влечение к цифрам. Он отлично помнит, как Сонхва возмущало то же самое.       — Дело не в цифрах. Это слишком неточный показатель, я тоже могу насочинять и никто даже не заметит. Навыки — вот что ценно.       Разве он говорит что-то странное, чтобы так на него смотреть? Уён слегка теряется в заинтересованном взгляде Хёндже, не зная как на него реагировать, но от этого его слова не становится менее уверенными. Он верит в то, что говорит. Это заслуживает уважения.       — И как же ты в навыках измеряешь возраст?       — Чем больше человек знает и умеет, тем он старше.       — Ты же понимаешь, что это не всегда работает? Есть старики ни разу в жизни топор в руках не державшие.       — Так к таким и никакого уважения нет. Для меня они ничем не отличаются от младенцев.       — Тебе нужно было становиться офицером имперской армии, а не пиратом, с такими-то убеждениями, — Хёндже не хотел это говорить, но мысль ускользает быстрее, чем он успевает остановиться.       Это влияет на Уёна сильнее, чем все прошлые слова Хёндже. Он хмурится, чуть щурясь, будто хочет разглядеть в омеге что-то новое, то, чего не заметил ранее.       — Я могу верить во что угодно, но пока в этом мире всё решает происхождение в этом нет никакого смысла, — полушёпот предаёт Уёна, выдаёт чувства и детские мечты, давно скованные цепями и запертые семью замками.       Хёндже сдаётся тоже. Возвращает своё внимание Сану, пряча разочарованный (или облегчённый?) выдох. Ещё немного и он бы рассказал Уёну то, что тот не должен знать ни при каких обстоятельствах. Пальцы на ногах сводит, от того как сильно он их сжимает, чтобы молчать, чтобы ни слова не вырвалось из его рта. Впервые за столько лет он чуть не сорвался. И кто стал тому причиной? Какой-то ребёнок, сумевший своими словами всколыхнуть прошлые чувства, зацепить за остатки живых эмоций, вытащить их на поверхность.       Они не говорили ни о чём таком, но одна фраза вернула Хёндже назад. В тот момент, когда он был ещё большим ребёнком, чем все на этом корабле. Когда ему едва исполнилось четырнадцать, и впереди его ждал целый мир. Целая жизнь, в которой всё, чего он хотел — это быть со своим единственным, с необходимым ему, как воздух, человеком. С Джуёном. С ним одним против всех.       Бросив короткий взгляд на погрузившегося в свои мысли Уёна, Хёндже понял, что сравнить бету с Джуёном было его первой и главной ошибкой. Потому что это Джехён. Тот, на кого так похож Уён.       Их словно специально оставили наедине. Словно знали, как сковать Хёндже, чтобы тот и не пытался вырваться. Даже сам Хёндже не знал.       Ёсан обратно так и не возвращается, но вместо него мешок с вещами приносит невысокий альфа. Чонхо молча, ровно как и омега до этого, заходит в каюту, оставляет мешок и уходит, не задерживаясь надолго. Успевает только парой взглядов перекинуться с Уёном, не более. Хёндже сразу хватается за свои немногочисленные пожитки (потерять их так было бы довольно глупо, учитывая, как долго они путешествуют вместе с ним). Он достаёт какой-то стеклянный бутылёк — каким-то чудом не имеющий ни единой трещинки, — закупоренный крошечной пробкой, следом бурдюк, несомненно повидавший многое, и какой-то тканевый свёрток, плотно перемотанный верёвочкой из этой же ткани. Как и с омыванием, Уён лишь молча смотрит, как Хёндже «колдует» над своими вещами.       Он легко открывает старый бурдюк, из стеклянного бутылька добавляет в него несколько капель густой зелёной жидкости, затем окунает в ведро с водой небольшой уголочек тканевого свёртка — до этого момента действия Хёндже не сопровождались никакими запахами, но после этого Уёну приходится зажмуриться, чтобы не сойти с ума от концентрированного аромата свежескошенного луга — и из напитавшейся ткани выжимает получившийся концентрат в тот же бурдюк. Быстро перемешивает, не закупоривая, и наклоняется к Сану.       Уёну бы остановить Хёндже, чтобы спросить что-то тот делает (разве он не должен был осмотреть его рану?), но всё что бета может сказать, звучит как мольба. Теперь, когда всё дошло до реальных действий, Уён не в состоянии контролировать эмоции. Не в этой ситуации.       — Ты правда сможешь помочь ему?       Хёндже не хотел говорить. Но всё изменилось. Теперь он не хочет, чтобы Уён ещё больше стал похож на него, потому, опуская колкости, говорит:       — Если это поможет, значит на вашем корабле завелась крыса.       Омега насильно открывает Сану рот и, под сосредоточенным взглядом Уёна, заливает странное лекарство в организм беты. Они не отрываясь смотрят на бледное лицо несколько минут, пока Хёндже не поднимается со своего места, начав собирать все свои вещи назад в кожаный мешок. Взгляд полный непонимания прожигает затылок.       — Начинай готовить. — Тихо говорит Хёндже, не оборачиваясь.       Уён стискивает зубы и подобно бешеному зверю покидает каюту.       Хёндже тоже стискивает зубы. Но не из-за злости. Так он притупляет чувство собственной вины, внезапно заполнившее его сердце.