Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Спит Сергей беспокойно. Пьяным сном забыться не получается. Разум подбрасывает ему кошмар за кошмаром. Вот, Есенин на своей кухне, в полутьме за бутылочкой бормотухи, откинув пиджак и ослабив галстук, слушает бормотание собеседника и кивает в такт. Этот человек тих и интересен, но смотреть на него нельзя. Только в пол или в граненый стакан. Поживший, он шепчет святые истины мира, Сергей отвечает ему, не прекословит. Этот человек умнее всех его знакомых, старше самого мира. Смотреть нельзя, но узнать, кто перед ним, хочется, потому Есенин поднимает стакан и в отблесках граней разглядывает собеседника. Темнота сгущается вокруг, собеседник — источник тьмы, просто чернота в форме человека, распадающаяся на сотни гранёных отражений. Сергей задает вопрос вслух: «Кто ты?». Собеседник не отвечает, продолжает неотрывно говорить, но уже не о мире, а о петле, о смерти, о трубе. Есенину страшно, он буквально чувствует на себе эту петлю. Дышать становится нечем, легкие жжет, сердце предательски быстро стучит. Срываясь с места, как ошпаренный, бежит к выходу, а в ушах звенит вопрос: «А кто ты?». Он повторяется, горло спирает сильнее, бежать невозможно, воздуха не хватает, спасительный выход так и остается где-то впереди. Хохот и скрежет когтей — все, что он чувствует, перед тем как проснуться. Из кошмара вырывает глухой удар сковородки о плиту. Сергей поднимается с дивана, тяжело дышит и дрожит. В комнате светло и уютно. Никто не спешит нашептывать ему на ухо тайны, свет разгоняет тьму по углам, и он успокаивается. Возня на кухне отвлекает от пережитого ужаса. Неужто хозяин пришел? Морщась, Есенин смотрит в окно, потом на часы. Почти восемь. В такую-то рань и сразу готовить? Может ему прикупить фартук, да на публике подарить. Вот потеха будет! Только где найти размер на эту тушу, тот еще вопрос. Подобная небольшая шутка в сторону Володи немного приподнимает настроение. Голова побаливает, но терпимо: все же вино он не мешал с пивом и водкой, да и пил ещё по-божески. Спустив ноги с дивана, Сергей подмечает, что его раздели. Подтяжек и пиджака точно лишили. Ну, хоть не до белья, но подобная тенденция в этом доме начинает беспокоить. Можно позлить этой темой Маяковского, а лучше отчитать. Мол, чего это он раздевает чужих, да тем более мужиков, не порядок. Поднявшись с дивана, поправляет спадающие брюки. Схуднул знатно, а штаны так и не сменил. Надо будет заняться на этой неделе сменой одежонки. Напишет что-нибудь в газету. Хоть тот же памфлет да получит рублей пять. Уже можно штаны на них справить, исподнее, да носочки. Потягиваясь, направляется на кухню, позевывая лениво. — Доброе утро, хозяюшка, — усмехается Сергей, опираясь о дверной проем кухни. — Какой вы прилежный, с самого утра готовите, — складывает руки на груди, косо посматривает на Маяковского, что хмуро помешивает макароны и курит, стряхивая пепел в раковину рядом. Под глазами у него залегли синяки. Он недовольно сопит и не глядит на Сергея вовсе. Полностью уйдя в себя, Маяковский изжевывает фильтр сигареты. Горечь невозможная, разъедающая легкие и корень языка, заставляет отплюнуться. Отбрасывает в раковину окурок, хмурится, кожа собирается в уголках губ, у переносицы. На щеке проступают следы от царапин. — Володь, чего это с вами? Лицо бледнее, чем у покойного. А с щекой-то что? М-да, а еще на меня говорили ересь. — А вы, забулдыга, чего радостный такой? Расольчика не надо? — с полуухмылкой огрызается Володя, но поумерив свою злобу и на Бриков, и на так не вовремя вставившего свои пять копеек Есенина, откладывает лопатку, делая огонь тише. Провались все пропадом. Закладывает в рот очередную сигаретку, поджигает, мрачным