This is their Illusion

      Во дворце ходит много разных слухов о новой королевской семье.       Кто-то считает, что Джуён — это Божья милость, спасение для этого государства. Он помогает бедным, спасает земли от засухи и вершит справедливый суд. После всех тех лет, что крестьяне жили в страхе, Джуён стал тем, кто позволил им ощутить себя свободнее, кто дал им вдохнуть жизнь полной грудью. И даже форсированные завоевания ближних государств, моря пролитой крови и тысячи смертей не омрачают его славу. Рано или поздно это бы случилось. Под руководством Джуёна или нет, кто знает. Но нет никакой гарантии, что они бы одержали эти победы, если бы не Джуён.       Для кого-то переворот — это нарушение законов мироздания, разрушение установленного порядка и всего святого в этом мире. Король — это Божий посланник, с предписанной ему земной миссией. А все, кто покушаются на Божий указ, на его святое решение, — это либо посланники самого Дьявола, либо грешные заблудшие души, что нужно направить на путь истинный. Для них Джуён — один из таких дьявольских посланников, посмевший не просто покуситься на жизнь их короля, но и безжалостно прикончить его, вместе с ним уничтожив всю королевскую семью. Даже если он никакого отношения к смерти короля не имеет (чего не скажешь о других членах его семьи, но прошлый Король, действительно, был лучшим из своего рода).       Джуён никогда не увлекался теологией, но он отлично знает, что таких людей — не переубедить в честном споре, и никакие аргументы не помогут. Это фанатики, которым лишь бы превратить настоящие факты в мерзкие слухи, а после написать из своих выдумок историю государства. Таким можно только внушить свою собственную веру, с удобной и занятной небылицей, что не пошатнёт их жизненные устои, а лишь немного откорректирует их.       Только так. И среди этих двух мнений, время от времени, встречаются те, кто в состоянии здраво оценить, что Джуён — просто человек. Не Божий или чей-то там ещё посланник.       Нет.       Лишь плоть и кровь, у которого есть свои желания и амбиции. Есть своё мнение, своё видение жизни и развития этого государства.       Таких немного. Но тех что есть, Джуён старается держать при себе: пристально наблюдает со стороны или не отпускает дальше расстояния вытянутой руки.       Министры постоянно твердят, что эти инакомысленники не несут ничего, кроме хаоса и разрушений, но это-то Джуён и ценит. Живые и честные эмоции — безусловно, иногда агрессивные и злые, с людьми по-другому никак, — а не пустую веру в то, что плотно засело в голове. С такими спокойнее. Таких он хотя бы может прочесть, понять о чём они думают и что чувствуют. Уловить, что важно для них, и ради чего они готовы пожертвовать собой. Таким он может доверить свою жизнь.       Чан как раз один из тех немногих, что говорят всё так, как есть, не пытаясь каждым своим словом угодить Императору. Всегда таким был, хотя знал, какие последствия могут последовать за каждым словом, за каждой небрежной фразой и несдержанным выражением.       Даже если он какой-то там родственник Императора — это не делает его защищённым от всего на свете. Он так же, как все, несёт ответственность за себя и за свою семью, как старший альфа. Потому что Джуён справедливый правитель — он не мешает кровные узы, социальный статус и честь. Таким он себя показал. И благодаря этому многие талантливые люди получили пост, который заслуживают, который они приняли добровольно, а не по приказу Императора. Джуён всем даёт выбор.       Командующий королевской стражей — не лучшее имя для одного из кузенов Императора, привлекающее много лишних глаз и слухов. Исключительно из-за того, что разрушает искусственно созданный благородный образ Императора, который не должен — по мнению многих — ставить на высокие посты своих родственников. Кто-то именно так понимает его политику. Но это даже звучит глупо, разве нет? Члены королевской семьи точно такие же люди, как и все. И Джуён так к ним и относится, когда дело касается «работы». Как к обычным людям. Но слухи о «предвзятости и недобросовестности» императора всё равно распространяются по всей стране.       