Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Поразительно. Не пощадившее их время сделавшее так рано старыми и уставшими от жизни, не стёрло какого-то мальчишеского максимализма, задора и улыбки. Всё ещё хочется чего-то детского, словно в отместку за то, что это отобрали у них — войны, революция и постоянная борьба с собой, голодом и нищетой. Они ведь оба из глубинки, дети, переехавшие в столицу по разным причинам и оставшиеся здесь жить, так и не обретя какого-то покоя. Одевшись прилично, Володя подцепляет и приличную трость: чтоб уж совсем официальным быть. Трость эта, простая, но очень крепкая, осталась со съемок фильма «Не для денег родившийся». Маяковский еще тогда, в образе Ивана Нова, щеголял с ней в кадре, прокручивая франтом ее в пальцах. Да так примелькалась она ему, что была оставлена сначала в доме у Бриков, а потом, в качестве «экономии места», передарена, а точнее, перенесена сюда. Щеголевато поглядывая из-под козырька картуза на Сергея, Володя подмечает перемены в нем. Есенин собирается быстро, глаза светятся в желании выйти на улицу. Восхитительный человек, который может радоваться таким простым вещам, да ещё и в одиночку, хотя глазами всё равно ищет людей, чтоб не чувствовать себя совсем отчужденным. Вероятно, кто живёт одиноко, все же тоскует порой по общественности. В череде перемен погоды, времени суток, поэтических дел и тому подобных неурядиц мечтает просто увидеть хоть чью-то руку, на которую можно опереться. С таким чувством долго не протянуть, если нет окна с видом на улицу. Будь человек и вовсе конченный, ничего не ждущий от жизни, но стоит ему просто так, от усталости, подойди к подоконнику, рассеянно шаря глазами меж пешеходами и небом, и от нежелания глядеть вниз слегка откинуть голову, как непременно его властно притянет усердие трудяг-коммунистов, вереница автомобилей, уличный шум, а вместе с этим, в конце концов, и весь будничный и слитный удел человеческий. Наблюдая, как Сергей спускается по лестницам, добавляя шаг и норовя быстрее оказаться на улице под снегопадом, Володя неловко трется позади, ощущая себя совсем уж маленьким человеком. Он сам для себя мал и одинок не оттого, что не любим, не признан, а оттого что у него нет друга. Его печатают, читают, слушают так, что залы ломятся. Не счесть людей, преданных ему, любивших его. Но всё это — капля в море для человека, у которого «ненасытный вор в душе», которому нужно, чтобы читали те, кто не читает, чтобы пришёл тот, кто не пришёл, чтобы любила та, которая, казалось ему, не любит. Стоило кому-то повернуться спиной, отвлечься на свои мысли, и он вновь кажется себе всеми покинутым. — Ох, Володя!.. Владимир Владимирович! — окликает его старушка, и светлая головка ускользает из поля зрения, скрываясь за железной дверью. Грустно выдыхая, Володя оборачивается с кислой миной на старушку. Мамзелькина, словно ничего не подмечая, только платок сухонькой ручкой оправляет и продолжает. — Что это вы Есенина в своем доме прописали? Али не враги теперь? — Мы с ним готовим новый переворот для литературы. Так что мне нужны его знания как прямейшего деятеля культуры и бывшего имажиниста. А что? — осторожно интересуется Володя, нервно поджимая губы. — Я все к тому, Володенька, как бы он вас спаивать не начал. Сам пропащий по вольности, так ещё и вас за собой потянет. Сынка моего утянул и вас так же. В омут с головой. — Мне его омут по колено, — отвечает Маяковский слишком резко и громко, стукая для уверенности тростью, и направляется решительно на выход. — Вы ведь с ним как две капли воды. — Что? — остановившись у двери, оборачивается на старуху. — В нем похабством и бранью вы кричите, — отвечает старушка и возвращается к газете. — упадническое направление искусства и народных нравов… восемь букв, — зачитывает из кроссворда вопрос. — Декаданс, — отвечает Володя и направляется прочь. Открывает парадную дверь, выходит на улицу жмурясь от солнца. — Сергей? Он вертит головой в поисках Есенина, ставит из рук козырёк к козырьку. По загривку Есенина пробегает небольшой холодок от оклика. Хочется спрятаться в шарф с головой. Быстрыми шагами прокладывая вереницу следов на свежем снегу, он прячется от глаз Маяковского. Всё думает, как бы ему сделать это не слишком заметно. Вот, тот проходит к дереву, потом к скамье за сугробами, а после возвращается к подъезду, задумчиво хмыкая. Сергей рискует, и рискует сильно, но пакостить хочется больше. Он подкрадывается к Маяковскому со спины, со стороны сугробов у дверей, и кидает в спину увесистый снежок. Снег разлетается по ткани пальто в разные стороны, оставляя след во всю спину, Есенин громко отряхивает руки, смеясь, и наконец-то появляется из-за своего укрытия. Володя от прилетевшего снежка в спину делает тяжёлый шаг вперед. Довольный собой, Сергей подходит ближе, но все же трусливо остается в паре шагов. Он поднимает голову вверх, читая это недовольство на лице. Маяковский оборачивается, выискивая взглядом кучерявого проказника, на проказу отвечая недобрым взглядом, в котором читается: «Подлец! Каков подлец!». — Ох, Володь, да вы весь в снегу, кто же это вас… так? — деланно удивляется Есенин, отряхивая руки от снега и влаги. Володя только зубами скрипит, сдерживая душевные порывы ухватиться за тоненькую шейку. Он-то его в снег головой воткнет, и пусть делает что хочет, брыкайся — не брыкайся, а силенок вынырнуть не хватит. Глазами рыская в поисках сугроба, чтоб