взглядом гипнотизируя сковороду. Сергей подходит ближе, отвлекает Маяковского от всех дел, откладывает лопатку с громким стуком на стол. Безапелляционно, громко, ставит точку лопаткой о стол и тянет Володю за собой. Пусть дела немного обождут. Маяковский даже спорить не стал. Усадив Володю на табуретку, дабы не тянуться и не задирать голову вверх, пытаясь что-то рассмотреть, он касается его лица руками, поворачивает к себе исцарапанной стороной. Склоняется ниже, рассматривая розовенькие следы. Кожа совсем нежная и еще очень чувствительная. В детстве-то Есенин много ран у себя повидал, и что-то да смыслил во врачевании. Царапины вышли неглубокими, но довольно-таки длинными. Может и отек был, но следы не свежие, сложно определить, что было. Сергей в счастливом неведении лишь предполагает, что сердобольный с кошкой что-то не поделил. Черт пойми, откуда она у него, но вдруг завел от скуки? Собак же домой таскал. Весь Ленинград гудел о его Щене, который своим добродушием отпугивал людей. Кажется, отравили его какие-то сволочи. — Хватит вам уже дымить, Маяковский. Вы зеленеете на глазах от табака. — грозится Сергей, вытаскивает у него изо рта папироску, затягивается и выбрасывает в раковину. Маяковский, словно не слыша претензий только потерянно смотрит на руки. — Следовало сразу обработать царапины. Меня, значит, лечили, а о себе позабыли? Играйте в следующий раз с кошкой своей осторожнее. Сергей осторожно касается ранки пальцем, незадачливо хмыкает и отстраняется, недовольно упирая руки в бока. Тихий постук ногой и очередное «м-да» с его стороны в буквальном смысле осуждают Маяковского в опрометчивом поступке. Но врачевать уже поздно. Почти зажило. — Я её оскорбить попытался в гневе, вот она и… Погорячилась, — отвечает Володя, не понимая, о ком говорит Есенин. Да и не шибко желая понять: все мысли у него направлены в дом Бриков и сейчас, смешливые замечания Сережи воспринимаются всерьез. Скренив голову на бок, он горько хмыкает: — Я во всем виноват. Нет, все мой язык проклятущий, она не со зла это, я знаю. Только я её очень сильно обидел. Она ни на одно моё письмо не ответила. Ни единой строчки, даже короткой, да что же это делается! Володя роняет голову на руки, жалко сгибаясь. Есенину сказать нечего. Никто бы не стал терпеть подобного столько, сколько терпел Маяковский. Как вообще он набрался смелости, чтобы пойти против своей любимой? При первых встречах в доме Бриков, у Сергея сложилось ложное представление о даме, которая стала богиней для Маяковского. Столь утонченная и прелестная, она оказывала радушие на вечерах и с радостью болтала о том о сём, завлекая красноречием и образованностью. При Лиличке они с Володей все так же успевали пару раз покусать друг друга за лирический бок, хотя она быстро пресекла любые остроумные ответы Маяковского. По одному её слову тот умолкал. — Ей, может, сейчас всех плоше, может она Оське на плече плачется, а я ее письмами мучаю. Хоть одну бы строчку, и я бы снова был с ней. На порог меня не пустят теперь. Я и без дома, и без семьи остался. Даже матушка отписалась, что я не прав. Я ей тоже написал, признал вину. Совета спросил. А знаете, что она? Сказала, что я не прав, но я это и так знаю, я вины с себя в этом не сниму никогда. Она снова мягко попросила оставить Бриков. Никогда она не одобряла эти отношения. Даже в более близком знакомстве с Лилей отказала. Но Лиличка тогда не расстроилась. Она умная женщина. Великая. Я таких ведь никогда не встречал. Маяковский всем нутром трепещет. Есенин только горько губы кривит жалостливо. Он знает, что Володя невероятно боялся Лили. Она могла ему выговор сделать, и он был кончен. Лиля долго держала его на расстоянии. Но у Маяковского выдержка