Часть 11. Кто здесь главный?
29 июля 2021 г., 08:38
Лик
Миновало больше недели. Я заметил, с каким почтением относятся Вепри к снизошедшим «богам», и это вполне логично, учитывая, что я узнал у Падага. Оказывается, у этих народов существует сказание о двух братьях-близнецах… не воспроизведу их сложных имён, переводятся они как Первое солнце и Маленький ягуар. Рождённые богиней Крови от головы мёртвого бога кукурузы… не слышал более бредового сказания, но, начала братья победили своих злобных родственников. Немного времени спустя, братья поразили ужасную птицу-демона Вукуб-Какиш, которая поднялась как ложное солнце и луна. Братья стреляли в неё взрывающимися шариками и выбили у неё зубы, которые потом заменили зёрнами кукурузы. Но главным подвигом близнецов стала победа над царями подземного царства — Шибалбы. Цари Шибалбы решили заманить близнецов в подземное царство в надежде покончить с ними так же, как и с их отцом. Они бросили вызов близнецам в игре в мяч на своих условиях. Шоемау пытался объяснить мне что это за игра, но я смутно представляю себе её смысл. В общем, только мяч был введён в игру, из него выскочил кинжал, чтобы убить близнецов-героев. Но братья стойко перенесли все испытания и выжили. Важным в этой легенде было как раз то, что на суде богов братья выиграли, но, тем не менее были казнены, однако пришли на помощь боги неба и воскресили. Дальше, при помощи хитроумных трюков близнецы сумели выйти из подземного мира, убить врагов, подземного владыку и оживили своего отца — бога маиса. И в конце славного пути, божественные близнецы уходят в звёздное небо, где становятся Солнцем и Луной. Богами… за них-то нас и приняли. Рисунки на наших телах, только утвердили Вепрей в нашем происхождении. Они узрели великий священный смысл в них… Но мы-то знаем правду! Я вижу, как Падаг упивается властью над людьми. Наши соплеменники отдают большее предпочтение мне, как первому наследнику, а Вепри в неописуемом почтении и страхе склоняются перед Падагом. Я не раз пытался с ним заговорить о том, что пора начать строить камары: настало время думать о возвращении. Он сворачивал эту тему, увлекая меня то в охоту, то в осмотр земель. Падаг держит Вепрей в страхе не только своим «божественным происхождением». Вчера я узрел его зверство. Нет, это не та жестокость, которую проявляют в битве. Снимая скальп с врага, омываясь его кровью, мы соблюдали обряды. Пытая недругов, мы узнавали нужную нам информацию. Но здесь он преступил все грани человечности. Он не жалеет местный народ, карая их за малейший проступок. Теперь я понял, отчего тот бедолага, убивший Таная, был наскоро заколот своими же соплеменниками. Ведь вернись он после этого сюда — Падаг сотворил бы с ним куда большие зверства. Я видел лес тел, насаженных живьём на деревянные колы, распятых, разорванных лошадьми… — За что? — спрашиваю Падага, когда он привёл меня к этому ужасному зрелищу. — Я перевоспитываю этих дикарей, Лик. Они не знают законов и чести, они извращены, — он посмотрел на меня с подозрительным прищуром. — О чём ты? — У них было нормой возлежать с мужчиной. Только представь! Они могли создавать эти скверные союзы! Не ради потомства, а, только чтобы попирать природу. Ты можешь себе это представить? Твои спутники не рассказывали тебе о таком? В их племени… — Нет, — наскоро отвечаю, прервав его расспросы. Но теперь я точно знаю, к чему он клонит. Предупреждает меня. Заметил что-то меж мной и Шоемау? Не мог, мы слишком осторожны. В любом случае теперь надо быть ещё осторожнее. — Шоемау все здесь зовут Звёздным небом и супругом Лунного. Говорят, он сам себя так назвал, когда представлялся, — продолжает нажимать Падаг и напряжённо замолкает. Я опешил, просто онемел, смотрю обескуражено в его лицо. — Да не тревожься ты так! — рассмеялся Падаг, постукивая меня по плечу. — Я запретил им так называть его твоим супругом под страхом смерти. Ты ведь явно не таков. Я не раз был свидетелем твоих похождений по женщинам, мы делили их даже с тобой. Но эти дикие друзья… — Они тоже «не такие», — спешу его уверить. Но чувствую, что моё лицо покрылось испариной от волнения, несмотря на холод. — Что ж, значит, они разделят сегодня ложе с женщинами, как и мы. О чём он? — Ты долго был в плену, потом в пути и до сих пор я не видел тебя с женщиной. Здесь их полно́, и каждая будет рада разделить ложе с богом, — самодовольно смеется Падаг. Улыбнусь ему в ответ, чтобы он ничего не заметил. В родных землях я бы был только за: женщины, обильная еда, звонкие пиры и битвы — всё это я был бы рад разделить с Падагом раньше. А теперь…Шоемау
Эти дни дались мне нелегко, и не только оттого, что я находился в стане врагов. Я знал, что старый вождь — отец моей бывшей жены, уже отошёл к Предкам, а её саму я не видел ни разу за все эти дни — значит, её уже выдали замуж. Возможно, за правителя другой земли, и, конечно, она ушла жить с мужем. Это греет мне сердце. Я не жаждал видеть её и тем более не хочу, чтобы кто-то из Вепрей признал меня. Пока что Боги благоволят. Меня здесь никто в лицо не знает, а рисунки первого воина давно стёрлись без обновления. Это тоже мне на руку. Труднее всего мне то, что всё это время мы очень редко видимся с мужем. Падаг уводит от меня Лика под новым предлогом, не оставляет его в нашем обществе практически ни на минуту, и мы с Ясом всё время держимся вместе, от греха подальше. Саусар навещает его ночами. Но после того, как однажды Падаг увидел, как Саусар обнял Яса за плечи в невинном дружеском жесте, он отвёл Саусара к лесу с телами на колах и тот перестал ходить, но при нечаянной встрече на улице, они переглядываются с ним долгими грустными взглядами, и я понимаю, как им обоим трудно вынести эту разлуку. Мне тоже тяжело и каждую ночь, проведённую в пустой постели, без Лика, я томлюсь и жду, с трудом призывая сон или мучаюсь до утра мыслями о нём. Он приходил ко мне лишь дважды, и мы отдавались друг другу, словно каждый этот раз был последним. Он шептал моё имя, говорил, а я дарил ему своё сердце и тело. А едва разгорался рассвет, он уходил, оставляя меня просыпаться в одиночестве и гнать прочь очередной пустой день. Без него. Близится праздник. Кажется, будут и состязания. Падаг пригласил меня поучаствовать, я не отказался. Начались приготовления, но они мало интересуют меня. Уже два дня не видел Лика, моё сердце томится и обливается кровью. Искал его в проходящих мимо лицах, в трапезной, у подмёрзшей реки, где обычно охотятся и рыбачат, но так и не нашёл. Ужели брат уговорил его не общаться со мной или я так надоел ему, что он сам избегает меня?Лик