зашвырнуть в него провинившегося Сергея, Володя идёт следом вдоль двора. — Ну Есенин! — фыркает, не найдя близь достойной кучи, зачерпывает снега, и запускает снежок в Есенина. Мажет, попадая в дерево. Не удовлетворившись, бурчит «я запомнил», и прибавляет шаг, чтобы нагнать его. Как малый ребёнок, не иначе, только Маяковский не Колька , с ним нянчиться не станет. На выходе со двора Володя примечает нужную гору снега, подбегает к Есенину, отбрасывает трость, хватает поперек живота, и легко оторвав от земли, бросает в снег у детской площадки. Тот с тихим коротким вскриком летит вниз, падая на живот. Снежинки забираются за воротник, он то ли кричит, то ли хохочет от холода. Перевернувшись, приподнимается на локтях, тянет руку к Володе. — Ладно-ладно, мир? — улыбается Сергей. Володя по-простецки хватает его за руку, и тот сильнее вцепляется в его запястье и, извернувшись, валит в сугроб рядом с собой. Ещё и снегом лицо присыпает. — Так тебе, футурья! Так! — хохочет он, пока Маяковский отплевываясь от снега, пытается защититься руками. — Балалаечник! — рычит Володя и кидает в него снегом, что облепляет лицо, попадает в рот. Есенин кашляет и только бьет ладонью по штанам Маяковского. — Подлец! — шипя, он утирает рот рукавом. Володя только посмеивается, поднимается, отряхивает снег с одежды и помогает подняться Сереже. Нахлобучивает на взмокшие запорошенные кудри свой картуз и хохочет звонко. — Сам виноват, имажинистик камерный, — отряхивает его Володя, убирая снег с плеч, и поднимает трость. Уши у обоих красные, щеки горят от снега. Есенин еще и голубым глазом сверкает из-под козырька, словно к носу примеряется, но не бьет. Достойно, с мальчишеским уважением руку протягивает, признает ничью. Маяковский пожимает. Товарищество венчает эту маленькую схватку. Не отказываясь в этот раз от картуза, быстрым шагом Сергей идет в сторону тропинки. Надо добраться до моста, где он прилег отдохнуть неделями ранее, перейти шумные дороги, поплутать по закоулкам домов, прежде чем попасть домой. Это будет длинноватая прогулка, но снова его не затащишь в этот душный трамвай. Он точно сойдет на следующей остановке, все равно пойдет пешком, совершенно не обращая внимания на недовольство Володи. Да, сложно идти шаг в шаг с таким высоким человеком. Один шаг Маяковского равняется двум его, но, как и в тот раз, Сергей не будет спешить. — Один шаг Маяковщины — два шага есениновщины, — подмечает эту деталь и Маяковский, постукивая тростью. — Вот так мы, паровозы, вас на ногах и тащим. Всю природу вперед тянем к индустриализации. — И что же? Природе от этого лучше становится? — А что б ей лучше не было? Мы вон, комбайны строим, трактора, чтоб вспахивать землю, удобрять. Все лучше, чем лошади и природе, и людям. — Если б вы только тракторами, да паровозами были, вас бы не критиковали. Вы еще и танки, и бомбы, и трубы заводов, — упрямится Есенин, — вы, небось, и войны-то не видели. — А вы видели? — А как же? Я санитаром был! — А я водителем. Замолкают. Когда-то каждый всеми силами старался избежать прямого участия в войне по своим причинам. Маяковский какие только действия не предпринимал, чтоб не идти служить в российскую армию. Революцией был занят. Прокламации носил, Маркса под рубахой прятал. Какая уж тут война. Через минут десять тихого шага, в котором Володя успевает несколько раз покурить, виднеется мост, речка, никогда не скованная льдом и каменная насыпь, укрытая снегом. Как только Сергей в прошлый раз перевалился через заборчик и не в реку? Утонул бы. Может, оно бы и к лучшему. Есенин подходит к краю моста. Подушечками пальцев впивается в холодный, запорошенный снегом камень, смотрит куда-то за горизонт. Невысокие здания, голые деревья и холмики накрывает снежным одеялом, погружает в дрему, и шумный Ленинград замолкает. Каждый раз Сергей диву дается, как природа может так легко заснуть практически на четыре месяца, а после вновь расцвести и наполниться жизнью. Всегда он с надеждой ждет весну, веря, что это и его весна тоже. Слякоть под ногами, первая трава и цветы из-под снежного покрова. — Помнится мне, тут и состоялась наша встреча. И вот мы снова здесь, но уже в другой ситуации. Не правда ли, занятно? — Думаю, больше таких обстоятельств не случится, — недобро сверкает взглядом Володя, смотря на мостовую. Истоптанная, заплеванная усталая мостовая, — вы мне ценны, — бурчит он, немного помолчавши и помявшись, тянется к сигаретам. Закуривает. В словах должен был быть какой-то комплимент, но выходит стыдно, скомкано и глупо. Смущаясь собственной реакции, он морщится и смотрит вниз. В прошлый раз Маяковский и сам покалечил там Есенина. Вероятно, синяк, замеченный на плече того, был именно его рук дела. Неясное чувство вины за совершенное еще мучает, но исправить ситуацию уже нельзя. А говорить об этом и ссориться с Есениным, дело не благородное. Они направляются на Невский, к шумному центру города. И чем больше вокруг становится людей, что при виде двух поэтов вместе с удивлением смотрят им в след, тем больше Сергей шарахается, а через некоторое время окончательно отстраняется от Володи. Сталкиваться с кем-либо желания нет. Вдруг попадется кто-то из его окружения? Экий будет конфликт, куча вопросов к нему. Володя останавливается, узнает одного поэта из ЛЕФа. Третяков, видя рядом с Маяковским Есенина, смеется, даже кричит: — А, так вот ты, Володь, с кем нынче! — но женушка, увлеченная