Equality

Юнхо вновь раскрывает рот, чтобы продолжить, но его слова тонут в нарастающем гуле над головой. Маленькие чёрные точки становятся больше, из безобидных птиц превращаясь в боевые самолёты, и на миг всё вокруг замирает, словно поражённое красотой раннего утра. А потом небеса разверзлись. — Воздух! — кричит кто-то изо всех сил, а затем тишину разрезает гулкий свист сброшенной с неба бомбы. Взрыв следует через несколько секунд, и Сонхва, так и замерший на месте без движения, не успевает отреагировать. От разорвавшейся где-то в сотне метров от него бомбы закладывает уши, и пару секунд он дезориентированно мотает головой из стороны в сторону, абсолютно потерянный. Это происходит. Начинается суматоха. Чужие крики звенят в ушах, перемежаясь с грубыми хлопками взрывов, создавая невыносимую какофонию звуков. Они подошли к деревне достаточно близко — почти достигли редких деревянных заборов, по большей части разобранных уже готовящейся к обороне артиллерией. Подошли достаточно, чтобы разглядеть вырытые окопы и строящиеся укрепления. Достаточно, чтобы покрыть и их, и затаившийся в деревне артиллерийский полк одной атакой. — Ложись! Всем на землю, быстро! На землю! — Сонхва слышит, как где-то вдали голос Хонджуна в отчаянии перекрикивает грохот земли и шум летящих бомб. Сколько их? Пять? Шесть? Десять? Сонхва не может считать, колотящееся где-то в горле сердце затмевает всё. От повторяющихся ударов земля дрожит. Он шарахается от очередного взрыва, прогремевшего совсем близко, и от неожиданности не успевает ни открыть рот, ни заткнуть уши. Его оглушает. Сонхва знает, что нужно ложиться. Что нельзя стоять, но также знает, что на равнине, где их видно издалека и негде спрятаться — шансы выжить один из ста. Но он не может.Не может пошевелиться. Всё вокруг словно превратилось в ад. Он слышит звон, слышит крики боли и очередное ложись откуда-то из-за спины, но всё словно вдалеке, словно через подушку или из-под толщи воды. В голове всё смешалось: земля и тела были повсюду, а неба, казалось, не существовало вовсе. Когда, когда уже, когда? Он понимает, что нужно уходить. Не стоять здесь, посреди дороги, куда и приходится основной удар. Понимает, что если не прижмётся к земле, то его ударной волной сметёт или просто осколками порежет всего. Но он лишь стоит. Бомбы продолжают падать с небес. Но Сонхва не смотрит наверх. Он не смотрит перед собой и не видит, как люди бегут вокруг него, как кто-то появляется совсем близко прямо перед ним. Сонхва видит лишь землю, когда чужая мощная рука грубо дёргает его вниз, буквально укладывая лицом в растоптанную множеством ног грязь. — Лежи! — кричат ему прямо в ухо, и Сонхва подчиняется. Лежит, прикрыв голову руками, и земля с ошмётками грязи падает на него сверху, когда рядом снова раздаётся взрыв. Всё стихает через пару минут. А может быть и часов. Сонхва не знает. Он чувствует движение вокруг, и когда удерживающая его у земли рука исчезает, медленно поднимается. Парень садится на колени и поднимает голову, смахивая грязные волосы с лица. Бета рефлекторно шарит рукой вокруг себя, пытаясь отыскать соскользнувшую с плеча винтовку — его взгляд всё ещё не сфокусирован, а в ушах звенит. На секунду кажется, будто его контузило — он наталкивается рукой на мягкую, горячую плоть, и не слышит собственного перепуганного крика. А может он и не кричит вовсе. Только раскрывает рот, беззвучно глотая воздух. Дым постепенно рассеивается, и бета наконец видит всё. Тела перед ним друг на друге, свалены будто тряпичные куклы уродливой кучей. Измазаны грязью, копотью, кровью. С застекленевшими раскрытыми глазами и блестящими мокрыми ранами, зияющими там, где когда-то были конечности. Сонхва понимает, что его тошнит. От страха, волнения, от нахлынувшего внезапно ощущения слабости и наполняющих воздух запахов. Крови. Земли. Страха. Боли. Сонхва прикрывает нос и рот рукой, не в силах выдержать тошноту. Сердце снова частит. Сонхва отворачивается, чтобы не видеть этого, и взглядом натыкается на того, кто