И Чан отлично знает, кто их распускает. По какой причине — тоже. Это не меняет дел и не интересует Чана, пока это не касается его родных — за любого из них он голову отгрызёт — и не вредит императору и его семье.       В чём-то они с Джуёном чертовски похожи. И не только в желании защитить всех своих близких любой ценой.       И всё же, возможно, такое отношение Чана к своей семье, сыграло свою роль, когда император утверждал нового командующего.       Чан оставляет оружие у изголовья кровати и снимает свои доспехи: освобождается от тяжёлого металла на теле, а вместе с ним от какой-то невидимой защиты избавляется. Становится беззащитным и слабым. Тем, кого нужно защищать.       Маленькие ладони ложатся на его плечи, и командующий вздрагивает. Он мог бы быть уже мёртв сейчас — и не только он, а добрая половина жителей дворца, что не в состоянии защитить себя, если бы он просто пропустил точно так же подкравшегося к нему со спины наёмника. Или, может быть, его бы не убили, но от этого совсем не легче — вряд ли ему бы позволили спасти кого-то. Лучше смерть, чем вечные муки совести.       К счастью, это точно никакой не наёмник. В этом человеке он уверен больше, чем в ком бы то ни было в этом огромной замке, и только с ним он позволяет себе быть просто человеком: милым, влюблённым дураком, иногда слабым и беззащитным, требующим внимания. Только рядом с ним и с их тремя прекрасными детьми он чувствует себя в безопасности.       Под нажимом маленьких, но сильных рук омеги, Чан садится на кровать и смущённо улыбается, опуская голову, когда к нему прижимаются со спины всем телом, обвивая руками и ногами вокруг торса и груди, а голову кладут на плечо.       — Выглядишь особенно печально, — замечает омега и целует Чана в загривок.       Это правда. В последнее время нечему было радоваться. Всё шло совсем не так, как хотелось бы, а сегодняшний день убил годы их с императором трудов: банбойцы поставили им ультиматум, впервые за долгое время, прерывая годы мирного сосуществования. И что самое страшное — они ничего не знали о причинах такого резкого заявления. Они точно не могли пропустить какие-то письма, что отправлялись ранее, как и не отдавали ни одного приказа, хоть как-то связанного с банбойцами.       Всё крайнее время голова командующего была занята пиратами Иллюзии и Призраком, а Император тревожился о своём сыне и вёл переговоры для заключения союза с Соединённым Королевством (хотя бы с некоторыми его городами).       Они уже давно оставили в покое северо-западное направление. За последние пару лет они, разве что, укрепили свои позиции в Мойсовом проливе, но эта территория не имела никакой угрозы для банбойцев, да и сделано это было слишком давно, чтобы только сейчас заметить изменения.       Чан чувствует, как от мыслей об этом, его всего снова пробирает холодом, будто он лично провёл не одну ночь в засаде на севере Банбо в самый разгар зимы, сражаясь за свободу своего государства.       И пусть сам Чан уже не был участником этих жестоких боёв, все жители Империи помнят, сколько было пролито крови в войне с Землями Банбо. В этой войне продолжали гибнуть несколько десятилетий: отец Джуёна умер в этой войне, как и отец Чана, как и их деды и прадеды. Многие думали, что война будет длиться вечность.       Точно так же все помнят радостные крики и гуляния, когда двенадцать лет назад, в очень непростое для королевской семьи время, по итогу длительных и изматывающих переговоров, Джуёну удалось наконец-то заключить перемирие, подписав пакт о ненападении. В нём значилась лишь одна оговорка — пакт не делает их дружественными государствами, они просто придерживаются нейтралитета до того момента, пока одно из государств не решит снова развязать войну со вторым. И всё было прекрасно все эти годы       Но этот момент настал. То, чего они боялись столько лет, стало реальностью.       