Что ты считаешь правильным

27 декабря, 2004 год

      У моего дедушки в кабинете стоял муляж человеческого сердца: как настоящий, с тончайшими ниточками вен вокруг стеклянных камер.       — Это аорта, верхняя полая вена — vena cava superior, — говорил он, проводя моими пальцами по ребристой поверхности. — У твоего сердца есть своя собственная система энергоснабжения, ответственная за его ритм, — он опускал мою руку ко дну, где скульптура изгибалась буквой V, — за его скорость и частоту сердцебиения. Вся эта мышечная память, поддерживающая в тебе жизнь… немного напоминает магию.       Он хранил сердце в стеклянном шкафу, рядом с самодельной табличкой с именем «Д-р Грейнджер», написанной моими каракулями цветным карандашом. Однажды я пробралась туда тайком; мне нравился его кабинет, красочные схемы и разные диковинки. Я держала сердце в руке, поднеся к окну, чтобы рассмотреть, как солнечный свет проникает сквозь стекло, когда вошёл дедушка. В испуге я уронила макет — вены и камеры рассыпались у моих ног.       — Я разбила твоё сердце, — произнесла я с нескрываемой паникой в голосе. Семилетняя я сжимала в руках клетчатую юбку.       На его лице промелькнула улыбка, скрывающая разочарование.       — Всё хорошо, — сказал он после паузы, — пойдём, — и взял меня за руку, — но ты всё равно поможешь мне убрать осколки.       Вот о чём я подумала, когда мне показали тело мамы. Осколков внутри неё накопилось столько, что справиться с ними в одиночку мне было не под силу. Её сердце разбилось: электричество отключилось, магия исчезла.       Я едва помню, как всё происходило. Вот я лежу с тобой в постели, смеюсь над твоими словами, а вот раздаётся звонок мобильного телефона, и мы оба вздрагиваем. Никто никогда не звонил на него. Ни у кого, кроме больницы, не было этого номера.       Затем в памяти появляется провал: звуки и цвета стираются. Следующее, что я помню, — это телефон, падающий на землю, и руку на моём запястье. Я что-то говорила? Помню шум, размытое пятно ткани, когда я как можно быстрее пыталась одеться. Твои пальцы, вцепившиеся в мою рубашку, и прилив гнева — какого хрена ты творишь, Драко?       — Рубашка, — сказал ты, — неправильно застегнута. — Вот пальцы продевают крошечную пуговицу в дырку, твои руки мелко дрожат, и я уверена, что ты хотел скрыть это от меня.       Я перенесла нас в переулок за больницей; руки так крепко сжали твой свитер, что потом я выковыривала красные нитки из-под ногтей.       Доктор Маррон стоял посреди больничной палаты в одиночестве. Он скрестил руки на груди, склонившись над маминой кроватью. Стоило ему нас заметить, его плечи поникли, и он опустил глаза, не решаясь встретиться со мной взглядом.       — Мне очень жаль, — сказал он. Его печаль — какой же неприкрытой и очевидной она казалась — привела меня в ярость. Мамино лицо было бледным и осунувшимся, но, если я прищуривалась, она выглядела так, как всегда выглядела в больнице: замершей в ожидании.       Доктор Маррон заговорил, и гул его голоса заменил шелест лопастей маминого вентилятора. Я кричала? Хотелось бы сказать, что нет, но я помню давление твоей руки на плече, сжимающиеся на шее пальцы — старый добрый способ помочь мне успокоиться.       Со стороны папы доносились какие-то звуки, скулящие, икающие стоны, от которых у меня болели уши. Стыдно признаться — я так хотела, чтобы он прекратил. Это ярче всего отпечаталось в моей памяти: не горе, которая, конечно же, присутствовало, но злость от того, что я опоздала, что не могла всё исправить.       Я позволила себе вернуться к некоему подобию комфорта с тобой в последние несколько недель, пыталась возвести стену между нами и всем остальным. Всё это время, потраченное впустую на тщетные надежды, я могла бы провести помогая им.       Что за ужасные вещи я говорю. Знаю, но всё равно пытаюсь быть честной хотя бы здесь. Мне нужно, чтобы ты знал, почему я сделала то, что сделала, почему произнесла всё это. Почему разрушила то, что мы только начали строить.