спас его, уложив не землю. Там, в двух шагах от него, опустившись на колени рядом с телами мёртвых солдат, часто дыша и зажимая сочащееся кровью плечо, сидит Ким Хонджун. — К-командир… — хрипит Сонхва, всё ещё не до конца уверенный, что его голос действительно принадлежит ему. Хонджун поднимает голову и смотрит тяжело, исподлобья. Сонхва видит в его глазах что-то, но сейчас, очевидно, совсем не время что-то выяснять. Он жмурится, пару десятков секунд ещё пережидая приступ тошноты. Обоняние убивало его, и то, что сейчас он отчётливо чувствовал исходящие от Хонджуна волны раздражения, обиды и… — Вы ранены, — говорит Сонхва. Не спрашивает, просто вслух думает и сам, очевидно, удивлённый. Он никогда не видел Хонджуна таким. Он никогда не видел таким…себя. — Нужно… — Я в порядке, — грубо, сквозь стиснутые от боли и отчаяния зубы, отвечает альфа и вновь опускает голову, куда-то в сторону скосив взгляд. Сонхва невольно следит. Боль. У Сонхва отличное обоняние, он прекрасно ориентируется в эмоциях, передаваемых запахом. Даже сейчас он различает их отчётливо. Хонджун поднимается на ноги. Оступается, но встаёт ровно уже через пару секунд. Рука кровоточит, и он продолжает зажимать её грязной ладонью сквозь разорванную грубую ткань формы. Тёмная кровь зловеще блестит на пальцах. Альфа осторожно обходит раненых и мёртвых, взглядом скользя по изуродованным телам. Сонхва поднимается тоже, осторожно идёт следом. Где-то на заднем плане он слышит, как раненые стонут от боли, и среди оглушающей тишины эти звуки — всего лишь белый шум. Хонджун останавливается. Он всё так же смотрит вниз, на лежащее на спине тело. Он опускает руку, зажимавшую рану, и немного топорно вытирает её о штанину. Опускается на колени снова, двумя руками осторожно поворачивая к себе чужую голову — вся левая часть лица в крови и грязи, рана на виске такая, что ни шанса не оставляет. Сонхва ещё издалека понимает это. Не видит, но чувствует. По тому, как Хонджуну больно. По тому, как его запах становится горьким, когда он смахивает с чужого лба слипшиеся темные волосы и наклоняется, чтобы прислониться ко лбу мёртвого парня своим. Сонхва преодолевает разделяющие их шаги и замирает. Плечи Хонджуна поднимаются, когда он вдыхает, и сотрясаются мелкой дрожью на выдохе. Альфа выглядит таким жалким сейчас, таким маленьким. Беззащитным. Хонджун плачет. Слезы — злые и горькие — оставляют разводы на грязном лице. Хонджун отрывается от чужого лица и всё той же рукой мягко гладит по волосам. Сонхва теперь видит чужое лицо. Воздух застревает где-то в горле, как если лёгкие вдруг забыли, как дышать. Юнхо, понимает он, это Юнхо. Кто-то подходит к Сонхва и трогает за руку, что-то говорит. Сонхва не слышит, он снова будто не здесь. Словно спит, видя сюрреалистичный кошмар. Кошмар, в котором тот, с кем он говорил ещё пару минут назад — сейчас навеки мёртв. Пара человек осталась от всего курса, вот с командиром вместе и отправили сюда. Перед глазами мелькает белая повязка на рукаве, и где-то на периферии сознания Сонхва отдалённо осознаёт, что медики уже здесь. Их собственный врач или мальчишки из артиллерии — не знает, да и плевать сейчас. Он отстранённо кивает на какой-то вопрос, всё не сводя с Хонджуна взгляд. К альфе тоже подходят, указывая на руку, но тот лишь отмахивается. Кому-то сейчас, возможно, помощь нужна больше, чем ему. Хонджун не выпускает чужое лицо из рук. Его губы тихонько шевелятся, едва слышно шепча что-то, предназначенное тому, кто уже не слышит. - — Ты как? Вопрос риторический, по крайней мере сам Сонхва так считает. Он вытирает со лба выступивший пот и втыкает лопату в рыхлую сырую землю рядом с собой. От напряжения руки немного дрожат, и парень стискивает их в кулаки. — В полном порядке, — всё же отвечает он, и Сан кивает, тень улыбки на секунду скользит по его усталому серому лицу. — В отличие от них. Сонхва опускает взгляд вниз. Тела, накрытые кусками жёсткого полотнища, ровными рядами выложены на дне вырытой за последние пару часов ямы. Могилы. Сан