покупками трико для него, тут же дёргает мужа за ухо, направляя взгляд на трикотажные базарские вещи. Маяковский, машет рукой брату по творчеству, оглядывается на Есенина, но рядом того уже нет. И куда деётся эта мелочь кучерявая? — Есенин! — окликает он толпу громовым раскатом голоса. Тишина. Только люди заоборачивались. — Ну еб твою по голове. На перекрестке Сергей отходит слишком далеко, теряется из виду. Жизнь в Ленинграде течет несоизмеримо быстрее, чем в провинции. Люди движутся по узким тротуарам, спешат домой, всюду слышатся звонки трамваев и гудки машин. Потому он просто теряется среди гомона. А ведь если он бы был один, то вряд ли бы и потерялся. Почесав голову и вздохнув, он идёт вперед, спеша покинуть эту толпу, а после и найти Маяковского. Как вообще можно было его потерять? Или потерялся он сам? Нет, сейчас вёл по дороге Есенин, значит потерялся Володя. Хотя в голове не вяжется. Ну, нельзя было потерять двухметрового человека из виду. Может он завернул куда-то не туда? Небольшое волнение подкатывает к горлу. Сергей спешно осматривается вокруг, старается высмотреть его, но поток людей идёт быстрее дальше. Наступают на ноги, толкают плечами, ругаются на нерасторопливость. И Есенин отступает к газетному ларьку, вжимаясь в стену. — Маяковский! Едрить твою в дышло, — начиная громко, он стыдливо стихает на последнем слове. Смысл кричать, если его голос утеряется в толпе? По крайней мере его услышали все близ стоящие люди, даже обратили внимание. — Кхм. это же вы? Точно вы, Сергей Саныч! Здравствуете! Давно не виделись. Как на счет пропустить по одной? — окликает один из темнобородых мужчин в толпе. Стоит он в окружении товарищей и дрожащими грязными пальцами сыпет табак в трубку, приминая. Сергей с вопросом смотрит на него, не припоминая столь смуглого и грязного лица. — Доброго дня и вам — кривится Есенин в ответ, оглядывается, подходит к компании. Раз уж Маяковский потерян, можно и другим время уделить. — Да я тут… щенка потерял. Уже не так важно. — Неужто вы завели зверюшку? — изумляется чумазый, сует трубку товарищу, подходит ближе к Есенину. — Похвально. Ну так давайте найдем его и пойдем, отметим находку. Соглашайтесь-соглашайтесь, я угощаю в честь встречи. — Сергей Александрович никуда пойти не может. Он сегодня мой. — громыхает голос за спиной Сергея. Маяковский грозно стучит тростью, челюсть плотоядно выдвинута вперед, брови сошлись у переносицы, глаза сверкают недобрыми огнями. Тяжёлая рука опускается Есенину на плечо, оттягивает от компашки. — Извините товарищи, он занят важным поэтическим делом. Стоя грозной тенью позади Сергея, Маяковский рисуется огромной озлобленной горой, чей кулак может сплющить голову любому из пьяниц, если они вздумают что-то возразить. Едва ли не насильно повернув Есенина в другую сторону, он спешит прочь от толпы. Смотрит на него, явно недовольного, быстро перебирающего ногами, чтоб угнаться за широкими шагами Маяковского, и клонится к уху Серёжи. Опаляя горячим дыханием кожу интересуется мстительно: — Так значит, вы щенка потеряли? И как? Нашли? Маяковский отпускает его плечо, распрямляется, по лицу его видно, что он обижен подобной формой обращения, а потому идет молча, насупившись, покуривает сигаретку, скользит взглядом по рекламным плакатам в окнах магазинов. Столько знакомых — вышедших из-под пера ЛЕФа. Из-под его пера. Не сказать, что Володю обижает именно этот «щенок», нет. Его удручает, что этой формой с ним общается и Лиля. Его любовь, кажется, иногда специально его мучает. Сначала ему нравилось, когда Лиля, ласково так, называла его «Щеником», гладя по голове. Это была одна из форм именно её ласки, но теперь, и она ощущалась всё более унизительной. Когда же с уст Есенина соскакивает подобная фраза, Маяковский белеет и, кажется, очень пугается. Он снова ведом, его даже в дружбе ставят ниже. Может быть, он все так же одинок, но уже незряч в толпе глазастых? — Простите Владимир Владимирович. Я зря так про вас сказанул. Я просто не хотел говорить о вас, — подходя к дому, Есенин не выдерживает тишины и извиняется. Володя от обиды едва ли зубами не скрежещет, подходит к подъезду, выставляет руку и толкает Есенина в сугроб второй за сегодня раз. Смотрит, как тот, поскальзываясь, падает лицом в снег. Руками, пытаясь поймать равновесие, по локти входит в сугроб. Картуз отлетает в сторону. Володя хохочет, делает шаг к картузу, не глядя под ноги. Ступает на лёд и, поскользнувшись, летит прямо на Есенина. Тот, успевший уже перевернуться на спину, отряхивает руки, и когда видит, как к нему неумолимо приближается двухметровая глыба, ребячески вскрикивает от испуга, а в голове проносится: «Точно придавит, а я его пну». Маяковский, подставляя руки, чтоб ненароком не упасть на Сергея и не прибить его собой, легко опускается сверху. Руки глубоко и плотно увязают в снегу, остановив его нос к носу с Есениным. Смотря в голубые глаза перед собой, он глупо тянет на уста улыбку. — Теперь-то квиты, Сергей Саныч? — баталия заканчивается, Маяковский пытается слезть с Есенина, копошится, пытается вылезти, засыпает его снегом, но, вспомнив что-то, замирает. Долго смотрит куда-то вглубь него. — Давайте купим бутылку коньяка, если вы хотите немного выпить? Только не надо идти туда пить, с ними, — тихо просит Володя. Конечно, его просьбы для Есенина как пустой звук, но он, несмотря на это, старается убедить. Вот так, когда их лица в паре сантиметров