была железной. Она очень увлекалась его стихами, и вообще он казался совершенно необычным человеком. Однако Володя, как не посмотри, совершенно был не для неё человек; она его очень переделала. Сергей брал на себя право сравнивать Маяковского во времена революций и теперешнего: поутих, посдержался, поуменьшился, но так и не постарел. Из литературных салонов часто перетекали в массы слушки о столь необычных отношениях этого трио. Сергей старался в подробности не вникать. Сор из избы нечего выносить. На него тоже падал осуждающий глас народа. Есенин знал кое-кого из тех, кто был вокруг Лили Юрьевны, и все же — не для неё это были люди, не по её масштабу, хоть ею очень увлекались. Он не смог бы сказать, что Лиля красива, но было в ней что-то совершенно необычное, необыкновенное. И цвет кожи, и волос — она, конечно, необычайного изящества женщина. Сейчас же он решает помалкивать, но лично думает, что она кроме Оси никого не любит. А Ося человек, который может заниматься сегодня повторами, завтра — искусством любви, послезавтра — устройством необычайно рационального каталога спекулянтов для Чека. О нём кто-то сказал Володе в начале апреля семнадцатого года: «Вот человек без малейшей сентиментальности». Лезть в это Сергей не собирается. Как говорится, каждому свое. Но сейчас ему отчего-то было обидно за этого здоровяка. Посвятить жизнь человеку и быть отвергнутым жестоким способом. — Вот вас, Есенин, женщины берут в плен, как пираты в открытом море. Перекидывают мостик, и берут на абордаж. А я в плен больше сдаваться не умею. Наверное, потому что раз сдался и не в силах теперь выбраться из этого рабства. Права была Лиленька, когда говорила, что я это «очень пресно», в меня невозможно влюбиться. Я как кучер правлю стихами. Маяковский судорожно выдыхает, словно опомнившись, подскакивает с табуретки и подходит к лапше с мясом, чтобы помешать её. Собственные мысли удушают, губы прыгают в неясном бреде. Володя с ума сходит, не зная, как подступиться к своей любви, как поступиться принципами и как унять эту тупую боль в груди? Он не понимает, как описать то, что его мучит; это что-то, похожее на чувство, словно его пытаются задушить, хотя не было ни единого следа чужих рук на шее, а причина в том, что он, по сути, никому и даром не сдался. Ходит и даже дышит, неся в себе груз свинцовой тяжести. Чувствует, как внутри, будто пизанская башня рушится по частям, а он даже сделать-то ничего не может. Если даже попытаться что-то сделать, то жалкое зрелище выходит, а он пытается, пытается и пытается. Но дело в том, что Володя только напрасно расходует и без того маленький запас моральных сил. Душевная боль переходит в физическую. А то, что раньше приносило радость, теперь либо перестаёт быть действенно, либо вовсе исчезает. Устало откладывая лопатку, он берется сокрушенно за голову. Все из рук валится, и так не хочется, чтоб его таким видел Сергей. Потому Маяковский выдавливает деланную улыбку, все вроде относительно хорошо: наводит на кухне необдуманно порядок, готовит и желает закурить, но за неделю у него ушло не менее 10 пачек сигарет и сейчас его просто мутит от запаха табака. — Ха-а, знаете, не ожидал вас встретить так скоро. Я пришел по приглашению вашему давнему. Надеюсь не помешал, — Сергей натягивает улыбку на лицо, разряжая тишину. Тяжко выдыхая, Маяковский достает из сковородки мясо, дует и сует его Есенину в рот с сухим вопросом: — Готово? — получив утвердительный кивок, начинает накрывать на стол. — По правде сказать, я рад, что вы здесь, даже пьяный. Я тут недели две уж бытую и мне просто дурно от этих стен в одиночку. Он приоткрывает форточку, щупает карманы в поисках сигарет и тут же, зло фыркнув, ставит чайник на