***

      Вошла женщина и попросила мамины органы: поджелудочную железу, кишечник и роговицу.       «Жизнеспособные органы» — так она их называла. Имела в виду те, которые остались не поражены.       Мы ушли с сумкой на молнии: мамины часы и жемчужные серьги вперемешку с одеждой, которая была на ней, когда она ложилась в больницу. Ты что-то пробормотал папе; я видела твою руку на его плече, его кивок, скрывающий попытку стереть слёзы с лица. Я не могла на него смотреть.       Когда мы наконец приехали домой, ты потянул меня за запястье и отвёл в ванную. Всё происходило так же, как после той консультации у Сьюзен: я не двигалась, а ты пытался позаботиться обо мне.       Кожа горела от гнева, и, когда ты стал раздевать меня, я оттолкнула руку. Ты стиснул зубы. Не сердито — смиренно.       — Я подожду снаружи, — отозвалось эхо прошедших дней. — Позови, если тебе что-нибудь понадобится.       Вода обжигала, но я погрузилась в неё и оставалась там, держа голову на поверхности, пока кожа не покрылась мурашками, а вода вокруг не заледенела. Сумка с мамиными вещами на мраморной стойке накренилась, и мне стало интересно, о чём она думала, когда умирала.

30 декабря, 2004 год

      Оказалось, что злиться легче, чем горевать. Я как-то читала магловское стихотворение: горе приходит в гости с чемоданом. Но это неправда. Оно приносит с собой целый дом: заселяет тебя туда, стирая всё, что было когда-то любовно создано. Ты спишь в его постели. Оно делает тебя чужой для собственного мужа. Оно повсюду.       Ты приносил мне еду в постель. Не отходил от меня сутки-напролёт. Спал в комнате для гостей. Или это я прогнала тебя туда? Всё продолжаю повторять, что ты сделал это, ты сделал то, чтобы скрыть, что сделала я, — ничего. Спала. Плакала. Пялилась в потолок. Жалела, что у меня нет маховика, чтобы вернуться в прошлое и отменить все заклинания, спрятать зелья. Оставить своих родителей в Австралии счастливыми. Живыми.

***

      Свет проникал через открытые двери твоего кабинета. Горло болело, саднило от рыданий в подушку. Хотелось чашку чая, но я не хотела — не знала как — просить тебя об этом. Ступеньки под ногой скрипнули, и наши глаза встретились сквозь щели между балюстрадами. Я держалась одной рукой за перила, а другую прижимала к груди. Одну из дужек очков для чтения ты прислонил к губам, прикусив кончик, — нервная привычка.       Твои глаза были широко распахнуты и полны надежды. Ты открыл рот, сжимая пальцами очки, как будто хотел что-то сказать, но слова так и не прозвучали, а я уставилась себе под ноги и продолжила спускаться. У нижней ступеньки услышала лёгкий стук удара металла о дерево.       Когда я проходила мимо твоего кабинета, возвращаясь наверх, ты обхватил голову руками, а отброшенные очки лежали на краю стола.

31 декабря, 2004 год

      Фейерверк расколол небо на части, отпечатывая на нём неистовые всполохи красного и зелёного, чьи краски просачивались сквозь белые шторы спальни.       В голове стучало, кожа горела от переизбытка цвета и звука. К горлу подступила скользкая и отчаянная тошнота. Я так сильно хотела, чтобы ты обнял меня. Почему заперла дверь в спальню?       Ты жил в гостевой комнате — прямо за стенкой нашей общей спальни. Неудачная планировка, как мы обычно шутили. Это был отзвук твоего плача или эхо моего?

6 января, 2005 год

      — С Новым годом, пап.       — О, да. — Из его ноздри торчала трубка капельницы, пластырем приклеенная к щеке; медсёстры сказали, что он перестал есть. — Вот и новый год.       Я потянулась к его руке. Пальцы выглядели распухшими, кожа — сухой и грубой. Хотелось попросить прощения, но за что? За то, что не пришла раньше? За убийство мамы? За все события, приведшие к этому?       Я почувствовала на себе взгляд медсестры, когда выходила из его палаты. Медсестры, которая меня боится. Она посмотрела на свой планшет, когда я поймала её взгляд, но, увидев отражение в двери лифта, я поняла, на что она смотрела: на копну давно не чёсаных волос, натянутую кожу землистого цвета, фиолетовые круги под глазами.       Я снова почувствовала её взгляд, и рука в кармане брюк сжалась в кулак, пальцы обхватили палочку. Двери лифта открылись, и я вздрогнула. Там стоял какой-то мужчина, который посмотрел на меня с безмолвным удивлением. Я прошла мимо него и нажала кнопку первого этажа. Когда двери закрывались, я снова встретилась с медсестрой взглядом; часть моей палочки выглянула из кармана, и я так сильно толкнула её вниз, что кончик наверняка оставил синяк на бедре.