друг от друга, кажется, весь мир замирает. В подворотне тихо, даже птицы не поют. Сейчас, в этой атмосфере, когда сверху на него летит снег, а под ним находится Есенин, Маяковский готов поклясться, что сердце его пропускает пару ударов, чтоб застучать, как сумасшедшее. — Лучше в пекарню зайти. С вами пить себе дороже, Володя. Хотя вина взять можно, — не отказывается Есенин. Губы трогает предвкушающая улыбка пьяницы, и Маяковский предупреждает его радостное настроение замечанием: — Это че-ить «со мной пить себе дороже»? Вы охамели, балалаечник? Кто из нас дебошир, чужие полки ломающий? Но на вино я тоже согласен. Выберу его сам. Я в винах разбираюсь, пробую их. А вы без разбора любое лакаете. — Клятый грузин. — Пьяница крестьянская. Есенин только цокает обижено, но позволяет Володе грубые слова, дерзкие действия. Слышит над собой затрудненное дыхание. Оно касается холодной и влажной кожи лица, и что-то странное возникает в голове. Легкое смущение со злобой выступает на щеках, а с губ срывается тихое «Вы…». Он старается не нарушить возникшую внезапно между ними тишину, впервые внимательно слушая Володю. Только чуть приподнимает голову с холодного снега, хватаясь пальцами за ворот пальто Маяковского и притягивая ниже. — Володя, может вам пора бы встать? А то прямо сейчас воткну вас лицом в снег, — и резко дергает его за воротник, утыкая лицом в сугроб. Тот быстро вскакивает вскрикнув. Есенин смеется, смотря на аляповатого Володю, оттирающего свое лицо от снега. На сцене он звучал громогласно, заставляя каждого воодушевленно затихнуть, а сейчас столь мягкий, что Сергей решает уже не зубатиться. — Точно щенёнок, — напоследок подмечает, смотря на взъерошенного Маяковского. То ластится, то скалится. Поднявшись, Есенин подбирает картуз и трость, подает ему и посерьезнев добавляет: — Повеселились и хватит. Если в моей квартире будет Зина, я вас прошу… Володя тут же понимающе кивает. Уж он-то знает, на что способны женщины в дурном расположении духа. Есенин облегченно выдыхает, открывает деревянную дверь парадной, выстраивая дальнейший план в голове. Сейчас он попросит Зину напоить гостя чаем, покуда сам пойдет в свой кабинет ненадолго спрячется от их глаз. Ой, точно, ссора! Едва не запамятовал. Обязательно будет скандал. Ему бы проскочить как-то незаметно, да не выйдет. Зина точно сидит в зале или на кухне. И тут проблема. Может эта женщина не станет ничего делать при госте? В раздумьях он поднимается по лестничным пролетам, удрученно вздыхая. Надо было попросить Володю обождать его всё же на улице. Не хочется, что б перед ним предстала такая картинка. У Маяковского и так не гладко в отношениях, а тут ещё одна баба на голову. Есенин быстро пробегает по ступенькам на четвертый этаж. Там только две двери. Он поспешает к резной, деревянной, уже порядком истрепанной, со следами ботинок внизу. Навалившись на неё плечом, вытаскивает ключ и, повертев им в замочной скважине, заходит в затхлую квартирку. В проеме прямо перед дверью стоит Зиночка, едва дыша. Глаза её красны от слез и суточного бодрствования. Волосы больше не убраны в шишку. Теперь они в беспорядке лежат на плечах. Шаль съехала с руки и висит на сутулившемся стане. Видя Сергея, она спешно тянется к волосам, приглаживая их. Роняет шаль на грязный пол прихожей, и кажется, совсем не приметив того, теребит шерстяную юбку, оправляя ее. — Сереженька. Где же ты всю ночь был? Весь в снегу. Боже, что случилось? — приговаривает она, повязывая из спутанных прядей косу. Видит Маяковского, которому пришлось пригнуться, чтоб войти в дверной проём, и ему говорит уже совсем кротко и испуганно: — Здравствуйте, Владимир Владимирович. Не ожидала видеть вас. Зина тянется к Сергею, чтоб помочь снять пальто, но он полностью отстраняет все ласки, быстро снимая одежду и ботинки. Отталкивает руки от себя, отмахивается. Обходит ее, наступает на шаль и глухо просит: «Развлеки гостя», — тут же исчезая за стенами зала. Зина удрученно качает головой, приглашая гостя войти и не топтаться на пороге. — Проходите, Владимир Владимирович. Откушаете чаю? Наверное, замерзли. Вы тоже весь в снегу. Я вам варенья достану. С хлебом. Простите, потчевать вас больше нечем. Володя бледнеет, нагибается, поднимая шаль. Отряхивает ее от грязи. Ему неловко оказаться свидетелем подобной сцены. Ему представляется, как Лиличка так же бросается к нему, как заботится о нем и продолжает любить. Хочется домой. Хочется такой же любви от нее как здесь. Уж Володя свое счастье никогда не оттолкнет. Он мягко здоровается, подает шаль, целует ручку и тихим басом, которым говорил с Бриками, отвечает. — Благодарю, Зинаида Николаевна, вы слишком милы. Он снимает пальто и разувается. Зина ставит его тросточку в корзину для зонтов. Коса, наспех заплетенная, снова расплетается. Шнурок с волос спадает на пол. Н-да, красавицу Есенин отхватил. И как такая леди вообще могла позариться на этого пьянчугу? Хотя дело ясное. У него глаза большие, лицо кукольное, не стихи, а масло лампадное. Будь он человеком трезвым, не дебоширом, да цены бы ему не было. — Я не откажусь от чая. Ваш муженек бывший, подле дома мне попался. С разгильдяями. Я не смог пройти мимо этого безобразия. Зина тяжело вздыхает, с опаской смотрит в сторону зала, куда убежал Сергей, и ведет Володю на кухню. На клеенчатом диванчике у обеденного стола умещаются Таня и Костя, укрытые пуховым одеялом. Таня держит в руках чайную