газовую плиту. — Я не столько и пил вчера. Но каким-то образом все же пришел сюда. Скорее всего, по памяти. Знал бы, что вы тут, не стал тревожить, — Есенин подпирает щеку рукой, посматривает то в окно, то на хлопочущего по домашним делам Володю. Он находится в этом месте второй раз, и из них, только сейчас в здравом уме. Трезвый, он забавляется, наблюдая за такой хозяюшкой. Уж кто бы мог подумать, что столь грозный человек, которого сравнивают с добротным шкафом, готовит завтраки, следит щепетильно за чистотой, и гостя в ней же содержит. Хотя, учитывая обстоятельства их встречи, смеху было мало. Улыбка уходит с лица Сергея. На Маяковского было жалко смотреть. Он переводит взгляд на окно. Старые деревянные рамы, недавно крашеные побелкой, а за ними зима. Сугробы, полосы трамвайных путей и расчищенная кладка дорог. Конечно, было бы лучше, если б люди прекратили сновать туда-сюда, спеша на работу, и оставили снежные дорожки не тронутыми, но и в этом было что-то пошло-прекрасное. Эта городская суета, что утихает только по наступлению темноты, громкие разговоры и шум проезжающих машин. Да, возможно, это можно было назвать жизнью города, его речью и шумным дыханием. Маяковский этот язык понимает, говорит на нем, пишет. Есенин не понимает красот запыленного города. Признавался и говорил не раз, что глушь деревень ему нравится больше. Однако Мариенгоф всегда поднимал эту любовь на смех. Есенин злился на него, огрызался, но внутри чувствовал, что Анатолий прав. Он лукавит о безоговорочной любви к деревне. И если и любит ее, то только в отдалении. А сам бесконечно привязан и к городу, и к городской жизни, и к городской панели, исшарканной и заплеванной. За четыре года, которые Анатоль прожил с Сергеем вместе, всего один раз тот выбирался в свое Константиново. Собирался прожить там недельки полторы, а прискакал через три дня обратно, отплевывался, отбрыкивался и рассказывал, смеясь, как на другой же день поутру не знал, куда там себя девать от зелёной тоски. Володя ставит тарелки с горячим на стол, нарезает хлеб, раскладывает вилки и жестом отвлекает Сергея от размышлений, указывая на еду. — Прошу, может, для завтрака ещё и рано, но у меня со вчерашнего утра крошки во рту не было. Негоже это, — успокоившись, включает дружелюбие Володя. Садится на место, подпирает голову рукой. Глаза слипаются, он откровенно издевается над собственным организмом, не давая ему ночами отдыха и в веретенице дней забывая о еде. Тарелку опустошает быстро, глотает ложку за ложкой, не жуя, и после убирает грязную посуду в раковину. — Угадай, кто моет посуду, — насмешливо подмигивает Есенину. Намёк прозрачен, а потому, налив себе чая, Володя бредет в комнату с кружкой в руке. — Для лиса вы слишком крупны, Володь, но хитро-хитро, — смеется Есенин, над уходящим Маяковским. Ладно, сам помоет, все же он тут живет на безвозвратной основе. Лениво посмотрев на полную тарелку, берет ложку неторопливо. С зала слышится возня, скрип и щелчок затвора — Маяковский складывает диван. Провались пропадом это его чистоплюйство. Володя сосредоточенно снимает простынь, убирает подушки, одеяло, включает радио и, усаживаясь на диван, затихает, слушает новости сегодняшнего дня. То ли советская политика столь прямолинейна, то ли в стране и впрямь плохого не случается, но стоит только включить новости, как из каждого утюга сочится позитив. Произошло признание СССР Японией. Японские войска вышли за пределы Дальнего Востока, а значит, ничего больше советским гражданам не угрожает. Позевывая, Володя лениво потягивает чай, пока не засыпает с кружкой, зажатой в руке и поставленной на колено. Голова безвольно склоняется на грудь. Пора бы уже решить вопрос с положением для сна в этой