Самолечение

Шпион оставался с ним весь день, сколько мог. К сожалению, он не мог быть с ним вечно. Администратор отозвала его на срочное ночное задание. Шпион сжал руки Медика и пообещал, что скоро вернётся. Он не хотел уходить, и Медик не хотел, чтобы он уходил. Но что ещё они могли сделать? Шпион предложил рассказать об этом хотя бы Инженеру, чтобы тот мог присматривать за Медиком, но Медик со своей упрямой гордостью наотрез отказался. Только Шпиону было позволено знать о всём этом. У меня болит рука. В одиночестве в своей комнате желание было почти неутолимым. Какого чёрта у меня так болит рука… а. Он царапал её. Снова и снова, до сих пор, смотря вниз на пересекающиеся ярко-красные линии. Когда я успел снять перчатки? Он должен остановиться. Причинять себе боль без необходимости — последнее, что ему сейчас нужно было делать. Но он не мог. Он не мог перестать царапаться. Подстриженные ногти скребли по изношенной коже, многократно, снова и снова. Он скрёб, тянул, слой за слоем, пока боль не стала почти невыносимой. Его рука была мокрой. Посмотрев вниз, он увидел, что на ней запеклась кровь. Его кровь. — Оу, — сказал он, чувствуя головокружение. Кровь попала на белый рукав его лабораторного халата. Как неподобающе. Он закатал его, обнажив под ним беспорядочные чёрные шрамы и синяки. Вид доказательств его зависимости приводил Медика в ярость. Он хотел содрать кровоподтёки, избавиться от этого ужасного чувства. И он попытался. Окровавленные руки разрывали старые синяки и шрамы. Боль усилила тошноту, и, подавшись вперёд, Медик ударил свою бедную руку о прохладный стальной стол. Крепко ухватившись за него, он забрызгал пол кровью и рвотой. Задыхаясь, Медик попытался вытереть пот, который капал ему на глаза. Ему удалось лишь заляпать очки кровавыми отпечатками пальцев и размазать кровь по лбу. — Чёрт… — застонал Медик, опускаясь на пол. Хотя его глаза были зажмурены, слёзы пробивались наружу. Его грудь болела, живот болел, о боже, всё горело. Его тело и разум требовали облегчения. Требовали героина. Дёргаясь и сжимая голову, Медик издал гортанный крик. Он впился в своё бледное лицо окровавленными ногтями, проводя по нему длинными красными лентами. Было больно. Очень, очень больно. Но если он чувствовал боль, это означало, что он всё ещё трезв. Всё ещё здесь. Ради Шпиона. — Максин, — Медик задыхался, потирая щёки и чувствуя взрыв агонии, который исходил от них. Он повторил это сладкое слово. — Макс. — Его любовь. Имя его любви, которое было позволено знать только ему. Человека, который стоил этих самоистязаний. — Макс. Там его и обнаружил Максин, замёрзшего и сидящего в окружении крови и рвоты.