ложку и с серьезным видом намазывает корку хлеба вареньем. На ее коленках лежит Костик. Он то закрывает глаза, подремывая, то тянет сестру за рукав и просит хлеба с вареньем. В квартире прохладно. Отопление совсем худое, батареи еле греют. Зина сильнее кутается в шаль, достает чайник, набирает в него воды из-под крана. Плечи ее подрагивают. Может от недавних слез, может от холода. Володя незамедлительно отдает ей свой пиджак, остается в мокрой от снежной баталии рубашке и почтительно здоровается с детьми. — Простите, Зинаида Николаевна, что я без гостинца, даже неловко у вас нахлебничать, — потирая лоб, смущенно начинает он. — Но вы не утруждайтесь, позвольте мне. Вы пока отдохните, садитесь, — Володя начинает хозяйничать, принимая из рук женщины чайник. У нее сейчас есть куда более интересное дело — трезвый Серёжа. «Лишь бы он про квартиру ничего случайно не сболтнул», — думается Володе. Он ставит чайник на плиту, открывает газ, подвигает старенький табурет с разбитыми ножками и садится рядом с диванчиком. — Да будет вам, Владимир Владимирович. Вы ведь гость. Мы не обеднеем от чашки чаю да варенья. Всеволод зарабатывает, да и я тоже. Не вправе я жаловаться на нищету, — Зина устало садится за стол, протирает рукой красные глаза. Опускает голову на руки, тяжело вздыхая. — Ну гость не гость, а все-таки мужчина, так что позвольте вам помочь, — мягко противится Володя. Зинаида была не только старше Есенина, так ещё и выше. Она едва ли не смотрела Маяковскому в глаза прямым взглядом. Миловидная, нежная, а какая спокойная и покладистая. Только переживания и горе добавили ей морщин на лицо. Подурнеть оно еще не успело, но, может, год или два в таком клубке нервов, и она истреплется. — Ах, Всеволод! Как он, кстати? Давно мне не писал. Как дела с театром? — Цензура, — тихо отвечает Зинаида. — Его зажали в тесные рамки пролетарской пользы. Всеволоду теперь не рекомендовано ставить лирические пьесы, потому что они не раскрывают проблему пролетарского движения. Борьбы классов. Нужных пьес мало, пришлось распустить на время труппу. — Почему же он мне не написал? — Порывался. Дважды. Но после Мистерии-Буфф он боится, что не хватит средств на размах ваших постановок. — Зинаида Николаевна, ну что за шутки, — Владимир придвигается к ней, нервно хватая за руку, — Зинаида Николаевна… Зиночка, втолкуйте Всеволоду, что многие расходы я возьму на себя. Дадим рекламу ЛЕФом, привлечем для декораций наших штатских художников. У меня и пьеса в довершении - «Клоп» называется. Поставим ее! Зинаида отдергивает руку, закрывает лицо и не сдерживает тихого всхлипа. — Спасибо вам, Владимир Владимирович, я передам. Свист чайника прерывает ее благодарность. Володя, чувствуя себя совсем потерянно и неловко, подскакивает выключить газ. Наливает чаю в два граненых стакана. Костя, поднявшийся с колен Тани, видит, что мама в расстроенных чувствах, и всхлипывает, прижимаясь к девочке теснее. — А вы чего плачете? — строже обращается к ребенку Маяковский — Как вас звать? — Костя он, — обнимая брата, отвечает Таня. — И чего же вы, Константин, такой большой, а все у сестрицы защиты ищете? Ну-ка, дайте мне его сюда, милая. Да не бойтесь, не обижу я его. Как вас звать, товарищ-девушка? — Володя протягивает руки к мальчику, забирает к себе на колени. Рядом с Маяковским, пятилетний Костя совсем онемевает и даже всхлипнуть боится. Только слезы катятся из глаз и падают на серую рубашонку. — Таня я. А он, младше меня, на два года. Вот и защищаю, — не без гордости отвечает девочка, поправляя одеяло. Володя достает из жилетки платок, подносит к лицу Кости, утирает слезы, цокая. — Константин, квартиру так затопите. Смотрите, ваша сестра, товарищ-Таня, совсем не плачет, — уважительное «товарищ», по отношении к девочке выходило очень ласковым и сильным. Покачивая Костю на коленях, пытаясь его успокоить, Маяковский осторожно склоняется ниже и начинает деловито декламировать: Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо? — У меня секретов нет, — слушайте, детишки, — папы этого ответ помещаю в книжке. Володя подмигивает хмурившейся Тани. Она, как маленькая хозяйка, внимательно следящая за гостем, готовая в любой момент забрать брата обратно и приголубить, вызывает у Маяковского благоговение и тихую восторженность. Чем-то напоминает Люду. Если бьет дрянной драчун слабого мальчишку, я такого не хочу даже вставить в книжку. Этот вот кричит: — Не трожь тех, кто меньше ростом! — Этот мальчик так хорош, загляденье просто! Костя затихает, вслушиваясь в стих. Даже Зинаида Николаевна, утерши красный нос шалью, отвлекается на чтение Маяковского. Он может не найти слов для того, чтоб успокоить испуганного ребенка или отчаявшуюся женщину, но его стихи могут. Они несут в себе нечто большее, нежели просто слова. От вороны карапуз убежал, заохав. Мальчик этот просто трус. Это очень плохо. Этот, хоть и сам с вершок, спорит с грозной птицей. Храбрый мальчик, хорошо, в жизни пригодится. К концу стихотворения всем становится немного легче. Маяковский заканчивая одно, читает уже другое и так увлекается, что и об чае забывает и об том зачем он тут. Сочиняет на ходу короткие четверостишья, чем веселит Костю и Зинаиду Николаевну. Даже серьезная Таня допускает улыбку, когда слышит про тучки, про львов и слонов в стихах. Вскоре на кухне появляется и Сергей. Бледный, взмокший, с бешеным взглядом, смотрит на громкого Маяковского, детей и бывшую