квартире. Володя не желает укладываться вместе с Есениным. Выгонять же его считает делом недостойным и грубым. Сам же пригласил, а теперь под любым предлогом выгонять? Ну уж нет, лучше сам покинет квартиру, у Есенина, судя по его пьяным ночам, и так проблем по горло. Ему нужен дом не меньше самого Маяковского. Тем более что нахождение балалаечника рядом вполне сносно. Сергей отвлекает от житейских проблем. Что же теперь, его из-за крайней степени смущения на улицу выдворять? Тоже идея! Нет, так просто Есенина он выгонять не станет. Пусть побудет пока, разделит с ним горечь и боль одиночества. А пока, уставший, с синяками под глазами от бессонных ночей, Володя преспокойно сопит на диване, видя во сне Лиличку, в ее любимом сером платье и горы. Величественные горы Багдати. Сергей находит Маяковского уже мирно похрапывающим. Сегодня тому было не до сна, да и диван был занят. Странный человек. Сам не лег, зато его перетащил. Ну ладно, коль устал, то пусть поспит пару часов, а после можно и вытянуть его на небольшую прогулку. Дома Сергей не рискнет появляться ближайшую неделю. Зайти бы на бывшую квартиру Айседоры, там что-то осталось из его вещей. Совсем крохи, но хватит на неделю. Белье будет, а большего в четырех стенах не требуется. Или все же на квартиру Зои? Там вещи лучше. Если куда в свет выйти придется, то нужно будет что-то большее, чем белье. Стоя рядышком со спящим и раздумывая над тем, как бы забрать кружку, Есенин рассматривает Владимира в спокойной близости. Помимо огромного роста, Маяковский очень мускулист и широкоплеч. Волосы, которые он то состригает наголо, то отращивает до такой степени, что они не слушаются уже ни гребенки, ни щетки и упрямо таращатся в беспорядке, едва закрывают ушную раковину. Тонкие брови лежат над самыми глазами, придавая им злобный оттенок. Нижняя челюсть плотоядно выдается вперед, даже у спящего. Раньше Маяковский сознательно совершенствовал топорность своих жестов, громоздкость походки, презрительность и сухость складок у губ. К этому выражению недружелюбности он любил прибавлять надменные, колкие вспышки глаз, и это проявлялось особенно сильно, когда он, с самодовольным видом, подымался на эстраду для чтения своих стихов или для произнесения речей, всегда настолько вызывающих, что они непременно сопровождались шумными протестами и восторженными возгласами публики. А теперь, кажется, эта грубость приросла к нему как ракушки к борту корабля, да так и осталась тянуть его куда-то назад от людей. Руки неспешно тянутся к кружке. Придерживая ее за края, пытаются разжать пальцы и высвободить. Главное не разбудить, поэтому Сергей крайне осторожен. Получается забрать кружку не сразу. И как, даже во сне, Володя может так крепко что-то держать? А если бы это был человек, то придушил бы его? Володя в ответ всхрапывает, вытягивает губы, но не просыпается. И за что только его любили бабы? На сцене громкий, как гудок паровоза, а дома тихий, молчаливый, смущается чего-то. Это совсем расходится с его обычным образом, да и такими габаритами. Хотя, женщины любят людей мягких. Не в душе, так на вид. Есенин оставляет кружку на столе и оглядывается по сторонам. Аскетизм комнаты, конечно, в духе Маяковского, только чем пока заняться? Сергей тихо прокрадывается к столу, где лежит достаточно широкий ватман. Такой, который размещают в стеклах магазина. Здесь еще ничего не нарисовано. Только на маленьких тетрадных листах что-то начиркано. Есенин берёт один из пустых листочков, перо. Мостится на краешке стола, набирает чернил и начинает что-то чиркать. Вскоре, на бумажке проявляется карикатурное лицо Маяковского. Брови представляли собой две стрелки с поездных путей. Вместо глаз — фары, его любимых