Навещаю отца каждый день. На какое-то время ему даже полегчало, он сумел сесть на ложе и самостоятельно вкусить пищу. Он спрашивал меня о Падаге, интересуется, почему тот не навещает его? Говорю, что у него много дел и забот, рассказываю о том, что вокруг творится, о местных людях и их обычаях. — Ты складно говоришь, сын, но на твоём лице тревога. Да, видимо, её не скрыть. — Что тебя беспокоит? Не могу рассказать отцу все о своих переживаниях, о том, что открылось мне здесь, о Шоемау. — Немного. Падаг изменился. Стал более жестоким и властным. — Это тоже меня тревожит, это правда. — Падаг всегда был таким. Суровый воин, доказывавший своё первенство перед остальными. Я видел, как его угнетало, что наследник мой ты, Лик. Но боги должны даровать ему смирение. И, в конце концов, он никогда не предавал тебя и не предаст. Соглашаюсь, опустив взгляд в кубок с водой. — Не сомневайся в брате. Твоё сердце завсегда было мягче и гибче, чем у него, а такие сердца исполнены сомнений. — Тогда может лучше было бы, будь твоим наследником он? — Падаг? — отец мягко улыбается и берёт меня за руку. — Нет, Лик. — Почему? Царь не должен испытывать сомнений, отец. — В груди горячеет. Жду, чтобы отец указал наследником Падага, мне бы скинуть с себя эту ношу и не быть обязанным… уйти. Жить иначе… так, как я хочу. — Когда ты станешь царём, сынок, то поймёшь, что сомнения порой рождает правильные пути, уводит от скверных. Тот же, кто не сомневается, никогда не узрит важного. Царь должен видеть больше, чем остальные. Я оставляю его с тяжёлой душой. Солнце прячется за горы и только так я понимаю, что прошёл второй день, когда я не вижусь с Шоемау. Пытаюсь избегать встречи с ним. Как и Саусар с Ясом. Мы с Саусаром не говорим об этом, он предпочитает напиться и забыться сном. Туск меняет женщин на своём ложе каждую ночь, изголодавшись по их ласке. А я думаю о том, что же нас ждёт? Что мне делать? Вчера полночи рисовал на стене план постройки камары… углем… я неважный строитель, но я помню конструкцию… и что дальше? Построить и уплыть? С Шоемау? Как встретят нас в наших землях? Кем мы будем друг другу там? кажется, я больше не хочу возвращаться.Падаг
Лик рвётся к лидерству. Не успел вернуться, как уже почувствовал себя главным и даже пытается командовать моими людьми. Да, именно моими. Они были его, когда он вёл их под парусами камар к невиданным землям, но не теперь. Я помог им выжить в этих суровых краях, пока он был в плену. Я сплотил разрозненные группы измученных людей и за считанные дни, восстановил их былой дух, организовал дозоры, разведку и охоту. Благодаря мне они пришли в эти северные земли и с боем взяли поселение, выбив отсюда здешних хозяев, сделав их сперва нашими пленниками, а потом, когда они узрели во мне своего бога, ещё и союзниками. Старый вождь Вепрей недавно умер: нам очень повезло, старики очень несговорчивы и архаичны. Его место занял старший сын Шиай Чуа. Он возрастом немногим старше меня самого, и с ним-то мы быстро договорились. Он отдал мне своих воинов, часть рабов и зимних запасов в обмен на моё покровительство его племени. Как я мог ему отказать?! Я же Солнечный бог! Я рад, что Лик вернулся. Видят боги, как тосковало по нему моё сердце, но минуло несколько дней с момента его возвращения, и всё встало опять на круги своя. Любимчик отца, баловень судьбы, обожаемый всеми, кто его знает. Всегда в окружении воинов, которые ровняются на него, хотя лучший и более опытный воин — я! Всегда рядом с ним его друзья. Я ревную его к ним. Ревную их к нему, потому что у меня нет таких друзей — преданных, верных, любящих и искренних. Все, кто окружают меня, хорошие и бравые воины, коим можно довериться в бою, но никому из них не могу открыть душу. Лику всегда везло на людей. Это его дар — всюду встречать нужных и правильных. Не прикладывая почти никаких усилий, он ворочал дела под постоянным покровительством богов с улыбкой и лукавинкой в прищуренных синих глазах. Он не знал отказа ни в чём, играючи добивался чего хотел. Так было всегда. В отличие от него, я всё получал кровью и потом. Ничего не давалось мне просто так! За это, глубоко в себе я таил обиду на брата и отца, что во всём ему потакал. Вот и сейчас Лик пытается строить моих людей и воинов, что отдал мне Шиай Чуа и раздаёт им задания направо и налево. — Извини брат, но мы уже не дома. Здесь я главный, — делаю упор на «Я», с прищуром глядя в сторону хижины, что была отдана одному из его новых «друзей»: уж слишком часто Лик кидает туда взор, словно ждёт. Меня это напрягает. Что это ещё за новая дружба с дикарями?! Они всего лишь наш инструмент, рабы, слуги, свита, да что угодно, только не друзья! Слышал, что он побратался с одним из них, со Звёздным небом. Снова ловлю себя на мысли, что тот так и не назвал своё племя. Я просил своих лучших и самых преданных воинов Орика, Томириса и Тура присмотреться к чужакам и моему братцу, и докладывать мне обо всех передвижениях по лагерю и главное вне его.Лик
— А я думал, что мы везде равны, брат, вне зависимости от земель. — Я не ошибся, когда заподозрил его в желании властвовать над всеми, и даже надо мной. Но я ведь и не старался никогда его ущемить. Отчего такое напряжение? Если бы не воля отца, я без колебания отдал бы ему право наследия. Но пойти против святого долга… Ужели меж нами ничего не будет как прежде?Падаг
— Его нет в домике. Твои новые друзья на охоте, вместе с нашими. Кстати, этот Шоемау совсем неплох. Всякий его поход за дичью венчается большой и славной добычей. Даже здешние воины менее удачливы в этом, нежели он. Где ты говорил вы встретились?Лик
Спрашивает о Шоемау. Падаг стал проявлять к нему слишком много интереса. Неужели думает, что не замечаю снующих след в след шпионов? Он в чём-то меня подозревает. Не доверяет мне? — Что за тень разделила нас, брат? — игнорирую его вопрос, меня волнует, что мы так отдалились. Всегда был его лучшим другом, а теперь… — Ты не доверяешь мне? — внимательно смотрю в его глаза, такие же синие как мои, с тем же разрезом и даже тонкий шрам у брови. Он нанёс его себе сам, ещё в юности. Тогда мы устроили шуточный, игровой поединок и победил — задел мне лицо. Я не злился, хвалил его, восхищался, и тогда Падаг точно так же порезал себя — «мы едины, брат, во всём», — сказал он тогда. До сих пор?Падаг
— Я доверяю тебе, Лик, но не чужакам, которых ты нарёк своими друзьями, — не стану лукавить и изворачиваться, пусть знает моё отношение к ним. — Эти люди другие. Ты сам это видишь. Посмотри на них. — Указываю ему на тех, что у нас перед глазами. Двое из воинов Шиай Чуа горячо поспорили друг с другом. — Они готовы передушить друг друга, а из-за чего?! Не из-за плошки горячей похлёбки, чтоб выжить в суровое время, не из-за женщины, за право обладать ей и продолжить свой род. Они убьют друг друга из-за безделушки! Да если бы это видел отец, он приказал бы перерезать их всех как свиней. Как можно доверять таким воинам? Да они продадут тебя за нитку сраных бус.Лик
— А я помню, как наши люди убивали друг друга за раздел добычи, если кто-то из них считал свою долю слишком маленькой. — Падаг в чём-то прав, но только в отношении Вепрей. Культура их куда более дикая, чем у племени Шоемау, но оно объяснимо скудностью их земель. — Я не питаю доверия ко всем. Но разве ты не назвал бы другом того, кто спас тебе жизнь? Шоемау и Яс спасли от верной гибели Саусара, когда того ранили отравленным лезвием. И они же вызволили нас всех из плена. Я обменялся кровью в знак своей признательности. Это меньшее, что я мог сделать и теперь Шое мне так же близок, как ты. — Даже так… — потемневший синий взгляд из-под бровей не сулит ничего хорошего. Эти слова не просто врезались Падагу в уши, но и ударили хлёстко по самолюбию, по раздутой гордости. — Шое? Ты уже уменьшаешь его имя, словно вы друзья детства?! — Падаг зыркнул на меня с толикой омерзения. — Ты поражаешь меня своей непредусмотрительностью. — Они другие. Вепри более дикие, в силу того, что живут в суровых землях, которые не родят им урожая. Чтобы питаться, им приходится охотиться и устраивать набеги. Но разве в этом они не схожи с нами? — тяжело вздыхаю я. Какое это имеет значение в итоге? — Отец говорил, что мы навлекаем гнев местных богов за то, что сравниваем себя с ними. Мы не боги, Падаг. Здесь мы чужаки. Этот захват был удачен, он позволяет нам выжить, но скажи, разве ты не скучаешь по родным землям? По своей жене? Лания наверняка ждёт тебя, проливая горькие слёзы о том, что ты пропал, не оставив ей даже своё продолжение. Что ты планируешь, брат? Хочешь здесь остаться и править ими?Падаг