В письме с ультиматумом сказано: либо Империя возвращает им то, что было украдено с их торгового судна, тогда они закроют глаза на то, что корабль Империи напал на их беззащитных торговцев, либо они перевернут Империю вверх дном, но всё равно заберут то, что их по праву.       Ни у кого не было причины сомневаться в написанном, кроме того, что все знают, что торговые банбойские корабли самые хорошо вооружённые, но ни один из советников, да и сам Император, искренне не понимали о чём идёт речь.       Чан не понимал тоже.       Он пытался сложить всю известную ему информацию в единое целое, так, чтобы всё тайное стало явным, но чего-то нещадно не хватало. И это при том, что он определённо знал больше всех остальных в этом замке. Чего-то всё равно не хватало. Или кого-то.       Перед лицом Чана, зажатый между изящных пальцев, появляется грязный клочок бумаги. Это не конверт, и он не запечатан сургучом, так что остаётся только…       — Может быть, вести от Минхо-сонбэ поднимут тебе настроение. Его птенец доставил это сегодня в полдень.       Чан вырывается из оцепенения, но не хватается за первую же возможность узнать больше. Он осторожно освобождается от объятий мужа и оборачивается к нему лицом, вглядываясь в голубые взволнованные глаза и на рябые щёки. Его руки по-сравнению с крошечными ладонями Феликса — гигантские, особенно когда он берёт руки омеги в свои.       От Минхо действительно давно не было новостей. Но это может подождать еще немного. Мир не рухнет, если он уделит немного времени своему омеге. Он заставляет себя думать именно так.       Альфа насильно опускает руки, сжимающие письмо, и приближается ближе, аккуратно касаясь ладонью крошечного лица. Они уже столько времени принадлежат друг другу, но для Чана его омега навсегда останется самым хрупким и нежным сокровищем. Даже проводя своим огрубевшим большим пальцем по щеке Феликса, Чан думает, что может повредить его тонкую кожу, но омега улыбается и льнёт к прикосновению. Это успокаивает.       — Он может немного подождать, — бормочет Чан и садится ещё ближе, подгибая ноги под себя и задевая коленями обнажённые лодыжки Феликса. — Лучше расскажи, как ты? Как дети? Кажется, я не возвращался бесконечно долго…       — Так и есть, — строго подтверждает Феликс. — После пожара во дворце ты совсем забыл о нашем существовании. Я даже не уверен, что ты ел и спал всё это время.       Да, тот, кому на самом деле необходим вечный присмотр — это Чан. Он старается присмотреть за всеми, помочь каждой живой душе, несмотря ни на что. Даже во вред себе.       Он бесконечно добрый, хоть и не выглядит таким. Для всех он серьёзный и суровый командующий королевской стражей. Для своей семьи он самый милый и чуткий муж, отец и брат.       — Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты хотя бы возвращался спать? Или приходил на семейные завтраки?       Феликс мог бы упрекнуть Чана множеством фраз. Что-то о том, что альфа совсем о них не думает, не заботится, что он избегает собственной семьи, или вроде того. Но омега не такой. Он не шантажист. Да и все эти слова — останутся просто словами, пустым звуком. В них не будет и капли правды. Словно говорить плохо о пресной воде, которая является главным источником вашей жизни.       — Кто если не я… — Чан грустно улыбается, а Феликсу остаётся только тяжело вздохнуть.       Верно.       Омега притягивает Чана ещё ближе, целует в лоб и кладёт его голову себе на колени, начиная осторожно перебирать его кудри, как одному из их детей, когда тем требуется почувствовать защищённость и привязанность. Чан чувствует.       — Нини делает успехи в игре на пианино и на уроках пения, — шепчет Феликс. — Учителя говорят, что он бы справлялся лучше, будь немного увереннее в себе.       — Как и я, — также тихо отвечает Чан, прикрывая глаза. Их старший сын так сильно похож на него… Альфа помнит, каким неуверенным в себе он был. С годами эта неуверенность никуда не делась, но он научился игнорировать её. И Феликс. Феликс только и делает, что поддерживает его, помогая избавиться от этих бесов в голове. Чан желает своему ребёнку тоже найти того самого, кто поможет ему преодолеть все жизненные трудности.       