жену. Опрятный костюм, волосы прилежно зачесаны в обыденную прическу, на тело надета рубашка молочного цвета, а в руках теплый серый свитер из ангорки и саквояж с одеждой. И только какое-то его взбудораженное внутреннее состояние заставляет Володю прекратить читать. — Есенин, вы в порядке? — Маяковский тянется к граненому стакану с чаем. Он уже порядком остыл, потому дает искушать с вареньем Косте. Сергей приподнимает одну бровь, опирается плечом о дверной проем, утирает со лба испарину. От чего-то он опять чувствует раздраженность от увиденной им картины. Что-то внутри него вновь болезненно жмется, колется и кипит. Есенин пытается успокоиться, хоть как-то расслабиться, но ком стоит в горле, и вздох выходит судорожным. Сергей сжимает ручку саквояжа, мускулы на лице дергаются. Этот стакан он уже держал, и стеклянные грани отражали ужас, скопленный годами. Теперь стакан в руках Маяковского и табурет под ним тот же. — Зина. Тебя ждет муж. Он звонил мне и беспокоится очень за моих детей. Поспеши домой, — Есенин лукавит насчет звонка. Вряд ли бы Мейерхольд полюбопытствовал о таких мелочах, как номер телефона этого дома, но посыл был понятен. Зина встает не в силах и слова сказать. Прикладывает руку с кусочком шали к лицу. Едва держась, она смотрит на детей и тихо говорит: — Ребята, пойдемте домой. Ваш папа не в настроении сегодня. Сергей белеет. Это он-то не в настроении? Да если б они знали, что он переживает, все бы у его ног плакали. Но они не знают. Получается, он снова обидел Зину, а ведь извиниться хотел. Детей, вон, напугал. Маяковский и то с ними нашел способ подружиться. А он что? Родной папка, но они с ним насторожены, как дворовые щенятки с людьми. Какого черта вообще Маяковский лезет к его детям? Обнимает, успокаивает их! Еще и пиджак его на бывшей жене. Он ненадежный человек, ущербный, живет с чужой семьей, не имея ни ребенка, ни котенка, и только может, что чужих развлекать. Шут гороховый. И Есенин тоже шут, раз думает так. И подлец, потому что так плохо отзывается о том, кто ему помогает. Низко это, гадко. Осознание своей моральной гадливости перед этими людьми душит. Становится невыносимо стыдно. Сергей делает шаг назад, натыкается спиной на стену, разворачивается и ровной походкой идет по коридору к двери, натягивая на тело свитер. Достает из шкафа сухие ботинки, проходится губкой с гуталином, укутывается в шарф и надевает другое пальто. Было бы глупо идти в мокром по морозной улице. Подхватив саквояж и, не дожидаясь никого более, он покидает квартиру, хлопая дверью. Володя вздрагивает. Кажется, и стены трясутся от выкрутасов Есенина. Что тут творится, он в душе не знает, но Зина только отворачивается к окну, сухо требуя: — Тань, одень Костю, нам пора домой, — Танечка спрыгивает с дивана, забирает у Володи брата и поспешает в зал. Матери она не перечит. Снова посерьезнев, нахмуривает маленький покатый лобик, она делает все как сказано. Маяковский, росший в семье из трёх женщин, где маленького Володеньку учили всему, но в основном чувствам, и вовсе затихает. Он с десяти лет хорошо знает что матушке или сёстрам надо, от чего им плохо и как исправить ситуацию, потому, израстая большим и грозным, к людям остается с душой нараспашку. А тут все молчат, настроение гнетущее, и он в этом доме явно лишний. — Вы в порядке? — Маяковский касается плеча Зины, ободряя. Женщина возвращает пиджак, кутается сильнее в шаль и не отвечает. — Вы не… Не переживайте… Он все явно не правильно понял… Я его верну… Скоро, — успокаивает сбивчиво Зину. — Вы не подумайте, я же не… Да я к вам только с дружественными чувствами… — тарабанит, не зная куда себя деть от стыда. А Зинаида, верно, своё отплакав, смотрит в окно. — Не стоит Владимир Владимирович. Спасибо вам. Мы пойдем и вам пора. — Давайте такси. У вас есть деньги? — Нет. Маяковский вкладывает ей десять рублей в ручку и, не давая, возмутиться наказывает: — Вы успокойтесь, доберитесь до дома, накормите детей. Не стоит так за него волноваться. Он ещё совсем… Ребёнок… Со своими березками. А вы идите к детям и мужу и не расстраивайтесь… Зинаида… Зиночка, — он надевает пиджак, идёт обуваться вслед за Есениным. Оставлять женщину в столь расстроенных чувствах не хочется, но выхода иного нет. Если её сможет утешить Мейерхольд, то Сергею профилактической затрещины никто не даст. Он уходит не прощаясь, Зинаида Николаевна к нему не спешит выходить, а потому Маяковский осторожно закрывает за собою дверь и нервно утирается. Так паршиво он себя ещё не чувствовал, важно грохоча тростью, сбегает по ступеням в парадную. Выходя на площадку, он желает закурить, расслабиться. Смутное чувство ужаса, ощущаемое по отношению к этой семье, охватывает его с головой. Вряд ли есть еще какая-нибудь деятельность или инициатива, которая начинается с такими огромными надеждами и ожиданиями и так регулярно заканчивается провалом, как любовь. А у Есенина от этой инициативы осталось два ребенка, с которыми, Володя уверен, он не знает, что делать. Самому Маяковскому было легче, точно. Он, рожденный под одинокой звездой, так и светил освещая одиночеством. Выходя из подъезда, он подмечает Сергея у лавочки. Тот теребит коробок спичек, пытаясь поджечь и раскурить «Красную звезду». Солнце тихим шагом покидает небосвод, сводя все краски неба к темным тонам, серп месяца бледный, напудренный висит над их головами. Какой чудесный вечер и какое гадкое чувство. Его горечь