— А почему бы и нет? — внутри уже клокочет непонимание и злоба. Да что он думает о себе?! — Зачем мне возвращаться туда, где я был никем?! Тут я вожак, я бог! Меня носят на руках и почитают! А что ждёт меня там? Снова быть твоей тенью? Вторым, после второго? Ну уж нет, брат. Я вдоволь напился этого жиденького винца, теперь я вкушаю нектар богов! Я не собираюсь домой. Ты, если хочешь, можешь вернуться, но учти, я не дам тебе ни моих людей, ни моей добычи. Тебе придётся всё сделать самому. Что до Лании, то не стоит об этом тревожиться. Даже я не тревожусь о ней. Она всего лишь женщина, и легко найдёт себе другого мужа. Даже твой дружок Саусар и тот не больно-то тревожится, несмотря на то, что у него есть дети. Но, насколько я знаю, он всерьёз решил тут задержаться. Так что, тебе придётся возвращаться и без него.Лик
Не узнаю́ его, смотрю и будто это не мой брат. Словно меня поразили молнии Папая. Отец прав, ничего хорошего здесь нам не светит, боги нас покарают. — Это воля отца, — говорю я, словно кидая последнюю надежду в благоразумие Падага. — Я уйду, если ты желаешь, с теми, кто захочет пойти со мной. Не стану мешать «богу» и его рабам. Мы поселимся в других землях и со временем, возможно, вернёмся домой. — Не могу на него смотреть, опускаю голову, глядя в никуда. Я теряю брата… или уже потерял? Это вселяет в меня ужас.Падаг
Зря разоткровенничался с ним. Лик понимает меня, я это вижу. Он окончательно раскис, не узнаю́ своего брата. Где великий воин, который укрывал мой тыл от врагов и с кем я проливал в боях кровь?! Этот хлебный мякиш, вымоченный в молоке, что вернулся — не мой брат. Пусть уходит, не стану удерживать, но пока он мне нужен. Отец не простит мне его уход. Да будет так. — Не злись брат. — Хлопаю его по плечу. — Я не хотел обижать тебя. Оставайся сколько угодно, я не гоню тебя и твоих друзей. И если ты все же решишь уйти, надеюсь, это будет не так скоро: отец совсем плох, ты нужен ему.Лик
— Ты нужен ему не меньше! — скидываю его руку с плеча, я зол на него. Будто он предал меня, нас обоих! Да так и есть! Ради чего?! Власти над горсткой людей?! — Я устал ему врать, Падаг. Иди и скажи ему сам, что ты плюёшь на волю не только его как родителя, но и царя! Что тебе по нраву быть лжецом, и ты предал своих богов за горстку дикарей и власти над ними! — сказал я слишком громко и ко всему, толкнул его в грудь. Мои челюсти сжались до скрипа. — А вот это ты зря… брат, — процедил Падаг сквозь зубы, глядя на то, как в их стороны уже смотрят слишком много глаз. — Ещё сочтёмся… брат. — Боишься пасть перед своими рабами? Трясёшься как овечий хвост, что великий Солнечный Бог ударит в грязь лицом перед обычными смертными?! — полыхаю изнутри, мою грудь выжигает гнев, кулаки сжимаются, скалюсь, как дикий волк, готовый напасть в любую секунду.Шоемау
Слышал крики воинов ещё на подходе к селению, когда мы с Ясом возвращались с очередной охоты. Нынче нам особо везёт: удалось убить сразу двух оленей, коих в здешних местах водится в достатке. — Что там творится? — спрашивает Яс, скидывая с плеч своего оленя и силясь разглядеть, в чём дело, отчего люди сгрудились в центр посёлка и так громко горланят, распугав всех окрестных птиц. Тоже сваливаю добычу и прислушаюсь. Возня, улюлюканье…чего тут думать-то?! — Похоже драка, — предположил я и не ошибся, ибо почти сразу до нас доносится: «Давай! Врежь ему!». — Пошли скорее, я не хочу это пропустить! — торопит меня Яс, уже устремляясь туда. — Да что там может быть интересного? Вепри не поделили очередную добычу, — не люблю своры, а вот глаза Яса уже горят любопытством. Но тут я узрел в толпе знакомые лица Саусара и Туска и внутри сразу что-то тревожно кольнуло. Спешу за Ясом туда, где гогочут воины, размахивая руками и подбадривая кого-то. Мы протиснулись сквозь кольцо зрителей и встали прямо возле своих друзей. Туск орёт вместе с остальными. Саусар взволнован, сжимает кулаки, но ведёт себя куда более спокойно. — Что за напасть?! Не могу в это поверить — посреди селения, на глазах сотен воинов дерутся Лик и его брат! Причём сцепились не на жизнь, а насмерть! Это не просто товарищеский поединок, желание показать себя, покрасоваться перед своими воинами, а настоящий бой! Я дёргаюсь к ним, но твёрдая рука Саусара останавливает меня. — Нет. Не позорь его, — тихо говорит он на ухо, — он справится. Стой и смотри. Я наблюдаю, пусть моё сердце и замирает всякий раз, когда Лику грозит очередной сильный удар, от которого он всё же умудряется увернуться. Он очень хорош в бою, но и брат не уступает ему ни в чём. По силе они равны. Бьются на кулаках, без оружия. Снег у них под ногами сильно примят, значит, дерутся уже долго. Кровь. Оба в ссадинах и крови, Падаг заваливается на одну ногу и тяжело дышит — отбиты рёбра, а может, Лик их ему даже сломал: у него крепкий кулак. Висок и губы Падага в крови. Что ж, Лик молодец! Но и ему тоже досталось. У него разбита нижняя губа и сломан нос, из него хлещет потоками кровь, щедро орошая кромку выпавшего этой ночью снега. Костяшки его рук также в крови и ссадинах, а он продолжает бить Падага, не замечая этого. Он так увлечён, что для него не существует боле ничего вокруг. Вижу его таким разъярённым впервые, хотя мне уже доводилось заставать его в моменты раздражения и гнева. Сейчас это другой человек: дикий, истовый, словно раненый горный лев. Но всё же он сконцентрирован и чёток, ни одно движение не делается просто так. Быстрый, словно пущенная стрела, он пружинит ноги и бросается вперёд, сбивая брата с ног, делает очередной захват, уворачивается от контратаки и снова атакует. Он словно безумен. Глаза его горят, но нет в них и тени любимой мной морской синевы, то омуты, бездонные колодцы, которые затягивают в себя и неизбежно топят.Лик
Убью его! Стремительный удар справа, по его сломанным рёбрам. Слышу, как из него вырывается воздух с присвистом, у него свело дыхание, он скрючивается. Пытаюсь словить момент, но Падаг, как всегда, улучает секунду, когда я почти побеждаю и делает резкий рывок на меня. Удар спиной о холодный подледеневший снег. Шкура чуть-чуть смягчает падение. Но тут же ощущаю обжигающие удары по лицу. Голова кружится, но я не могу потерять сознание, не должен. Инстинктивно хватаю его руку, занесённую над моим лицом и замечаю, что в ней камень. Он тоже готов меня убить, это злит меня ещё больше. Резким поворотом корпуса сбрасываю его с себя. Отползаю, становясь на ноги. Перевести дух, только и всего. Он издаёт крик, похожий на рычание, отвечаю ему тем же. Я не менее свиреп и силён! Чувствую, как рот заполонило кровью, она капает с подбородка: щёки разбиты о мои же зубы. — Ненавижу тебя! — кричу ему. Каждый из нас устал. Мы, ощетинившись, словно два матёрых волка стоим, друг напротив друга, глаза в глаза. и каждый готов к продолжению схватки. Кидаемся вновь с ещё большей яростью. — ЛИК! ПАДАГ! — этот голос