8 января, 2005 год

      Мы снова начали ужинать вместе. Казалось бы, вот он, прогресс, но трапезу сопровождала тишина, даже отхлёбывание супа звучало неприлично громко.       — Как себя чувствует твой отец? — наконец спросил ты.       Я уставилась на кусочки курицы, плавающие в супе: недавно с кухни доносились твои ругательства, и её края подгорели, а обугленные кусочки кожи отслаивались.       — Он перестал есть. Ему вставили питательную трубку.       Ты замер с ложкой на полпути ко рту — она на мгновение зависла в воздухе и медленно опустилась.       — Мне жаль.       Не знаю, чего я ожидала — что хотела — от тебя услышать, но почувствовала, как ложка выскользнула из руки, металл звякнул о керамическую тарелку с такой силой, что она отскочила на пол, оставив пятно золотистого бульона между наших ног.       Это была чистейшая случайность. Я удивилась. Не хотела, чтобы так вышло. Или хотела? Не знаю, Драко. Я просто так устала.

10 января, 2005 год

      Папа всё ещё не ест. Я всё ещё не знаю, что тебе сказать. Сьюзен писала, но мне было нечего сказать и ей.

15 января, 2005 год

      Из-за двери папиной больничной палаты доносились приглушённые голоса, и я остановилась на минуту, напрягая слух, прежде чем войти. На моём стуле сидел мужчина в тёмно-сером костюме с портфелем в ногах, и, как только он встал, чтобы пожать мне руку, я вспомнила, что его зовут Дэвид или Майкл. Папин адвокат — тот, который занимался юридическими вопросами во время его стоматологической практики.       — Гермиона, — прохрипел папа. — Я не ждал тебя так рано.       — Что происходит?       Дэвид или Майкл перетасовал какие-то бумаги, лежавшие на тумбочке, и они с папой обменялись кивками, после чего он подобрал портфель и прошел мимо меня, вежливо наклонив голову.       — Гермиона, мне нужно с тобой кое о чём поговорить.       — Что здесь делает твой адвокат? — Приросшая к дверному проёму, я моргнула.       — Милая, сядь. Нам нужно поговорить.       Сиденье всё ещё хранило тепло тела мужчины, а моя кожа отвергала это ощущение. Папины веки опустились, в уголках глаз скопился гной.       — Я попросил Дэвида прийти сегодня, чтобы я мог собрать и подготовить документы…       Как он вообще позвонил Дэвиду? Вот что меня интересовало. Кто принес ему его мобильный телефон? Как он нашёл в себе силы? Почему сначала не спросил меня?       — …которые тебе понадобятся. У него есть папка со всеми банковскими счетами, доходами от инвестиций и нашим завещанием.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       — Гермиона, — выдохнул он, но подавился воздухом, вырвавшимся двумя отрывистыми порциями. — Мы должны обсудить подготовку к моему уходу.       — Нет. — Я встала, крепко прижимая сумку к бедру. — Я отказываюсь это делать.       — …мы больше не можем избегать…       — …не собираюсь это обсуждать…       — Гермиона. — Папин голос звучал чуть громче шёпота, и он тут же зашёлся в приступе кашля. Он отнял руку от лица, и я замерла: кровь запачкала его ладонь и скопилась в складках кожи. Когда он попытался стереть пятно, я рванулась вперёд, чтобы передать ему салфетку и стакан с водой, и поддержала, когда он наклонился попить, а его рука мелко тряслась, проливая струйку воды между моими пальцами на одежду.       — Гермиона, — прохрипел он, губы блестели. — Я передаю тебе доверенность.       — Что?       Он сжал бумажный стаканчик, стенки смялись так, что дно готово было вывалиться.       — Когда придёт время и я больше не смогу принимать собственные решения, мне нужно, чтобы ты приняла их за меня.       Пристыженная, я кивнула. Оказывается, я успела прокусить кожу на большом пальце, и теперь он кровоточил.       Папа потёр глаз, оставив красное пятно на коже.       — Милая, я устал.       Я кивнула.       — Хорошо, не обязательно говорить об этом сейчас. Я могу пойти. Да и ты отдохнёшь…       — Нет, Гермиона. Я имею в виду, что устал от боли.              Я вдохнула: весь кислород покинул комнату.       — Когда меня подключат к системе жизнеобеспечения, мне нужно, чтобы ты прекратила всё это…       — Категорически нет. Я абсолютно точно не смогу…       — Я не спрашиваю. Я говорю тебе, что…       — …папа, как ты можешь даже просить…              — …хочу этого. Я скучаю по твоей маме.       — Это невозможное решение! Я…       — Гермиона, ты не можешь играть в бога.       Я потеряла дар речи, захлопнув рот с такой силой, что прикусила язык, — металлический привкус крови растёкся по дёснам. Папино сбивающееся, рваное дыхание осталось единственным звуком в комнате, заглушая все остальные. С моих щёк капало, соль смешивалась с кровью во рту.       — Ты винишь меня? — Голос звучал незнакомо, сшитый воедино недоверием и горечью. — За маму, за всё? Ты пытаешься меня наказать?       Его лицо окаменело, рот приоткрылся, а затем снова сжался. Питательная трубка задрожала на вдохе, а брови сошлись вместе.       — Милая, нет…       — Я не могу играть в бога, потому что уже однажды пыталась — с вашими воспоминаниями, и посмотри, к чему это привело. — Я махнула рукой и тихо рассмеялась. — Посмотри, что я наделала.       — Я не это имел в виду…       — Я не жду, что ты простишь меня, но то, чего ты просишь…       — Ты не дала мне закончить…       — Если ты злишься, я понимаю, но, пожалуйста, прошу, умоляю, — голос надломился, срываясь на высокие ноты, — не заставляй меня делать это.       — Милая, — он похлопал по матрасу, пальцы на простыне дёрнулись, — иди сюда.       Я не пошевелилась, поэтому он медленно наклонил голову набок, подзывая меня вперёд. Я села на край кровати, отчаянно желая уменьшиться, и он потянул меня за рукав блузки — хватка была слабой, ткань уже выскальзывала у него из пальцев, — пока я не легла, стараясь не потревожить отходящие от него трубки, переплетающиеся вокруг тела и рук, словно вены.       Он провёл рукой по моим волосам: ногти так отросли, что царапали кожу головы и цеплялись за пряди. Я поморщилась и уткнулась лицом в его плечо.       — Признаю, то, что произошло в Австралии, было тяжело… — Я всхлипнула, сильнее вжавшись лицом в грубую ткань больничной рубашки. Вторая папина рука обогнула моё плечо, ладонь сжала предплечья, — …но, Гермиона, не существует такой вселенной, такой жизни, в которой мы с твоей мамой не хотели бы, чтобы ты была нашей дочерью. — Он слегка отстранился, подталкивая меня плечом, пока я не посмотрела на него. — Ты слышишь меня, Гермиона? Нет такого мира, в котором я хотел бы забыть свою прекрасную, храбрую, удивительную дочь.       — Мама так злилась, — пробормотала я, чувствуя, как сопли стекают на подбородок. — Она так долго отказывалась даже разговаривать со мной…       — Т-с-с. — Он откинул несколько завитков волос, прилипших к моей щеке. — Теперь это не имеет значения. Ты должна простить себя, милая… и ты должна отпустить.       — Я не знаю, как это сделать. Не знаю, как тебя отпустить.       — Понимаю. — Я вцепилась в его рубашку, как будто это могло удержать папу рядом дольше; он шептал еле слышно, почти беззвучно: — Но ты должна попытаться.       Моё тело свернулось вопросительным знаком: колени подтянуты к груди, спина ссутулена, плечи сотрясаются от рыданий. Он что-то пробормотал, слишком тихо, чтобы я могла расслышать, и я прикрыла глаза всего на секунду. В следующий раз, когда я их открыла, на меня смотрели ярко-голубые глаза доктора Маррона.       — Гермиона, — сказал он, аккуратно касаясь моей руки. По размеренному движению папиной груди, прижатой к моему плечу, я поняла, что он всё ещё спит. — Пора вставать.