трамваев. А нос и вовсе водосточная труба, переходящая в лужу-рот. Довольный своим художеством, Есенин ставит жирную роспись и крадется рыскать дальше. Взгляд Сергея падает на шифоньеры, подходит к ним и тихонько отворяет дверцы. В одном обнаруживается немного одежды на вешалках. Постельное белье, полотенчики и какое-то чистое исподнее, тоже немного. С такой прибылью от реклам и стихов, Володя мог бы и побольше сюда накупить. Может и правда очень редко бывал в этой квартирке. Все так аккуратно, по-женски сложено по полочкам. Примечает и желтую блузу, которая раньше взрывала всю Россию своим провокационным видом. На ней же и полосатая лента, которую Володя завязывал как бант. Чудак, футурья самая настоящая. Сергей касается грубого рукава блузенки; она уже поистерлась на рукавах, пропахла табаком и чернилами. Возможно, будет исторической вещью в будущем, но лучше бы сгинула, как память о провокационных, но не самых талантливых временах. Лучше облака в штанах, Володя в ней ничего не написал. Прикрыв дверцу, он исследует соседний шкаф. Книги. Много классических книг! И это то самое сокровище у Маяковского? Врал плут в своем манифесте! Насочинял с товарищами всякой дряни, да общество позлил. Типичный Маяковский! Есенин проходится глазами по полкам. Книга с кожаным корешком, что первая попадается на глаза, быстро оказывается в руках. Он закрывает шкаф, примощается у ног Маяковского, принимаясь за книгу, наконец-то позволяет себе расслабиться. Как лестно и необычно. Сказки его любимого поэта — Пушкина. Он писал всегда чем-то помимо слов. Получалось настолько хорошо, что неначитанные люди не могли разглядеть его, а те, кто и мог, не понимали его полностью, оставляя свое неведение в простом интересе. Помнится, Маяковский года два назад спорил с критиками, что Пушкина он любит, только не плесневелым памятником, а человеком. Даже готов был устроить стихотворную дуэль, грозясь, что именно он, Маяковский, знает Пушкина лучше, чем любой критик. Так, к сожалению, и вышло. Володя просыпается только к обеду, не совсем выспавшийся, но затекшее тело требует сменить позу, а ещё лучше встать, пока кости не начало ломить. Тяжело вздыхая, он потягивается, зевает и оглядывается на спинку дивана в поисках Есенина. Тот, сидящий рядом с книгой, таит в себе странное очарование. Кукольный, милый мужчинка, который, когда не пил, был совсем фарфоровым изваянием. Да ещё увлеченно что-то читает. Судя по всему, книга из его шкафа. Сергей тихо перелистывает страницы, шевелит губами ступая глазами по тексту. Маяковскому такое по душе, а как иначе, когда он сам с детства дружит с классикой. В пять лет он уже знал наизусть стихи Некрасова и декламировал их в квартире тетушки Анны. Когда вырос, отец — Владимир Константинович, — стал устраивать вечера дома чаще. Тогдашний школяр Володя читал уже отрывки из Гоголя и Сервантеса наизусть. Гости аплодировали, сестры смеялись и хвалили младшего брата. Он сутками мог сидеть за книгами или альбомами и читать, а потом зарисовывать образы. Расположившись на ковре, подле родительского дивана, он молча шевелил губами, погружаясь в книгу. А теперь на ковре сидит и Есенин, утонув в книге и не обращает внимание на шевеление на диване. — Сергей Саныч, тут так-то два кресла ещё есть, — сонно бурчит Володя, щурясь, — и диван я не весь занял, а вы всё равно на полу. Пришёл — вы на полу, заснул — вы на полу. Благо ещё лёгкий, но таскать я вас больше не буду. Будете потом с пола себя по косточкам собирать, — он берет Сергея за локоток, отвлекая от книги, усаживает рядышком с собой, потягивается снова и, сонно зевая, утыкается ему в плечо лбом. Шея болезненно хрустит. Есенин спокойно кладет руку на макушку Володи, медленно перебирает