останавливает нас в одно мгновение. Хватаю его, но останавливаюсь. Отец. Всё вокруг мгновенно затихло. И мы замерли. — Разойдитесь! Падаг с презрением отталкивает меня, когда я смотрю в сторону отца. Его поддерживают двое воинов, он едва стоит на ногах. Пытаюсь отдышаться. Утираю кровь. — Как вам не стыдно! Вы — сколоты! Гордый и великий народ! Более того, вы братья! Родная кровь и плоть! Но я гляжу на вас сейчас и мне совестно перед вашим народом… ведёте себя, словно два глупых щенка, что не поделили мамкину сиську! Немедленно прекратите это безобразие! — голос отца звучит холодно и резко, он чеканит каждое слово, отчего становится не по себе. Один этот его взгляд, исполненный укора и разочарования, и мы уже не мужчины-воины, а снова всего лишь дети, нашкодившие и виновато опустившие взор пред ним — Великим царём. — Это начал Падаг! Он первым ударил Лика! — выкрикнул кто-то из северян. — Молчать! — рявкнул отец и закашлялся. Ему трудно стоять, силы быстро истончаются, но он лишь горделиво вскидывает седую голову, обводит уставшим взором одного брата, потом другого. Он уже знает причину драки. Всё у нас на лицах. К чему спрашивать кто начал первым, когда всё к тому и шло? Повисла гробовая тишина, все как один смотрят на царя. — Слава богам, что этого не видит ваша мать, — добавляет царь Спаргатар уже тише. Взгляд его смягчается, подёрнувшись на мгновение влагой, — это разбило бы ей сердце так же, как мне сейчас. Каждое слово даётся ему с больши́м трудом. Он вдруг стал оседать и повис на руках воинов, теряя сознание. — Отец! Уведите его в хижину! — выкрикиваю я и кидаюсь к отцу. Весь былой гнев на брата показался вдруг ерундой, а я себе — круглым дураком. Как мог я допустить всё это?! Отца уносят, я только убедился, что он жив. Позже придётся к нему зайти вместе с Падагом, чтобы объясниться. Как раньше. Пусть рассудит нас. Может быть, он повлияет на брата? Я не скажу сейчас Падагу ни слова. Вижу его хмурый взгляд, полный ненависти, в нём обещание отомстить. Злость прошла. Мне горько. Туск пытается поддержать меня, но я отмахиваюсь. Не хочу сейчас никого видеть. Лучше уйти в свою хижину. Нужно остыть, прийти в себя и придумать, что делать дальше. Краем глаз замечаю Шоемау и Яса. Оба смотрят на меня так, словно впервые видят. Ну и пусть.Шоемау
Всё же подхожу к нему. Не могу поступить иначе, чувствую, что нужен, и несмотря на то, что вокруг много народа, приближаюсь и кладу руку ему на плечо. Я видел, как это делал Саусар… жест одобрения, поддержки. Наши друзья тоже здесь, окружили Лика. Туск шёпотом говорит ему, что он отлично сражался и, если бы отец не прервал схватку, наверняка уложил бы брата на спину. Саусар коротко кивает в знак солидарности мнений, но предпочитает не высказываться. Яс доволен, но смущён появлением старого царя. Он молчит и смотрит, как его уводят в шатёр. Что до меня, так я не скажу Лику, что он держался очень достойно и я горд им. Он и так это видит в моих глазах, которые не могу оторвать от него. На его лице тревога. Переживает за отца. — Всё будет хорошо, — тихо говорю я. — Он крепок духом. А вот тебе нужна моя помощь… — не дожидаясь, пока Лик возразит или откажется, обеими руками хватаюсь за его сломанный нос, загоняя ловко большие пальцы в ноздри и резко дёргаю, вправляя на место сместившийся хрящик. Много раз видел, как это делают наши лекари. — Так куда лучше. — Ммм… да тебе цены нет, Шоемау, — высказался Саусар, оценивая мои старания, и добавил чуть тише, уже обращаясь к Лику: — Не жена, а золото. Недовольно пихаю его в бок локтем. — Муж, — тут же поправился Саусар с ехидной ухмылкой.Лик
Как же больно! Едва сдерживаю крик. На нас уже смотрят, люди из племени Вепрей перепуганы так, словно само небо вот-вот упадёт на их головы. Наш народ тоже обеспокоен происходящим. Осторожно отстраняю от себя Шоемау. На краткие мгновения окунаюсь в его глаза, цвета древесной смолы, и тут же отвожу взгляд. Сплёвываю кровью. Шикаю Саусару, чтобы не смел говорить ничего подобного, пока мы здесь. — Я в порядке, — произношу на его языке, чтобы Шое точно понял меня. — Я пойду, у вас дел хватает, — отпускаю его. Не хочу, но так надо. Падаг косится, не хватало ещё, чтобы он нашёл в Шоемау оружие отыграться за этот позор и за своё почти поражение. Я вижу он побит больше меня: слышал хруст при ударе, и как он согнулся. Ухожу, но меня останавливают. Кучка Вепрей вдруг падают передо мной на колени и вопят чуть ли не в один голос. — Великий Лунный бог! Не злись! — Не обрушай тьму небес! — Мы поклоняемся тебе! Не лишай нас света и тепла! Не убивай Солнечного! Что? Да… я готов был убить… Вижу, как Падаг злится ещё больше. Народ признал во мне более сильного бога, боятся моего гнева. А он чувствует, что теряет власть над теми, кто прежде более чтил его. Между нами про́пасть, что теперь может нас объединить? Осторожно беру за плечи одного из Вепрей стоя́щего передо мной на коленях и поднимаю его на ноги. — Я не злюсь. Я не убью ваше Солнце. Идите.Падаг
— Разойтись! — рявкаю на зевак, и толпа быстро рассасывается. Ко мне тоже подошли мои люди — Тур и Орик. Мне трудно стоять, но демонстративно отталкиваю их в попытке помочь мне и поддержать меня на ногах. Пусть Лик видит, что я не побеждён, я не доставлю ему такой радости! Сколько вокруг него вьётся друзей… аж смотреть противно! — Только глянь, сколько нянек собралось, — бурчит Орик, косясь в сторону Лика. — Да уж, — рукавом разорванной рубахи утираю лицо и отворачиваюсь. — Жополизы… И эти здесь… новые двое… «Снежок» и «Волчок». — Свита наследника. Они всегда не ладили с Ликом, на моё счастье. Потому что Орик слишком амбициозен и рвался до великих богатств, а Лик не терпел соперников, и его мало интересовали деньги и трофеи. К тому же, Лик не доверял ему, считая, что Орик слишком себе на уме и много недоговаривает, сеет смуту среди воинов, когда ему что-то не нравится. Зато мне Орик и его таланты веде́ния закулисных интриг очень пригодились. Я давал то, что ему было нужно, и он был мне верен. Что касается братьев Тура и Томириса, то тут всё было просто — оба друзья Орика, а значит, и мои друзья. Это самые преданные мне люди из тех, что прибыли вместе с нами в эти края и пережили голод и шторм. Они моя поддержка и опора, особенно нужная сейчас, когда отец одной ногой в могиле, а вернувшийся брат пытается указать мне на место. Но он забывает, что мы уже не дома и правила тут другие. Ему придется принять моё лидерство и подчиниться моей власти или уйти. — Здесь он уже не наследник, — цежу я сквозь зубы. — Приведи-ка ко мне этого Шоемау, но только когда Лика не будет рядом. — А если он не захочет идти? — спрашивает Томирис. — Значит, заставь его. Мне учить тебя как надо уговаривать? — Нет. Сделаю. — Вот и славно.Лик