***

      В голове раздавалось эхо голоса Гарри, его неодобрение дробило череп, пока я осматривала вход в Мунго. Пенелопа как-то упомянула, что ей нравится ходить домой пешком. Я надеялась, что это всё ещё правда.       Я заметила её светлые волосы ещё до того, как она вышла из здания, поправляя ремешок сумки через плечо и сворачивая на улицу. Прямо перед перекрёстком я поймала Пенелопу за локоть, и она развернулась, засунув руку в карман шерстяного пальто.       Её глаза округлились.       — Гермиона, — произнесла она. Плечи на мгновение расслабились и снова напряглись. — Что вы здесь делаете? Вы следите за мной?       — Мне очень нужно с вами поговорить.       — Мне больше нечего вам сказать. Я уже сообщила всё, что нужно, в своих письмах.       Она повернулась, намереваясь уйти, но моя рука метнулась вперёд. Женщина отшатнулась, почти незаметно дёрнув шеей. Мне впервые пришло в голову, что я могла её напугать.       Она снова попыталась отодвинуться, и меня пронзила дрожь паники.       — Мама умерла, — вырвалось у меня.       Пенелопа замерла, развернувшись ко мне в профиль и резко втянув воздух. Прошло мгновение, и она тихо сказала:       — Я очень сожалею о вашей потере.       — Мне не нужны ваши сожаления, — огрызнулась я. Её губы мгновенно сжались, и я выдохнула, опуская руку. — Простите… Я просто… мне правда нужна ваша помощь.       — Гермиона, мы уже обсуждали это. Нет никаких намёков на то, что болезнь имеет магическое происхождение…       — Это просто не может быть правдой… Умоляю вас. — Голос дрогнул, и она опустила глаза. — Если вы просто дадите мне что-нибудь — что угодно — я уйду, и обещаю, что никогда больше вас не побеспокою.       Позади раздался автомобильный гудок, водитель поднял один палец в сторону пешеходов и свернул направо. Пенелопа единожды открыла рот и закрыла его, теребя перчатки в руках.       — Пожалуйста, — повторила я. — Всё что угодно.       Когда она наконец заговорила, её голос был мягким и низким, почти смущённым:       — Несколько месяцев назад один волшебник подал к нам заявку на получение гранта. Он, — она облизнула губы, поднимая глаза, — хотел исследовать влияние магии на маглов. В частности, его интересовало, можно ли использовать магию для лечения болезней, которые они не смогли искоренить: рак, слабоумие, аутоиммунные расстройства. — Она без запинки произносила слова, и я вспомнила, что она тоже маглорождённая. — Он назвал это революцией. Немного целительной магии для маглов, так сказать. — Её интонация изменилась, уголки рта опустились. — Но для того, чтобы претворить эту идею в жизнь, ему требовались маглы для экспериментов. У него имелась идея насчёт зелья, но нужно было всё протестировать… — Она замолчала.              — Что произошло? — Моё сердце отбивало бешеный рваный ритм за грудной клеткой. — Почему вы не сказали мне об этом?       — Потому что, — она недоверчиво посмотрела на меня, — весь эксперимент от начала и до конца бесчеловечный. Влить в маглов магию, чтобы увидеть возможное лечебное… — Её челюсть жёстко сомкнулась.       Что-то кислое заволокло горло, сопровождая мои следующие слова:       — Это всё, о чём вы думали всё это время, да? Как бесчеловечно использовать магию на маглах?       Она отвела взгляд. Когда снова заговорила, её тон был мягче:       — Гермиона, я искренне сочувствую вашей потере и хотела бы помочь…       — Вы знаете, как магловские врачи называют случай моих родителей? — Голос дрогнул, слоги скомкались от напряжения. — Необычный. Уникальный. Интересный. — Магия потрескивала на кончиках пальцев, и я засунула руки в карманы пальто. — Никто не может понять, что с ними не так. Пожалуйста, Пенелопа. Я прошу у вас хотя бы зацепку.       Ветер спрятал её лицо за прядями светлых волос, скрывая его выражение. Грудь сдавило — глухой рёв в ушах становился тем громче, чем дольше она молчала. Наконец, Пенелопа покопалась в сумке и вытащила отрывок пергамента. Она протянула его мне, и я заметила, как она что-то пробормотала себе под нос, почувствовала, как искра беспалочковой магии окутала пергамент.       — Полагаю, сейчас он проводит исследования в магловском университете.       Загорелся зелёный свет. Пока я смотрела на записку, зажатую в моей ладони, Пенелопа развернулась и поспешила прочь.

***

      Дома я развернула записку, запечатлевая в памяти имя: Кадрик Хизерстоун. Я чувствовала присутствие пергамента в своём кабинете, пока мы ужинали. Оно билось, словно человеческое сердце, взывая ко мне.       Ты пристально наблюдал за мной во время еды. В какой-то момент я подняла глаза и увидела, как ты хмуришь брови, нож завис над куском стейка. Ты разглядывал мои руки: пальцы так дрожали, что вилка непрерывно стучала по тарелке.       — Хочешь, принесу тебе зелье?       Я подумала о сладкой дымке пурпурной жидкости, которую мне прописал целитель, чтобы «успокоить нервы». Мне не нравилось его пить: оно заставляло меня чувствовать себя слишком расплывчато, будто все мысли опустились на дно океана.       Ты ждал, а я сделала глоток воды.       — Я в порядке, — сказала я, чувствуя, как буквы дробятся о черепную коробку. — Просто устала.