Того, кто станет для него солнцем и звёздами. Всей жизнью.       Улыбка Феликса, как солнечный лучик, мягкий и тёплый, согревающий изнутри и поддерживающий какое-то внутреннее тепло. Улыбка, растапливающая каждое замёрзшее сердце. Притягивает взгляды, но если смотреть слишком долго — выжигает глаза. Голос Феликса успокаивает, как если бы он был течением реки. Спокойной и тихой. Феликс весь, как лучшее творение Бога, как воплощение всего лучшего, что есть в природе.       И он цветёт, когда рассказывает о своих детях. Об их детях.       — Недавно мы гуляли по зимнему саду, и Эрику захотелось сорвать один из горных ландышей. Он сказал, что отец говорит ему, что его папа был похож на эти цветы: невероятно красивый, но ядовитый, и что он хотел бы отнести цветы к нему на могилу. Но Джинни убедил его, что его папа будет рад, если он оставит цветок жить, а не убьёт его, и его детишек, которые появятся у цветка, когда тот отцветёт.       — Джинни похож на тебя в детстве. Такой нежный цветочек. — Феликс смущённо тянет Чана за одну из прядей волос, вызывая у того тихий смешок. — Но Джехён, действительно, был похож на ландыш. Джуён только ради него собрал в зимнем саду все известные сорта, — замечает Чан, но Феликс качает головой.       — Я ведь не знал его. Но, уверен, Джуён-сонбэ не стал бы врать о таком.       — Только не о нём.       На несколько секунд снова повисает тишина, но Феликс быстро продолжает рассказ.       — Ещё Джинни снова перевернул всю кухню и напугал кухарок, когда уронил на себя мешок с мукой! Слёз было больше, чем когда он опрокинул кувшин с дорогим вином. О, и МинМин засмеял его! Потому что он бы, конечно, от такого не расплакался, а ведь он младше, — Феликс тихо смеётся, вспоминая проделки детей, и активнее приглаживает волосы Чана.       Нервничает, будто не хочет говорить о чём-то ещё, хотя уже заикнулся. О чём-то, что знает только он. Чан легко считывает это. Но им обоим нужно немного побыть в тишине, прежде чем снова начать диалог.       — Как там Минни?       Феликс наконец-то выдыхает с облегчением.       — МинМин в последнее время совсем со мной не разговаривает. Ему очень не хватает Минхо-сонбэ. Я даже не знал, что они были так привязаны друг к другу, пока всё не случилось. Теперь его так сложно оторвать от книг…       Делиться какими-то проблемами с детьми с Чаном всегда так нервно — Феликс словно не справляется с единственной возложенной на него миссией. Он всегда плохо переживает такое, хотя на то нет ни единой причины.       И Чан выглядит удивлённым, но уж точно не злым.       — Правда? Мне виделось, что Минхо терпеть его не мог.       — Брось, стал бы Минхо-сонбэ ухаживать за ним, пока я был не в состоянии, если бы не хотел?       — Ты… прав.       Краем глаза Чан снова замечает отложенное письмо и беспокойство нарастает в груди. Просто лежать, разговаривать с Феликсом, иногда шутить и дурачиться — невероятно приятно, но… Всё ещё есть дела, которые не решатся сами по себе. Дела, от которых зависят жизни дорогих ему людей.       Феликс всё отлично понимает.       — Хочешь, я зачитаю письмо? — осторожно предлагает, но не настаивает, всё ещё путаясь пальцами в кудрявых волосах альфы. Получив же короткий кивок, аккуратно открывает ветхий треугольник, кротко пробегается по неровным строчкам взглядом и сглатывает.       Чану точно есть, о чём волноваться. Но кто бы мог подумать, что все ответы на его вопросы будут в одном единственном письме?       ***       Лодка под громкие крики пиратов наконец-то соприкасается с палубой и человек из неё вываливается, как рыба из сетей. Весь сырой, грязный, израненный и обессилевший. И точно омега.       Команда Иллюзии собирается вокруг спасённого, но никто не решается подойти ближе, пока кто-то из офицеров сам не придёт, чтобы снять с омеги вымокшие в морской воде и крови тряпки и взглянуть в его глаза.       Минхо не ждёт. Даже если это противоречит его легенде, он скорее состарится, чем дождётся всех этих пиратов.       Он медленно стягивает с омеги платок, скрывающий его лицо, и так и замирает.       Какого чёрта происходит?