Местные женщины приготовили мне купальню. Они используют не деревянные бочки, а странным образом выкладывают из камней немаленький резервуар. Я с лёгкостью помещаюсь в нём, лёжа и вытянув ноги, при своём то росте. Под этим строением они оставляют нишу, в которой равномерно разводят огонь и сжигают древесину до тлеющих углей. Каменный сосуд они наполняют тёплой водой, и она остаётся таковой благодаря подогреву, что в этих краях очень кстати. После купания вода сливается через отверстие в каменной купальне. И как мы до такого не додумались? Я омылся в одиночестве, сбрил бороду и усы, мне понравилось ощущение гладкой кожи на лице. Оно жутко горит, как и все тело. Ссадины, синяки… Как хочется сейчас побыть с Шоемау. Я устал от этого напряжения. Наверно, нам и правда сто́ит уйти. Только отца я не хочу здесь оставлять. — Лик! — Мои размышления прерывает Гней — один из наших воинов. Он почтенно склоняет голову, просит прощения за то, что потревожил и передаёт приказ отца немедленно прийти к нему. Гней сообщает «по секрету», что и Падага тот вызвал, и что он выглядит куда хуже меня. Кто бы сомневался… Киваю Гнею, что приду, и он спешно удаляется. Несмотря на своё здоровье, отец даже теперь находит силы для разбора наших с Падагом ссор. Мы дождались, пока пришёл мой брат, и до тех пор отец не сказал мне ни слова. Да и я молчу. Лицо Падага распухло, как и моё, я вижу, что его осанка стала не такой прямой и дыхание не очень глубокое. Так и есть, я сломал ему ребро. Мне тяжело смотреть на него, и из-за ран, и из-за нашей ссоры. Но что он скажет отцу? — Мои сыновья, — начал царь. Он полулежал, так, чтобы видеть нас обоих, — что вы не поделили? Переглянулся с Падагом, пусть лучше он начнёт. — Лик принижает меня перед людьми. Своими речами и поведением он выказывает мне неуважение, не признаёт моего первенства. — Мы равны! — перебиваю его пылко, но отец жестом заставляет меня замолчать, покоряюсь. — Вы равны во всём, Падаг, кроме права наследия. Вижу, как брат недовольно поджимает губы. — Ты мой первенец, великий воин среди всех прочих. Ты опора для своего брата, его надёжное плечо, так было и должно быть впредь. Твоя обязанность с терпением и смирением помогать его становлению, ибо таков наш устой и воля богов. — Да. Отец. — Падаг произносит эти слова скрипя зубами, он не согласен. Царь кивает мне, чтобы теперь и я высказал свои недовольства. — Я говорил Падагу о возвращении в родные земли, о твоей воле, отец. Но он собрался пойти против неё. Он хочет остаться здесь и править этими народами как единый царь, — вижу, как нахмурился отец и как посмурнел его взгляд. — А ты, Лик? — спрашивает он меня. Секунды молчания. Я хочу остаться, это уже стало мне ясно, но… — Я не пойду против твоей воли, как Падаг, не проявлю и неуважения к местным богам и не отрекусь от своих. Поступлю, как ты скажешь, отец. Падаг усмехнулся, сыновья покорность теперь ему смешна? — Это слова достойного сына, но я хочу знать твоё желание, независимо от долга. — Моё желание — исполнять твою волю, — говорю немедля, но вижу, что отец недоволен ответом. Я солгал. — Пусть возвращается, — встрял Падаг, — а мне позволь управлять тут от твоего имени, а затем по праву рода. Что в том плохого? Лик вернётся домой и будет царём над нашим народом, как ты и хотел. — Ты должен быть с ним, и покинуть чужие земли, во избежание гнева богов, Падаг. Мне недолго осталось, а посему, немедленно помиритесь и принесите клятву, что покинете эти земли! А ты Падаг, должен свыкнуться со своим положением и перестать разводить распри за власть! Чего ждешь?! Преклонись перед своим царем и родителем! Падаг покрылся алыми пятнами от злобы, но преклонил колено и поклялся. С тяжёлым сердцем это делаю и я. — А теперь пожмите друг другу руки, и устройте нынче пир: пусть люди видят, что меж вами нет ссор, что вы едины. Как и должно быть… — отец устал, но мы обещаем сделать всё по его воле. Он всё ещё царь, об этом забыл мой брат.Падаг
Мне ненавистны речи отца. Каждое слово вызывает во мне новые уколы ненависти к нему, потому что он настаивает на том, что главный здесь Лик; к Лику, потому что тот считает себя выше меня; к себе, за то, что у меня не хватило смелости избавить отца от мук в одну из предыдущих ночей, задушив его подушкой! Ненавижу всех за то, что всё, к чему я так стремился и добился у меня отнимают! Лик и отец! Они оба совершенно не понимают, что если бы не я, то все наши люди были бы мертвы! Это я всё сделал! Я! Лик же вернулся на всё готовенькое, да ещё смеет мне указывать, что я должен делать, а что нет?! Да кто он такой?! А отец! Он всем обязан мне! Я спас его, буквально на своём горбу приволок сюда, устроил его с удобствами, которых не было у меня. Я сидел у его ложа денно и нощно, вслушиваясь в дыхание, молясь богам о том, чтобы он выжил и дождался встречи с его любимчиком! И это его благодарность?! Я должен смиренно поджать хвост и подчиняться брату?! Не смирюсь. Не отступлюсь от того, что принадлежит мне и только мне! Но глядя в мутные глаза отца, я не могу спорить с ним сейчас. Как бы несправедлив ни был он ко мне, он немощён, я не могу противиться его воле и соглашаюсь. Пожимаю руку Лика. Вдруг он одумается, встанет на мою сторону и тогда, вместо врага, я получу назад своего самого верного друга и брата? — Хорошо. Да будет так, отец. Я согласен примириться, — поворачиваюсь к Лику, глядя ему в глаза. — Да будет пир и мир меж нами, брат. Мы неверно начали, но в нашей власти продолжить всё так, как было раньше, когда мы были неразлучны. Что скажешь?Лик
Хотел бы в это верить. Есть ли такая возможность? Как раньше… Делаю надрез на ладони и подаю ему клинок. Клятва на крови, что может быть более священно? Разве что обещание, данное отцу или богам. — Да, Падаг, мы равны, — когда он надрезал и свою ладонь, соединяю наши руки и по обычаю он прислоняет свою к моим губам, а затем к груди, туда, где у меня нарисована луна, а у него солнце. Делаю то же с ним. Подумать только… по обычаю местных я, получается, женился на собственном брате, Саусаре и Туске. Именно эта мысль вызывает у меня лёгкую улыбку… мысль о Шоемау, а не о том, что я вновь воссоединяюсь с братом. — Мои сыновья, — довольно прохрипел отец и тоже улыбнулся. Его глаза уже смыкаются от усталости. Нам пора его оставить. Мы заботливо укладываем и укрываем его, почтенно склоняемся перед ним и выходим из хижины. Меня радует одно — отец встаёт с постели. Может быть, боги вспомнили о нём, и он поправится? — Нужно послать охотников за дичью, пир будет не маленьким, снадобится много еды и… есть у них тут питьё? Вино? Что они пьют? — я осматриваю заснеженные просторы, разрезанные неровной кромкой гор и густых угрюмых лесов. Откуда тут взяться винограду? Эти земли почти бесплодны. Но за то время, что я тут был, мне подавали и воду и какое-то горячее питьё, наподобие отвара коры или трав. Я так и не понял, что это.Падаг
— Вина нет, но здешние гонят отличную настоечку, — подмигиваю Лику. — Вкус у неё отвратительный, но шибает в голову не хуже неразбавленного доброго вина! Я не спрашивал, из чего её делают, боюсь отбить всю охоту её пить. Эй! Даю знак, и ко мне подходят несколько Вепрей. — Отправить людей на охоту. Человек десять — пятнадцать. Пусть настреляют дичи, да чтоб побо-о-о-ольше! Оленей, кабанов, бобров, косуль, диких птиц! Что брат, покажем местным как надо гулять?! — обнимаю его за плечи, совсем как прежде, и хитро прищуриваюсь. Такие наши гулянки, как правило, заканчивались отцовским негодованием, ибо не обходилось без блуда, убийств и попоек до блеяния.Лик
— Им нас не перепить, брат! — смеюсь. Мне стало легче. Кажется, ему тоже. Уже завтра будет пир, а сегодня все будут заняты приготовлениями, — займёшься руководством? А то я что-то подустал за этот день. — А как же! Не беспокойся, отдыхай. Я всё устрою в лучшем виде! — Намял ты мне бока, до сих пор всё болит, — улыбаюсь. Хочу пойти к Шоемау. — Ага, ты мне тоже, — хмыкнул Падаг. На охоту уйдут многие воины, в том числе и наши следопыты. После примирения Падаг ослабит хватку, а завтра все будут слишком пьяны. Я смогу провести с Шоемау пару дней и ночей. Это меня греет. Мы уже давно не были наедине.Падаг