пряди, но от книги не отвлекается. Только сопит недовольно. Часто дома так к плечу прислонялась Зиночка, когда не хотела отвлекать его от работы, но побыть рядом хотелось. Сергей неспешно накручивает на пальцы черные прядки, а буквы скачут словом в жизнь. «Слыхал я истину, бывало: Хоть лоб широк, да мозгу мало!» — он посмеивается и наконец-то обращает внимание на Владимира. Книжка с рук уходит на колени. — Никогда не думал, что скажу такое, — сонно бурчит Маяковский выходя из мыслей в насущную тему, — но вы в этом доме даже к месту. Вы здесь как будто должны быть всегда. Странно, я к этому дому прижился не сразу. Кажется, до сих пор тут чужой. Долго обставлял квартиру и даже сейчас не стал чувствовать тут себя более уютно. Может, надо чуть больше времени? Может просто ко всему привыкаешь со временем? — он отстраняется от Сергея, окончательно просыпается, встает, смотрит на настенные часы и выключает трескучее радио. Прислушивается к чувствам: вроде, после сна попустило немного, даже дышится легче, груз на сердце поуменьшился, но это, скорее, сильнее пугает. Как он может чувствовать облегчение? Однако, утыкаясь в рубашку Есенина пахнущую хозяйственным мылом и порошком ему вдруг думается, что все равно, что там творится у Бриков. Только болезненно ноющее сердце напоминает о том, что он виноват, но только в чем? В чувствах ли? Ну, признался он ей в любви вновь, да разве виноват, что любит? Нет. Да разве в том его вина, что он полюбил её всем сердцем? Нет, не получится в это поверить. Володя никогда не втемяшет себе это в голову. Да, его любовь, это сильнейшая зависимость, болезнь, но разве он, её носитель не может заразить ею других? Может, если бы каждый любил хоть вполовину как он, и сердец разбитых не было бы? Все возможно, но почему-то Маяковский точно верит, что полюби его кто-нибудь так же как он, и может на одного счастливого поэта стало бы больше. — Полпервого дня, всего ничего… — оглядывается он на Серёжку, щурится, присматриваясь к книжке, которую тот почитывал. — Пушкин чтоль? Все хотел эти книги выкинуть, да времени не хватило, — смутившись, морщится он. Предлагая в манифесте сбросить устаревших писак с корабля времени, Маяковский, конечно, лукавил. Всех их перечел и сохранил драгоценные фолианты у себя. Вдруг их манифестом слишком вдохновятся? Вся «Пощечина общественному вкусу» была скандальным гротеском, что, конечно, не стала бы реальностью, но была хорошей рекламой раннего футуризма. Однако классическую литературу Володя все равно прячет. Сначала томики хоронились под диваном у Бриков, а потом, он очень долго и осторожно переносил их сюда в специально купленный шкаф. Семье говорил, что в библиотеку снес. А сам, составлял, протирал, берёг и перечитывал, чтоб фразировать и сочинять поэмы через мысли Пушкина, Лермонтова. — Выкидывать классику, значит выкинуть себя, — выпаливает Сеня и возвращается к чтению. — А меня не выкинуть! Я еще через всех вас перешагну! — огрызается Маяковский весело. — Перешагнёте, как же. Ляжете в литературе бревном, и многие о вас споткнутся, — парирует Есенин. Появляется потаенное желание подзатыльник дать Маяковскому. Но дотянется ли, чтоб вышло хорошенько? Не наступит того дня, когда он будет страшиться этого громилу. Ведь высоченному Пастернаку смог врезать кулаком в ненавистную его харю. Володя и сам видел, как Есенин бил того в подворотне кафе «Бродячая собака», хоть и боялся его все годы, и ненавидел как поэта. Маяковский потирает глаза, подходит к столу, где замечает листик с набросками Есенина. С бумаги на него таращится его собственное футуристическое, кривенькое — от неумелости — лицо. Он моментально впадает в какую-то задумчивость, и сбоку слышится смешок, что Сергей