застревает на языке и сушит горло. Сергей судорожно думает, куда бы ему сейчас податься, ломая очередную спичку. Куда себя деть? Уйти от этого места и этих людей? Может, ему отправиться к этим, из его так называемых друзей? Он сегодня пока не пил, так что мог бы посидеть в кабаке. Точно все диву подивятся, что от него не несет алкоголем. Вот только он опять устроит погром на фоне нервов. Или, может, вернуться в свою квартиру? Раз он сказал Зине уходить, то она покинет дом, возможно, в сопровождении Маяковского. Он ему точно хорошенько вмажет когда-нибудь. И зачем он только взял с собой вещи? На что надеялся? Очередной побег от своих проблем приготовил? В этот раз, вот, к Маяковскому побежал, только чтоб спастись от стен квартиры. Но как бы он ни бегал, как бы сильно ни напивался, проблемы всегда возвращаются вместе с тем черным. Пальцы, держащие спичку у самой головки, обжигает сера, Есенин тихо шипит «сука». Небольшое облачко пара вырывается изо рта. Он зарывается носом в шарф, выбрасывая пустой истерзанный коробок. Мерзнуть — не решение проблем точно, а к семье он уж не вернется. Только в кабак, где ему все и всегда рады. Сергей делает первый шаг на встречу забвенному вечеру, как вновь на плечо ложится рука. Он точно знает, кто стоит у него за спиной. — Бревно вы, Сергей Саныч, — громыхает осуждающе Володя. Сердце стучит бешено, беспокойно, словно и не разбивалось никогда, по телу бегают мурашки. Всё возвращается к тому, с чего начиналось. Всё становится сложным и болезненным. Вот так, высунет он нос из зоны комфорта, втянет им свежий воздух авантюрной жизни и с непривычки давится чуть ли не насмерть. Спертый ведь ему роднее. Маяковский разворачивает к себе Есенина и тихо, извиняясь, спрашивает: — Что же вы так взъерепенились? Она же вас ждала. — Вашего носа только в этой теме не хватает. Своих детей нянчите, чужих не трогайте. — Так я же… Только успокоил их, — обидные слова заставляют Маяковского скривиться. Сергей крайне нуждается в помощи, это по лицу видно, но гордость у него непомерная. Не желая унижаться, не желая склоняться перед кем бы то ни было, он тратит себя впустую. Он убежден, что, только отказавшись от людей, сохраняет себя. — Вы были заняты. Вот я и… — Перестаньте, Владимир Владимирович. Это все я. Я отрава. Я яд для всех. Во мне сидит отрава и я порчу все, к чему прикасаюсь. Вот моё наследие. Мне нечем похвастаться в жизни и нет никого, кто жалеет, что со мной не знаком, — вздыхает Сережа, сбрасывая руку с плеча. — Ну не приревновали же вы её ко мне? Что же вы так ведете себя не по-товарищески? У вас есть дела? Может, до винного и домой? А ещё лучше просто домой. Там жаркое, я вам чая с вареньем сделаю. Завтра с утра пораньше надо мне будет отлучиться, наверное, надолго, но квартира будет в вашем полном распоряжении, — добродушно успокаивает его Володя и, осторожно касаясь локотка, подталкивает в сторону дома. Как-то неожиданно это становится уже и не просто дом Владимира Владимировича Маяковского, а тайное убежище для Есенина, в котором он уже себе библиотеку забрал. Сергей не осмеливается поднять взгляд навстречу обеспокоенным глазам. Смотрит в ноги, сжимает с каждым словом крепче губы. Терпение его понемногу лопается. — Вам бы шапку купить, чтоб отит не заработать, или вы уже одну пропили? — пытается как-то отшутиться Володя. Делает шаг навстречу. В его разграбленной жизни, разбитом сердце по-прежнему находится место для нежности к людям. Тянет руки, чтоб в мирном жесте если не обнять, то хоть ладонь пожать, да по плечу легко похлопать. Но в этот же момент Сергей резко упирается руками в грудь Володи, отталкивает его назад. Есенин старательно отвергает всю ласку, что проявляют к нему. Это внимание нужно пресечь. И лучше бы это сделать прямо сейчас. Сергей пятится назад, зарывая в волосы пальцы. — Не трогайте меня! — повышает тон Сергей и снова делает шаг назад. Что он только что наделал? И о чем он вообще думает, будучи в трезвом состоянии? Надо было сразу всё слать к черту и не слушать этого Маяковского. Себе дороже выходит общение с этим человеком. Пусть женщинам дарит эту свою ласку и пытается оправдываться, Сергею это не нужно. — Да с чего мне ревновать её? Пусть к мужу идет. Потом ей телеграфирую. Действительно, что это ему ревновать женщину, которая сама приходит к нему по первому звоночку, оставляя мужа? Он никогда ее не ревновал, да и не будет. И от этого становится ещё хуже… Он злится на Зину, что она осталась, и на Володю, за то, что он может найти контакт и с его бывшей женой, и с детьми, а он нет. Сергей ревнует, что не в его сторону направлено их внимание. Маяковский само олицетворение той жизни, которую он упустил. Есенин прекрасно осознает, что к семье вернуться уже не получится. Остается только медленно наблюдать, как он сам идет ко дну, завидуя людям вокруг, которые справляются. Бог свидетель, как часто он засыпал за барной стойкой с желанием, а порой и с надеждой никогда не проснуться; утром он открывал глаза, видел солнце и впадал в тоску, которую тут же заливал. Хорошо бы обладать вздорным характером и сваливать вину на погоду, на третье лицо, на неудавшееся предприятие, тогда несносное бремя досады тяготело бы его лишь вполовину. Но Сергей слишком ясно понимает, что вся вина в нем самом, — впрочем, какая там вина. — Не пойду я с вами. И вообще, нам бы стоило здесь разминуться и пойти по своим делам. Вам в свой дом и к своему