молчит. Ему нечего сказать кроме очевидного и простого. Он в жесте поддержки сжимает чужое плечо. Сонхва находит в прикосновении чужой руки комфорт, и облегчение на миг разливается теплом где-то глубоко в груди от осознания того, что Сан — один из тех, кого он успел узнать здесь, тоже жив. Не убит так бесполезно и бессмысленно в атаке, которую у них не было возможности отбить. Которую никто, почему-то, не предсказал. Какое-то время они стоят. Сонхва отводит взгляд и разворачивается, чтобы уйти. Копают — одни, закапывают — другие. От всего произошедшего до сих пор туман в голове, и даже физическая работа не помогла прочистить голову. Сонхва всегда знал, что его жизнь будет связана с войной, но…несмотря ни на что, обрушившаяся на него реальность оказалась ещё сокрушительнее, чем пережитая революция. Он отходит подальше, пробираясь ближе к укреплениям, возведённым артиллерией: им помощь не помешала бы тоже, восстановить все разрушенные бомбардировкой позиции стоило немедленно. Сейчас всё было похоже на хаотичные движения маленьких муравьёв в муравейнике: они бегали, суетились, спеша закончить свою работу до того, как следующая опасность вновь нагрянет. Большая братская могила была буквально у них под носом, и тел на дне ямы лежало, кажется, больше сотни. Но ни у кого не было времени скорбеть. Они были заперты в бесконечном потоке опасности, убегая сами не зная от чего. — Почта будет здесь завтра в лучшем случае, — слышит он где-то справа, и, подняв глаза, взглядом натыкается на артиллерийского лейтенанта и его. Хонджун проводит подушечками больших пальцев по небольшой жестяной банке, полной тонких тёмно-синих книжек, и кивает. — Это может подождать. Мёртвые никуда не спешат. — Мы не ожидали, что республиканцы рискнут пролететь так близко к границе с Южным Королевством. — Лейтенант хмурится, заметно раздражённый сложившейся ситуацией. — Разведка ни на что не годна, как оказалось, — он разочарованно сплёвывает. — Если информация из штаба приходит с такой задержкой… За это время может случиться что-то ещё. Снова. — Одежда Хонджуна всё ещё в грязи, но его взгляд уже такой же, как прежде: серьёзный и уверенный. Сонхва с десятка метров чувствует его успокаивающие феромоны. Никакого страха больше и в помине нет. — Мы должны ко всему быть готовы. Сонхва замирает, глупо глядя перед собой. Альфы стоят у навеса, служащего временным штабом, и, хоть они и не скрываются особо, подслушивать обычным рядовым не полагается всё равно. Лейтенант замечает его первым и хмурится, повышая голос, чтобы Сонхва мог его услышать: — Хотите обратиться, рядовой? Сонхва вздрагивает, мигом выныривая из своего небольшого задумчивого ступора. Он был так шокирован и напуган, что мысли о Хонджуне отошли на задний план. Но теперь, когда его мозг потихоньку справлялся с шоком… Сонхва знал, что сейчас не время выяснять отношения. Но этого времени у них могло не быть уже никогда. — Никак нет, — хрипит Сонхва испуганно и торопливо кланяется, собираясь убраться подальше, когда его вдруг окрикивают. — Сонхва! Даже спустя столько лет звуки его собственного имени, произнесённые одним конкретным человеком, звучат так знакомо, что пульс Сонхва невольно ускоряется. Бета оборачивается, чтобы увидеть, как Хонджун быстрым шагом подходит к нему и кивает в сторону, предлагая уйти подальше. Сонхва подчиняется бессловесно, и они двигаются вдоль вырытых укреплений, продолжая путь, который бета держал вначале. — Я не следил за Вами, — прерывает тишину Сонхва, ощущая себя неуютно. Идти рядом с Хонджуном — командиром Кимом — было странно: альфа был ниже Сонхва на полголовы, и никогда ещё бета не чувствовал себя так некомфортно в собственном теле. Не удивительно, что Хонджун не узнал его (или не хотел иметь ничего общего). — Это случайность. — Я знаю, — отвечает альфа, и по его голосу совершенно ясно, что вопреки своим словам, он точно заметил прожигающие затылок взгляды Сонхва. — Тогда что… — Я солгал, — перебивает его Хонджун. Он напряжён, и этот