— Он не захотел прийти. — Томирис виновато потупил взор, не вынеся тяжесть моего сурового взгляда. — Что значит, он не захотел?! Надо было приволочь силой! — Я пытался… уговорить его. — Так почему он не здесь, а ты стоишь предо мной, словно провинившийся щенок?! — Ну я… — Томирис невольно прижал руку к перебитым рёбрам, и я смягчился. Я удивлен. — Не думал, что «Волчок» сильнее тебя. Хм… А этот чужак не так прост, как кажется на первый взгляд. Он вообще странный и слишком загадочный. Так и не сказал откуда родом. Да и Лик темнит… зачем? Что они оба скрывают от меня? Делаю несколько шагов вдоль комнаты, почёсывая короткую бородку и взгляд мой блуждает по скромной обстановке… ничего особенного, что ещё может быть в лачуге в горных лесах? Самое необходимое: стол, пара кое-как сколоченных скамей, очаг, в котором уютно потрескивает огонь и узкая деревянная постель, укрытая шкурами и шерстяным покрывалом. Обстановка меня не смущает. Когда мы пережидали зимы в долинах и захваченных деревнях между летними набегами, даже такого у нас порой не было, притом, что наша семья всегда была привилегированной. — Он отличный охотник и воин, но мне до сих пор непонятно, почему он таскается за Ликом. Что ему в этом? И этот второй, беловолосый. Странная компания у моего брата. — Да, они всегда держатся рядом. — В том-то и дело. Почему чужаки не уходят? Их народ явно нездешний, держатся особняком, да и им тут не комфортно, как я успел заметить. Зачем тогда они до сих пор торчат возле Лика? Что за дела у него с ними? — Может золото? — Золото… — повторяю это слово, не дававшее мне покоя с момента их появления в лагере. Откуда оно? Есть ли там ещё? Будь у меня золото, купил бы не только Вепрей, но и племена побольше и посвирепее. Я получил бы в свои руки тот рычаг, что отворяет все двери! Особенно ту, что мне наиболее желанна — власть. — Ладно. Отдыхай. Я сам всё узна́ю.Лик
Ещё не стемнело, потому я пробираюсь к хижине Шоемау и Яса особенно осторожно. Мне трудно остаться незамеченным здесь, но я укутался поплотнее в шкуры, нахлобучил на голову меховой капюшон и старался вести себя как неприметный местный, благо, сегодня ещё и приморозило. Дождавшись, пока у его дверей никого не будет, без лишних свидетелей пронырливо втискиваюсь внутрь и, к своей радости вижу, что Шоемау сидит у очага с Ясом. Они точно что-то обсуждали, но замолкли, как только я вошёл. — Это всего лишь я, — упреждаю их от тревоги и скидываю капюшон. Как жаль, что у них с Ясом одна хижина на двоих. С другой стороны, так безопаснее. Внутри тепло и хорошо. Присаживаюсь рядом с Шоемау к очагу и грею промёрзшие пальцы. — Мы помирились с Падагом. Завтра попируем всласть, а сегодня все займутся приготовлениями, многим будет не до шатаний, — лукаво смотрю на Яса. — Саусар, кажется, на охоту не пошёл. — Деликатно намекаю, поймёт?Шоемау
Яс, конечно, всё уловил моментом. Ему не надо объяснять дважды. За это время он уже наловчился понимать их язык, и даже мало-мальски пытался говорить сам без моей помощи. Я тоже понимаю практически всё, не считая некоторых специфических нюансов, касающихся их традиций и обрядов. Всё это мне интересно, но чуждо. Только услышав имя Саусара, Яс сразу встрепенулся. — Тогда я пошёл, проведаю его, — подмигнул он мне и стал наскоро одеваться теплее: к вечеру повалил снег. — Давай, — ответно подмигиваю, сам уже сгорая от нетерпения побыть наедине с Ликом. Нам столько надо рассказать друг другу. Ужасно соскучился. Видеть его урывками и не иметь возможности нормально пообщаться, а уж тем более прикоснуться к нему, для меня пытка. Я понимаю, почему он держится от меня подальше, ни в чём не упрекаю, но как только он оказывался рядом, единственным моим желанием остаётся покориться его рукам и снова назвать его мужем, принадлежать ему. Яс выскользнул за порог и едва дверь за ним закрылась, как я набрасываюсь на Лика и заваливаю на пол, прямо у очага, седлаю его бёдра, нависаю над ним, невольно залюбовавшись. — Я так соскучился по тебе… О, как играют блики огня на его коже, как блестят его глаза и дрожат светлые ресницы, призывно приоткрываются губы, словно призывая меня вкусить их. И я не могу противостоять, я принимаю приглашение и накрываю его влажные израненные уста тягучим поцелуем.Лик
Сколько прыти. Шкуры, что я навьючил на себя, улеглись подо мной мягким тёплым ковром. Невольно морщусь от пощипывания едва переставших кровить ранок, но я скучал. Словами это не передать. Нужны ли здесь слова? Он и так ощутит мою тоску, в напряжении тела, в моих уже горячих, жадно хватающих его бедра ладонях, в пылу ответного поцелуя. Отрываюсь от него, только чтобы время от времени видеть его лицо. Он счастлив со мной, это отражается в его медовых прозрачных глазах. — Я тоже тосковал по тебе, — и всё-таки сказал. Прижимаю его к себе теснее, чтобы почувствовать его жар. Рывком переворачиваюсь вместе с ним. Боги, как он красив. Волосы разметались по густому ворсу шкур, глаза блестят и кажутся ещё больше обычного, зрачки расширены и почти затопили радужку, губы чуть припухли от поцелуев. Грудь часто вздымается, а кожа горит, словно объятая огнём. Замираю, на мгновение. Не могу наглядеться в это лицо, что покрывается блаженством и румянцем, когда я ласкаю его. — Завтра я снова приду к тебе ночью, и буду пьян как последняя скотина, — смеюсь я. Он ещё не знал меня в таком состоянии. Но остаться трезвым у меня не получится, Падаг не позволит. — Тебе пора начинать бояться. Когда я пьян, я неуправляем, и слишком охоч до… — пробираюсь ладонью под его грубую рубашку, касаюсь шёлка кожи и дальше скольжу по животу вниз, чтоб сжать его естество в страждущей ладони. Он улыбается, понимая, о чём я. Сжимаю сильнее, не причиняя боли, настойчиво поглаживаю. Задыхаюсь от нетерпеливого возбуждения и поцелуев.Шоемау
Мной тут же овладела страсть. Она окутала меня с головой, концентрируясь сладким томлением между ног. — Значит, мне сто́ит спрятаться от тебя завтра и не показывать носа до рассвета? — улыбаюсь, лишь на миг взглянув на него, новая волна его ласки тут же уводит меня подальше от реальности. Запрокидываю голову и прикусываю губу, чтоб сдержать вырывающийся стон. Мне это не удаётся, он слишком искусен, а я слаб. Обхватываю его плечи, привлекая к себе, чтобы снова соединить наши губы и проникнуть в его искалеченный рот, коснуться легонько бойкого языка, как он научил меня, а потом мои руки настойчиво стягивают с него одежды. Накидка из меха выдры волосом внутрь оказалась под нами… наскоро развязываю пояс из мягкой дублёной кожи жеребёнка, высвобождая кафтан из белого войлока с длинным узким рукавом. Улыбаюсь. А он хорошо напехтерился: под кафтаном оказалась ещё и рубашка из льняного полотна. Она умоляюще треснула по шву, сапоги Лик скинул сам. Последнее, что осталось на нём — штаны, но и те не задержались. Приспускаю их, проникая под мягкий войлок ткани и захватывая его ягодицы в плен моих ладоней, стискивая их и заставляя приникнуть ко мне теснее.Лик