усердно пытается скрыть в кашле. — Балалаечник, да вы не только художник, вы ещё и наглец! — едва удерживаясь от смеха, качает головой Маяковский, уже планируя отомстить. Да он такой портрет ему напишет! Карикатуру! И в ЛЕФе повесит! Знать будет, что так делать нельзя. Он кладёт листок на стол, в аккурат у своих набросков. Как бы ни была глупа карикатура, а всё-таки ему по нраву. Володя ещё обязательно нарисует в ответ что-нибудь этакое, а пока, наблюдая, как Сергей утыкается в Пушкина, размякает ненадолго. Однако тот долго сдерживать себя не может, тихо смеется в руку, дабы соблюсти хоть какой-то этикет и уважение к хозяину, и закрывает книжку. — Хотите, подарю вам его? — осторожно, улыбчиво интересуется Маяковский, кивая на Пушкина, и поправляет волосы. — Хоть весь шкаф отдам, читайте сутками-с на здоровье! — восклицает он, чем вызывает улыбку на лице Сергея. Тот поднимается, направляясь к шкафу. — Ох, как же вы щедры. Тогда я приму их все, но пусть они будут храниться тут. Ведь ничего страшного, что пара моих книжек останется в вашей библиотеке, так ведь? — он ставит книжку на место, еще раз проходится по корешкам глазами с лукавой улыбкой. Да, Сергей доволен, неимоверно доволен, что получит еще парочку экземпляров чудесного чтива. Закрывает шкаф и, зевая, смотрит в окно на чистую светлую улицу. Маяковский перехватывает его взгляд, косится на витражное окно. Снег хлопьями белыми валит, налипая на створки, красота. — Сергей Саныч, давайте выйдем, прогуляемся? До столовой хоть дойдём. Я обещал вас кружкой чая угостить, — не отрывая взгляда от снега, интересуется Володя прищуриваясь. — Да-да, я как раз хотел вам тогда предложить прогулку. Раз уж я здесь, то будет опрометчиво просидеть весь день дома за книгой. — На долго вы здесь-с? — Посмотрим-с, может на недельку, может больше. А может прямо сейчас уйду — подзюживает Есенин. — Можете и сейчас, но я соскучился по беседам. Уважьте лучшего поэта разговором. — А лучший-то где? — Лучший? Да прямо перед вами — не уступает Володя. Есенин только смеется, да кивает. Получив согласие Маяковский, идет в ванную. Умывается, берет бритву и, напенивая душистое лимонное мыло, быстро наносит на лицо. Старательно сбривает темнеющую щетину, затем тянется за зубной щёткой и порошком. Чистит зубы, отмечая, что пора бы купить и Серёже щётку. Возвращается в залу, к шкафу, снимает с себя домашнюю футболку, достает темно-коричневый свитер. Снимает штаны, оставаясь в широких белых семейниках. Берет брюки, оглядывается на Сережу. — Не замерзнете в одной рубахе-то? Может вам свитер какой дать, а ещё лучше сопроводить вас за ним отгоняя от кабаков и эскорт домов, — зубоскалит Володя. — Володь, ваши вещи для меня, как бы сказать… я в них просто потеряюсь. А домой… ну можно туда зайти и переодеться. Думается мне, — Сережа же собранно цепляет подтяжки к штанам, надевает пиджак. Смотрится в зеркало, поправляет накрахмаленный ворот и косится с интересом на Володю. Обычный мужичонка с пузом и в заводском белье. Весь Ленинград носит трусы от «Матрешки». Как шутили советяне, «советская женщина никогда не смотрит на форму белья, она заглядывает в суть подбельевую». Сергей припоминает, как ругался с Зиной, обвиняя ее в том, что она польстилась на Мейерхольда по известным ему причинам и как это оскорбительно, для такой женщины. Ей точно стыдно. Наверняка, она сейчас в их квартире, ожидает Сергея, и стоит тому появиться, как начнется слезное воссоединение. Этого не хочется, по крайней мере не сейчас, и не на глазах у Маяковского. С другой стороны, он трезв, а значит, в его силах вырулить ситуацию и никого не обидеть. Решение все же Есенин принимает. Пойдет в квартирку за вещами, а там, будь что будет.