разговор, кажется, скорее вынужденная мера, чем его собственное желание. Сонхва сглатывает, ощущая, как горло стягивает спазмом. — Я знаю, кто ты, Пак Сонхва. Неожиданное признание застаёт бету врасплох, и парень останавливается, молча глядя на Хонджуна. Альфа, заметив это, останавливается тоже. Секунды проходят, но никто из них так и не двигается с места, не делает попытки заговорить. Сонхва чувствует себя так, словно зашёл в тупик. Все его вопросы, недосказанности и тайны, которые бета и не мечтал уже когда-то раскрыть, могли наконец быть решены сейчас. Но вот он стоит здесь, перед тем самым Ким Хонджуном, задолжавшим ему объяснения, и не может вымолвить ни слова. Зачем? Зачем ты ушёл тогда? Почему? Почему ты даже не попрощался со мной? Как… Как ты можешь так холодно на меня смотреть? — Спасибо…что спасли меня, — наконец Сонхва находит силы, чтобы что-то сказать. Голос звучит хрипло и будто совсем чужой. Бета в который раз ощущает себя маленькой рыбкой, выброшенной на берег. Хонджун опускает взгляд и качает головой. — Почему ты здесь, Сонхва? Разве ты не слишком молод ещё, чтобы быть добровольцем? — Мы оба знаем, почему, — тихо отвечает Сонхва. Хонджун смотрит на него как-то печально и чуть ли не с жалостью, так что бета не может понять, что у него на уме. — Послушай, Сонхва, то, что я соврал тебе на полигоне, было не потому, что ты… — Недостойный? Хонджун вскидывает голову, впиваясь в чужие глаза искрящимся от злости взглядом. Сонхва инстинктивно делает шаг назад, ощущая чужие эмоции, но вопреки ожиданиям запах Хонджуна не подавляет его. Альфа злится не на Сонхва, он злится из-за его слов. — Я знаю сотни бет более достойных, чем альфы когда-либо смогут быть, — чеканит он, и для Сонхва эти слова похожи на рык. Они злые, голые и отчаянные, и Сонхва верит им. — Ты и твои родители всегда были в их числе. От упоминания родителей глаза начинает щипать. Сонхва сильно жмурится и снова думает о том, какой он жалкий. — Меня не обижает то, что вы соответствуете ожиданиям окружающих, командир Ким. — Сонхва старается говорить ровно. Хонджун итак уже знает, что бета ни на что не годен как солдат, и дать понять, что он также не может держать себя в руках, отдаваясь эмоциям, Сонхва просто не мог себе позволить. Он радовался, что был не омегой или альфой сейчас: контролировать лицо было намного легче, чем держать в узде запах. — Не нужно оправдываться. Мои родители не соответствовали, и куда их это привело? — Сонхва сухо усмехается. — Все здесь говорят о том, что вы хороший человек. Мне хочется верить им. Поэтому, какими бы ни были ваши мотивы в прошлом…может, не знать их и дальше будет лучше и для меня, и для вас. Хонджун в удивлении шире раскрывает глаза, явно не согласный с таким решением, но Сонхва не даёт ему перебить себя. Сейчас, когда он так близок к получению всех ответов, ему почему-то страшно на самом деле узнать их. И может… Может оно и к лучшему. Взрослые люди не помнят детских обид. У них, в конце концов, идёт война. — Вы помните моего папу, Минсу, командир Ким? Два месяца назад его призвали как обычного рядового, и я здесь только для того, чтобы найти его. — Ты же знаешь, что он может быть уже… Сонхва снова поспешно кивает, всё никак не позволяя Киму договорить. Не потому, что он так уверен в себе и дерзок. А потому, что слушать до конца страшно. — Война всегда была нашей судьбой, разве не так? Минсу — всё, что у меня есть. Даже если он уже мёртв, я хочу знать наверняка. Снова повисает тишина. Слова беты звоном отдаются в ушах, и оба мужчины кажутся ещё более подавленными, чем до этого. Сонхва не смотрит на Хонджуна, опасаясь, что если их взгляды встретятся, то ему вновь захочется получить ответы на все вопросы, что он только что усилием воли запрятал далеко-далеко. Он пробегается глазами по приводимым в порядок артиллерийским позициям и по лагерю, разбитому их заметно поредевшим батальоном. Лохматая макушка Сана легко угадывается у стены одного из уцелевших деревенских домов. — Мне жаль, майор Ким, — чуть