Вот почему я не люблю зиму — много одежды… Слишком для таких моментов! Я не сдерживаю стон, когда мой возбуждённый член упёрся в натянувшуюся ткань его штанов, ибо он возбуждён, как и я, так же изнывает от желания. Скорей. Спешу стянуть с него остатки одежды. Ещё быстрее… горячо покрываю его плечи, грудь и живот поцелуями. Спускаюсь ниже, сам не свой, и в мой подбородок мягко утыкается набухшая головка его члена. Замираю. Это обычно делают женщины, чтобы ублажить мужчину. Но Шоемау ласкал меня так… и… о Боги, как он это умеет! Попробую. Осторожно, всего чуть-чуть. Один поцелуй, просто касание губами. Смотрю на него. Что он ощутит? Как отреагирует на такое?Шоемау
Его уста обожгли кожу, я едва не взвыл. Моё тело вздрогнуло и тут же под кожей разлилась огненная река удовольствия. Пальцы вцепились в мех подо мной, а сам я, хватая ртом воздух, которого мне недостаёт, подаюсь к Лику, умоляя его продолжать. С кем бы я ни был до него, сейчас я понимаю, что никто не мог вознести к богам, как он. — Лик… — шепчу, — муж мой… не останавливайся… да… ещё…Лик
Ему нравится! Продолжу… его стоны сводят меня с ума, хочу ласкать его больше. Скольжу языком по его твёрдому столпу желания, повторяя рисунок распухших вен, он отвечает мне подрагиванием. Я знаю, что это такое, как его захватывают волны вожделения. Я тоже ощущаю их. Не выдерживаю и накрываю головку губами, втягиваю его в себя, и влажно скольжу кончиком языка по округлой ложбинке, выдавливая из него новый глухой стон. Но моё собственное возбуждение слишком сильно, и я накрываю ладонью и своё естество, не отрываясь от него ни на мгновение. Я ласкаю нас обоих, и это так будоражит, словно… нет, это не то же самое, что быть в нём, но мне так хорошо. Обхватываю второй ладонью его член, и даже уже причмокиваю, с удовольствием втягивая его в себя глубже. Всё не так сложно, я мужчина и точно знаю, как сделать приятнее… захватываю его мошонку в ладонь и легонько массирую распухшие и отвердевшие яички. Бойко орудую языком, ощущаю, что слишком увлёкся, меня захватывает предфинальные судороги… нет. Рано… Погружаюсь всецело в охаживание твёрдого трепета во рту, помогаю ладонью. Пальцами поглаживаю тугое колечко, то самое, что дарит мне блаженство… а что, если… Осторожно проникаю в него пальцем, но продолжаю целовать его член. Это похоже на исследование неизведанных земель.Шоемау
Я совершенно перестал соображать. Перестал даже дышать. Лишь выстанываю его имя, позволяя ему ласкать меня так, как ему только захочется. Он умелый любовник, пусть даже до меня у него и не было мужчины. Этот факт грел мне сердце. Я был у него первым. Мысль об этом распаляет меня сильнее. — Лик… Он поработил мой разум, подчинил себе полностью, и я всецело подвластен ему. Белый волк покорил Чёрного… всё как в пророчестве Хоки. Он завоевал меня, но то была не битва, как я неизменно считал, а любовь. Он пленил меня навсегда. Моё тело пылает, этот огонь нестерпим и пронизывает меня насквозь. Он проник в меня пальцами, и я уже не контролирую себя. Я расплавляюсь, словно золото в печи, растворяюсь в удовольствии, что дарят мне его руки и губы. С трудом верю, что кто-то в этом мире может быть столь же счастлив, как я прямо сейчас, будучи с человеком, которого так полюбил. Я почти сразу подступаю к той точке, когда всё моё естество рвалось наружу и пик блаженства уже неотвратим, когда я спохватился и охнул, силясь упредить его, в очередной раз подаваясь навстречу его пылким губам, но не успел.Лик
Я не сразу понял, отчего он меня вдруг попытался оттолкнуть, но когда мой рот наполнился его горячими соками… я немного испугался. Стыдно. Выплюнуть или проглотить?! Выплюнуть — и он подумает, что я брезгую им… проглотить. Вообще-то, не так уж и дурно на вкус… сладковато, немного походит на молоко. Щёки мои горят от стыда. Поднимаюсь к его лицу. Как же он прекрасен в этом блаженном состоянии. Любуюсь.Шоемау
Я понимаю его смущение и когда он склоняется ко мне, целую его, избавляя от этого чувства. Мы оба распалены и сцепляемся в крепких объятьях, сжимая друг друга так сильно, что хрустят кости. Поцелуи становятся более жаркими и глубокими. Он запускает пятерню мне в волосы и крепко натягивает, заставляя подчиниться, откинуть голову, чтоб обнажить уголочек кожи на шее, куда он тотчас пылко целует меня, слегка прикусывая и оставляя на мне подобие метки, которую мне придётся потом тщательно укрывать от посторонних глаз. Не могу стерпеть этой сладкой и затянувшейся муки, подминаю его под себя, наваливаюсь на него всем своим телом, седлаю, упираясь ладонями в его крепкую грудь. Только на этот раз я хочу большего. Я слишком разгорячён, чтобы сейчас моя страсть остыла до нежности, и я насаживаюсь на желающий войти в меня член. Не спешу, мне больно, но это лишь сперва. Стоило расслабиться и довериться ему, как я уже начинаю колыхаться на его бёдрах и томно стонать.Лик
Как быстро преодолевает сопротивление его тело. Он напорист, горяч, и я задыхаюсь от этой страсти. Вторгаюсь в его тесноту. Голос мой срывается, в горле сухо как в пустыне персидских земель. — Шое… — выдыхаю его имя, это всё, что мне удаётся, хотя хочу сказать больше, хочу кричать, как люблю его. Это рвётся из моей груди, но не хватает воздуха. Мне горячо, и ему тоже, наши тела покрылись влагой. Он возносит меня на самые вершины, туда, где и богам-то быть не положено. Кружится голова. Поднимаюсь к нему, обхватываю его руками. Так ему тяжело двигаться, а потому он откидывается корпусом назад, опираясь на свои руки. Провожу по его обнажённому телу пальцами, словно царапая когтями, и вижу, как выступают розовые полоски на смуглой коже. Он не останавливается, наоборот, становится ещё яростнее, громче. Я ему вторю, поддерживая бедра, помогая, и где-то принуждая принять меня глубже. Я слишком возбуждён теперь, чтобы контролировать себя, настолько, что неожиданно меня захлестывает удар молнии, я громко вскрикиваю и наполняю его.Шоемау
Как же невыносимо приятно ощущать его частью, принимать в себя и понимать, что сейчас мы единое целое и ничто на свете не может нас разлучить! Внутри горячо, он ещё несколько раз вталкивается в меня, задевая слишком чувствительную жилку и я нагоняю его, щедро изливая семя ему на живот, а потом устало оседаю ему на грудь, захлёбываясь стоном блаженства. Я обнял его, переплёл наши пальцы, и под потрескивание огня в очаге и быстрый стук его заходящегося сердца, впервые признаюсь, что люблю его. Я не делал этого прежде, всё было слишком очевидным, да и он не настаивал. К тому же я попросту вначале не знал, как это звучит на его языке, а он не понимал моего. И всё-таки даже без слов… Всё случилось быстро и у меня, и у него не было времени, чтоб осмыслить, насколько дороги мы стали друг другу. Сейчас я, наконец, понимаю это для себя и глубоко счастлив произнести эти слова на его языке так, чтоб он меня понял: — Я люблю тебя, муж. Будь моим всегда.Лик
— Я тоже, мой…муж. Как странно это произносить, «мой муж». Мой мужчина. Улыбаюсь от этих размышлений и крепче прижимаю его к себе. Не хотелось бы думать о будущем. Я ведь ещё не сказал ему о клятве, которую дал отцу. Почему я об этом думаю именно сейчас? Почему омрачаю своё счастье? Наворачиваются слёзы, и я прикрываю глаза, сглатывая ком в горле. Утыкаюсь лицом в его волосы. Неужели, может быть так, что его больше не будет со мной? Пусть остановится этот миг. Пусть Колаксай умрёт вместе со временем и всеми богами, перед которыми я клялся. — Ты бы поплыл со мной в мои земли? — спрашиваю шёпотом.Шоемау