дорогому человеку, — Сергей специально делает акцент на последнем слове, полностью уводя взгляд с лица Маяковского, на заснеженные дома. Он точно поступает верно. Зачем им вновь видеться, раз оба уже добились своего? Стоит как можно скорее им обоим прийти в себя и вернуться в свой быт, пока они друг другу не навредили. — Да я же… Меня там не… — тихо начинает он задумываясь. Его же и впрямь не пустят обратно, и он снова останется под дверью, как собака. Не хочется, совсем не хочется снова это терпеть. — Сергей я… — осторожно начинает Володя. Как реагировать на эти выпады он не знает. Какого черта тогда Есенин сбежал? Его за дурака держат этими недомолвками, не иначе! — Если вы не ревновали её, то чего вспылили? Если все хорошо, то, что происходит? Что вы меня за нос водите? — вскипает Володя, чувствуя, как поднявшийся ветер задувает под пальто, пробирая до костей: если Есенин сменил одежду, то он остался в мокрой рубахе и штанах. И куда только Сергей расходиться собрался? Прибухивать со своими друзьями и снова под мостом валяться, руки изодрав? Нет. Володя не знает, что там происходит с ним, но отступать не намерен. — Расскажите что случилось! Вы ведь сейчас пить собираетесь пойти, да? Вы ведь к тем алкашам опять в кабак?! Перепьёте снова! Да чем же эта водка вам нравится?! Чем я хуже этой грёбаной водки?! — под конец вспыхивает Маяковский, хватает его за руку и резко притягивает к себе. — Отвечайте! Ну же, посмотрите мне в глаза и ответьте, чем я хуже этой проклятущей водки! Володя багровеет. Голос звучит так громко и грозно, что зеваки, шедшие домой, оборачиваются. Он хватает Есенина за подбородок, заставляет посмотреть на себя и пугается. В этих глазах что-то не то. Что-то печальное и злое теплится в глубине. Сергей хватает его руку, отбрасывает от себя. — Отпустите. Сейчас же! — говорит уверенно, словно на сцене. Сергей горделиво поднимает голову. Непонятная уверенность буквально ударяет в голову, отражаясь самодовольной улыбкой на лице. Он не желает этого, не хочет делать больно другу, но остановиться уже не может. Нужно четко дать понять этому человеку, а также самому себе, что побег от проблем более невозможен. Им двоим не сбежать, надо встретить свои проблемы лицом к лицу. — Да какая вам вообще разница, что я буду делать?! Вы б мне ещё нотации не читали, когда сами ничего сделать не можете! Чего вы, блять, тут раскричались на меня?! Хотите знать почему… Ха, я не обязан отвечать вам. Но, раз так желаете… — с недоброй улыбкой Есенин отталкивает его от себя. — Да, вы хуже ребят из кабаков! Довольны? Мне скучно ваше общество! Идите домой к Лиле и не трогайте меня больше! — нет никакого и намека на то, что все сказанное придумано только что. Но это останется только его тайной. — Хуже значит-с — повторяет эхом слова, которые больно режут по сердцу. Володя только зло смотрит на него в ответ. Карие глаза чернеют вместе с солнцем на закате. Он негодующе суров. Сам теперь высится над Есениным грозным стройным камнем. Такой же твердый, с трещинами и кавернами, закаленный в огне революций и противостояний. Колючий, потому что каждое ранение оставляет рану-скол, напоминающую о себе острыми, как лезвие, краями. Он ведь скалывается только так — резкими близкими ударами, обнажающими ровную беззащитную гладь души, оставляющими во рту острое и едкое слово, а внутри — такую же острую рану. Отпускает руку, смотря на Есенина, как собака побитая. Точно Щеник, не иначе. — Я ведь в вас друга видел, Серёж. Он признаётся тихо, почти шёпотом, глядя с трогательной грустью. Теперь они словно местами меняются. Пока Есенин испытывает какое-то понятное одному ему облегчение, Володя меньшится под его взглядом, трясется и дрожит. Губы его пухлые белеют, поджимаются. Он опускает голову, словно нашкодивший ребёнок. Делает шаг назад, мотает головой. — Да катись ты… — шепчет, совсем не вкладывая голос в слова. Только оторопелый хрип. И, разворачиваясь, бредет прочь, создавая собой зрелище жалкое и одинокое. Маяковский легко прикипает к людям и совсем нелегко отпускает. Есенин ему чем-то все же в душу запал и давно. Стихами своими, глупыми выходками деревенского мужика. В этот раз Володя исчерпывает себя до основания. В голове крутятся последние слова, сказанные Сергеем. Последние минуты перед его уходом. Они оба скривились в каком-то непонятном жесте, вроде бы, хотели побыть друг с другом. А вроде, и нет. Солнце полностью скрывается за грузными силуэтами домов, оставляет на небе лишь небольшие следы лазури за собой и обнажает яркие звезды. Они встречаются, переходят грань дозволенного, но все же одна из них непременно покинет другую, оставив за собой точно такой же след в душе. Это чувство тяжким грузом отзывается ноющей болью, покуда на лице каменеет улыбка. Незаметная, грустная, но улыбка. Все же ничего из этого не должно было случиться. Их встречи под мостом, после в доме, этих покупок и прогулок. Ничего из этого быть не должно было, так что и сожалеть не о чем. Жалкое оправдание, но его вполне хватает, чтобы успокоить совесть на короткий момент и позволить сбежать. Пока Маяковский бредёт в никуда, Сергей молча делает медленные шаги навстречу своей обычной жизни. И даже как-то легче становится дышать. Ему просто нужно быстрее скрыться за поворотом дальнего дома и более они с Володей не увидятся даже на вечерах: они давно стали скучны Есенину, да и выступать он попросту не может — не видит смысла.