мягче, тише, говорит он. — Юнхо был хорошим альфой. В наши дни это редкость. Хонджун молчит, по прежнему опустив голову, и Сонхва не ждёт ответа, направляясь в сторону лагеря. Хонджун не останавливает его, но говорит достаточно громко, чтобы бета услышал: — Я очень многим обязан твоим родителям, Сонхва. Всё, что я сделал — было из уважения к ним и их решениям. Иногда нам приходится делать выбор, который нас не устраивает. Сонхва тормозит ненадолго, но не оборачивается. Смысл, заложенный в эти несколько фраз, пугает его больше, чем ожидание новой атаки. - Сердце колотится где-то за ухом, а желудок буквально сводит, когда Сонхва едва не бегом добирается до того дома, у стены которого сидит Сан. Он останавливается за углом, чтобы перевести дух: пара глубоких вдохов, стряхнуть грязь с рукава, откинуть в сторону лезущие в глаза волосы. Они знакомы не так давно, но Сонхва не понадобилось много времени, чтобы понять, что Сан проницателен больше, чем самому парню хотелось бы. Если кто-то и заметит, как Сонхва взбудоражен разговором с командиром, то только он. — Отлыниваешь от работы? — привлекает к себе внимание Сонхва, выныривая из-за угла. Сан вскидывает голову, и на мгновение на его лице мелькает искренняя радость. — Успеем ещё наработаться, — отмахивается он и кивает Сонхва на место рядом с собой. Сонхва оглядывается вокруг, словно пытаясь удостовериться, что их минутка безделья действительно всем безразлична, и осторожно усаживается на узкую покосившуюся лавку рядом с сержантом. Его всё ещё немного мутит, но бета не знает, от чего: от множества увиденных смертей, от усталости, страха или волнения, пережитого только что. Сесть и вытянуть ноги оказывается неожиданно приятно. — Что это? — Сонхва кивает на листы бумаги в руках друга. Сан проходится языком по обветренным бледным губам. — Это? Письма. — Он прислоняет измятые листы к колену и проводит по ним рукой, словно это хоть как-то поможет придать бумаге первоначальный вид. — Никогда не думал, что буду так рад умению писать, — Сан смеётся, но Сонхва знает уже, что это совсем не шутка. Сан смеётся всегда, когда хочет спрятать за шутливым тоном что-то действительно важное. Они молчат с минуту — Сан просто бегает глазами по косым узким буквам, перечитывая написанное, и ковыряет кончиком ногтя кляксу на одной из строк. Сонхва не хочется лезть в чужое, поэтому он не пытается читать, но всё равно замечает, что одна половина написана чернилами, а другая — карандашом уже. Чернил у них особо не достанешь, а вот с другим — попроще. — Кому ты пишешь? — всё же не сдерживает своё любопытство Сонхва. Он знал, что у Сана кто-то есть — остался или остались там, в тылу, потому что в его глазах пылала горячая надежда, а не плескалось унылое отчаяние. Отчаяние было здесь почти в каждом, кому Сонхва удавалось заглянуть в глаза. — А вот, смотри-ка, — Сан расстёгивает воротник, выуживая из внутреннего нагрудного кармана кожаную обложку для паспортной книжки. Он раскрывает её и из-за тонкой картонной книжки с его данными достаёт крошечную, с половину мизинца фотокарточку. Сонхва удивленно вскидывает бровь — фотографии явление не столь частое, и эта, похоже, была взята из самого паспорта. Учитывая, что изображение сейчас было у Сана под сердцем, хозяин этого фото очевидно был настойчив в своём желании оставить любимому напоминание о себе. Пусть даже для этого пришлось испортить своё удостоверение. — Это Ённи. Мой истинный. Ему и пишу, когда время есть. Сонхва придвинулся, с интересом вглядываясь в матовый бумажный квадратик. Истинный Сана выглядел молодо — как сам Сонхва, может, хотя это фото, должно быть, было сделано несколько лет назад. Плавные линии скул и век, родинка под глазом, пухлые губы. Края фотографии были потрёпаны, и то, как бережно Сан держал её в руках… — Где он сейчас? — спрашивает Сонхва, чувствуя острую потребность продолжать говорить. Было хорошо слушать о ком-то другом и не думать о себе, Минсу и… Хонджуне. Особенно о Хонджуне. Сан сводит брови к переносице, слегка