Ужели собрался уплывать по Великой воде от меня туда, откуда его принесло волнами? А как же его отец, он не переживёт дороги. Где-то внутри пронзительно натянулась струна. — Мне странно, что ты спрашиваешь меня об этом. Я думал, что ты останешься здесь, как и твой народ. Да. Поплыл бы. Но кем я буду там? Здесь я воин, меня уважают и чтут, тут мой отец и мой народ. Я свой. А твой народ не примет меня как твоего супруга, ты сам говорил мне.Лик
Зря я начал об этом сейчас. Или… какая разница, когда? — Да, не примет. Нам придётся скрываться. Ты был бы моим почётным воином. А я… царём. Вождём. — Как же мне тяжело. — И мне придётся жениться, и наплодить детей. Это мой долг, воля отца. Не моя. Я хочу остаться, но он взял с нас клятву, что мы с Падагом покинем сии земли и попытаемся вернуться домой, когда он оставит этот мир.Шоемау
Я приподнялся и заглянул ему в лицо. Вижу его внутренние муки. Он хочет быть со мной, но над ним довлеет его клятва. Отец заставит Лика уплыть прочь, когда сойдут снега, и его народ наберётся сил. Я же останусь здесь. И даже если отец примет меня назад, и я займу снова своё высокое положение, всё равно буду в одиночестве доживать век, согреваясь лишь воспоминаниями о нём, мучаясь разлукой, которая однажды изведёт меня, иссушит изнутри, и тогда, утратив вкус к жизни и весь свой смысл, я умру от тоски. Глажу его по щеке подушечкой большого пальца, грустно улыбаюсь. — На всё воля великих Духов. Не нам решать. — Изрекаю я, но сам уже не верю в это.Лик
— Когда мы не одну луну плавали по Великому морю, потерявшись, голодая, без пресной воды, среди штормов, лишаясь камар одной за другой… люди умирали от голода, хвори, убивали себя в жертву богам или просто, чтобы не мучиться. Мы думали, что боги нас покинули, и не понимали за что. Тот дикий шторм, наше судно разбилось, но я очнулся на берегу, потом плен. всё это время я думал о том, что боги прокляли нас. Но там, ещё на корабле, отец взял с меня слово бороться до конца, не сдаваться. Я обещал. Только это меня и держало всё то время, не боги. Может, их и нет, этих богов и духов? Может, люди просто придумали нечто, чего не увидеть, но сто́ит бояться. Что якобы руководит всеми судьбами, дабы однажды свалить на кого-то вину за беды и неудачи, случившиеся с ними. А если не так, коли они есть и их столько, сколько народов на земле, сколько земель — неисчислимое множество богов: истинных, ложных, злых, добрых, справедливых, безумных, как люди, которые в них верят… Давая клятву перед одним, можно быть вне милости другого бога… и что делать тогда?Шоемау
На этот вопрос у меня не было ответа. Не знал иных богов, нежели наши, но принять тот факт, что мой муж может меня покинуть, для меня слишком тяжел. Я не готов к этому. Я же только обрёл его! В моей голове возникла неожиданная мысль, которую я спешу озвучить Лику. Меня это так воодушевляет, что я аж встрепенулся, едва не задев его локтем прямо в глаз. — Я поговорю с твоим отцом! Я знаю! Он достойный человек, и если очень горячо любит тебя, а я вижу это в его глазах, то позволит тебе остаться здесь, со мной. А если меня ему будет мало, я готов выкупить тебя у него за большое приданое! Я уже понял, как сильно твой народ ценит солнечный металл, что я ношу на шее. Так вот! Я дам ему его столько, сколько ты весишь сидя на лошади!Лик
Он меня рассмешил. — Выкупишь меня словно невесту? — улыбаюсь. — Ага. Знаю, что эта идея совершенно безумна. Отец, как и весь мой народ, ценит золото, но выше этого ценит род, прерывание которого было худшим из наказаний. — Ты навлечёшь на нас беду поболе, чем мы уже имеем. Отец откажется от меня, а Падаг… — улыбка спала с моего лица, — не преминет казнить и тебя и меня, так как я буду ему противостоять в этом. Падаг тоже хочет остаться, он сказал мне. Хочет обладать властью, но наследник я. И, если мы вернёмся, он будет только моим воином, советником. А здесь, он ощущает себя царём. И всё же он тоже дал клятву отцу. Да и вообще, разве твой отец при всех ваших обычаях принял меня, как твоего мужа? Нет. Он отказался от тебя, изгнал. Тяжело вздыхаю. За всеми утехами и разговорами уже наступила глубокая ночь. — Он ещё может передумать. — Тихо говорит Шое, грустно глядя на пламя. — Яс так и не вернулся, значит, у них с Саусаром всё хорошо, и я смогу остаться на ночь, по крайней мере, до первых лучей солнца.Шоемау
И всё же рискну и поговорю с его отцом при первой возможности. А пока, буду греться в его руках до рассвета. Мы перебираемся на постель и укрываемся одеялами и шкурами. Не могу уснуть, льну к нему, пока его голова покоится на моём плече, он обнял меня. — Лик. Мне надо тебе что-то сказать. — Угу… я тоже тебя люблю… — бубнит он сквозь дрему. — Твой брат подослал ко мне одного из своих людей. Хотел, чтоб я пришёл к нему. Поговорить. Но когда я отказался, он напал на меня.Лик
— Что?! — тут же проснулся, словно кипятком облили, — кто это был?! — Неважно кто. Я и сам разобрался прекрасно, но хотел, чтобы ты об этом знал. Убью этого ублюдка, но прежде хорошенько поговорю с братом. Он стал слишком часто спрашивать о Шое, а теперь ещё и у меня за спиной посылает к нему своих головорезов?! Эдак, завтра примирения не выйдет. — Я поговорю с Падагом, попрошу, чтобы он оставил в покое тебя и Яса. Вы не обязаны ему подчиняться, вы не из Вепрей. Прибыли со мной, а значит, я имею право запретить ему.Шоемау
— Нет, Лик. Не надо, — кладу ему руку на грудь, желая успокоить, — ты же видишь — я цел, а значит, кто-то другой пострадал. — Ухмыляюсь. — Я не беспомощный малыш. Умею за себя постоять. И убить, если потребуется. Не забывай, что я первый воин своего племени, не знавший ни единого поражения. Уважай меня. Не имеет значения, кого он прислал. Важно то, что он не отступится, пока не узнает кто я и откуда у меня солнечный металл. Это его очень тревожит. Если бы та лошадь, что была нагружена дарами моего отца не сбежала при нападении, наша история про твоё счастливое спасение его бы не впечатлила. Там в сумках было очень много золота. Но и так он всё рано или поздно узнает. А когда это случится, думаешь, он не позарится на то, чем владеет мой народ? Мне не укрыть от него правды. Тебе тоже. Но мы решим это вместе, когда наступит нужное время. А пока, будь осторожен с братом, даже если вы примирились, он не оставит попыток узнать наши секреты.Лик
Недовольно выдыхаю. Он прав. Я бы тоже счёл оскорблением, вступайся он за меня всякий раз, но это не кто-то, это мой брат! И всё-таки, сколько ещё мы сможем скрываться от него? — Хорошо. Но и ты будь, пожалуйста, осторожен. Держись завтра ко мне поближе.Шоемау
Тут меня не пришлось уговаривать. Охотно обещаю не покидать его завтра ни на шаг, расслабился и обнял его покрепче. Теперь он сам прикорнул у меня на груди. Мы уснули не скоро, ещё болтая о том о сём, пока усталость и сон не сморили нас до самого рассвета.Лик
Ухожу, пока он ещё спит. Каждый раз. Шоемау не ведает сладости этого мига, когда просыпаешься и видишь родное лицо рядом, слышишь, как он мирно дышит, наблюдаешь, как вздрагивают его пушистые ресницы во сне. Я всё это знаю. И это мне дороже всего на свете. Солнце… стало проклятьем для Лунного бога, оно гонит его восвояси и лишает Звёздного Неба. Целую его осторожно. — Проклятое Солнце… — шёпот в любимые уста, — не ему поют волки… Ему никогда не услышать и не понять эту песнь.