хмурясь. — Дома, в Гоё. Сонхва мысленно отсчитывает расстояние до небольшого старинного городка в глуши, знакомого ему лишь по урокам истории и маленькой точке на карте. — Звучит безопасно, — осторожно замечает Сонхва. — Его не призвали? Почему? Сан проводит подушечкой пальца по краю фотографии, и ответ его выходит тихим совсем: — Уён омега. Ему не нужно служить. Сонхва едва сдерживает испуганный вдох, но Сан и без того замечает, как тот поражён. Как широко распахиваются в понимании глаза, и как неловко Сонхва пытается подобрать слова, но не может, просто замирая с выражением скорби на лице. — Всё в порядке, — заверяет его Сан. — Я знаю, о чём ты думаешь. Омеги бетам были не пара. Такие союзы ещё до смены власти были не самыми распространёнными. Потому что у них не было будущего. Да, физически, конечно, омеги и беты были совместимы, но такие пары были лишены возможности иметь детей. Без исключений. И то, что так называемая связь истинных — связь уровня на порядок более высокого, чем просто физическая совместимость, была между бетами и омегами возможна… Насмешка судьбы. Сан был бетой, а его истинный — человек, подходящий ему более чем на восемьдесят пять процентов, — омегой. Сонхва не знал, есть ли в мире что-то более жестокое, чем глупые законы природы. — Вы… Вы женаты? — Сонхва не может не спросить. Он не может смолчать, потому что ему хочется узнать. Узнать, как Сан всё ещё может быть таким, какой он есть, несмотря на то, что буквально весь мир вокруг отвергает его. — Нет. Не на бумагах, по крайней мере, — поясняет Сан, совсем не выглядя обиженным. Может это не задевает его так сильно, как думает Сонхва, или может бета просто знает, что парень не скажет ничего плохого. Не осудит. — Родители были против. Для них…это неправильно. Папа Ённи говорил, что не обязательно жить с тем, кто подходит тебе абсолютно. Что, пусть даже ты встретил истинного, ты всегда можешь найти кого-то тоже…подходящего. Сонхва морщится, но кивает. Он понимает это. Понимает прекрасно, потому что, если задуматься, до всего этого и сам был, наверное, такого мнения. Он всегда знал, что его парой станет бета или альфа, и случившиеся в последние несколько лет изменения сократили его выбор ещё больше. Если бы он встретил истинного, оказавшегося омегой… Сонхва не мог даже представить, что делал бы. Он вообще никогда не думал о том, что случится, когда (если) он встретит истинного. — В какой-то момент я поддался им. Согласился, что лучше не продолжать всё это, — Сонхва больше не спрашивает, но Сан продолжает сам, — но…ничего хорошего не вышло. Мы были знакомы очень давно, и связаны были очень крепко. Говорят, что истинность — это всё только тело, знаешь? Но со временем…становится сложнее, глубже корни в тебя пускает. — Это больно? — шёпотом спрашивает Сонхва. Большинство их разговоров почему-то вот так — вполголоса и на грани восприятия. Что-то запретное. — Быть по-отдельности? Расставаться? Сан поворачивает голову и смотрит ему в глаза. Внимательно и спокойно. Так, словно в тысячу раз его старше и опытнее. Затем кивает. — Тоскливо. И словно в груди что-то ноет постоянно. Как голод, но не в желудке, — Сан от глупого сравнения смеётся сам. — Но бетам, говорят, легче, чем остальным. Ённи было очень плохо. Болезненно. — А потом? Они смирились? Сан отрицательно качает головой. — Моя семья всегда хорошо относилась к Ённи. Они просто…не готовы были отказаться от своих ожиданий. А его родители… После всех этих изменений они просто боялись. Сонхва закусывает губу. Он понимает. Понимает, почему родители Сана пытались их разделить. Омеги не самый многочисленный пол. Связывать жизнь с бетой для них — впустую тратить себя. Сонхва задумывается над тем, как бы на их месте поступил сам. Что бы сделали Минсу и Чонсон. Стали ли бы они решать за него? — Не забивай себе голову, Сонхва. — Сан осторожно сворачивает исписанные листы бумаги и поднимается, разминая затёкшие ноги, — Думай о своей жизни. Не о чужой. — Он натянуто улыбается, похлопывая бету по плечу.