Когда цветет мак

      — Гуа-эр, от братьев не было вестей?              — Нет, матушка. Ты уже спрашивала меня.              Цзяо Гуа, мальчик лет четырнадцати, собирал книги в небольшой мешок. В шкафу их осталось немного — всего тридцать или около того. А ведь раньше, когда отец был жив, у них дома была целая библиотека. Господин Цзяо любил читать до невозможности, в молодости он мог потратить все свои деньги, отложенные на несколько дней, только для того, чтобы пополнить коллекцию. Но сейчас от нее почти ничего не осталось. Все уже было продано.              Маленькая комната, чулан и кухня — вот что сейчас представляло собой их жилище. Старый фамильный дом был уничтожен ещё два года назад. Когда проводилась срочная эвакуация поселения, не получилось взять с собой почти ничего. Поэтому потом приходилось возвращаться, чтобы в один день увидеть вместо роскошного особняка лишь голые стены и языки пламени. Три брата просто стояли под звёздами и смотрели на то, как место, в котором они выросли, сгорает дотла.              В том доме всегда царили тишина и покой. Четверо мужчин работали днем, а под вечер приходили домой, где их встречала мадам Ши. Она всегда широко улыбалась. Ее волосы цвета воронова крыла были собраны в небрежную косу, что ниспадала на грудь. Стол всегда ломился от яств, а полки — от книг и одежды. Но сейчас всё не так. Прежде жизнерадостная и спокойная мадам Ши прикована болезнью к постели. Кожа побледнела, под глазами залегли темные мешки, а роскошные волосы стали выпадать. Теперь она могла по нескольку раз на дню спросить что-нибудь, но не вспомнить этого потом. Она практически не ела, из-за этого прежде ухоженные руки стали подходить на кости, обтянутые тонкой кожей.              Глава семьи господин Цзяо ушел на войну ещё до того, как особняк сгорел. И это к лучшему. Если бы он увидел, как его дом медленно погибал — не раздумывая бросился бы в огонь. Кто же знал, что через несколько месяцев придет известие, что господин Цзяо мертв? Тогда же дела на фронте ухудшились. Но прошло ещё немного времени, они переехали в другой город. Именно тогда на фронт разобрали и старших братьев Цзяо Гуа.              Мальчик остался один с матерью.              Поначалу у них все было хорошо — мадам Ши занималась хозяйством, ее сын работал в поле. Но вскоре голод добрался и сюда. Пришлось продать почти все вещи только для того, чтобы нормально поесть. Денег не хватало даже на базовые потребности, не говоря о таких предметах роскоши, как новая обувь или одежда. Мадам Ши становилась печальнее день ото дня, а от братьев не было ни весточки с фронта. Одним утром женщина не смогла встать с кровати — ее охватил жар. Деньги, отложенные на черный день, пришлось отдать лекарю. Но лекарства стоили слишком дорого, они не могли себе позволить их.              Каждый день Цзяо Гуа уходил в город, ища, не нужна ли кому-нибудь помощь за малую плату. Он работал не покладая рук, но иногда ему и половины тарелки риса не доставалось — еда нужна всем. Однако, была ещё одна причины, чтобы уйти из дома. Цзяо Гуа просто не мог видеть, как умирает его единственно любимый человек. Матери с каждым днем становилось все хуже — видения ее становились страшнее, разум был охвачен болезнью.              Тяжелый дождь забарабанил по крыше. Цзяо Гуа подставил лицо под холодные капли, наслаждаясь спокойным моментом. Он брел по улочке, ничем не укрывшись от воды. Но вскоре откуда-то из-за угла послышались крики:              — Проваливай! Ишь вздумали по чужим сараям лазить! Я тебе сейчас покажу!              Из-за угла выскочил мокрый до нитки юноша, а за ним бранилась женщина, размахивая метлой.              — Не ругайтесь, тетушка! — улыбнувшись, крикнул юноша. Голос его был подобен ручью — звонкий, такой можно было слушать до бесконечности. Сейчас он шагал спиной вперед, словно не боялся упасть на сырую землю. — Спасибо за любезно предоставленный ночлег!              Злополучная метла полетела вдогонку за ним, а сама женщина ушла. Юноша увернулся и рассмеялся. Волосы его, выбившиеся из высокого хвоста, свисали мокрыми паклями, но это ничуть не мешало, лишь бросив беглый взгляд, сказать: он невероятно красив.              — Что ты смеешься, словно совсем здравый смысл потерял? — пробормотал Цзяо Гуа, когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов.              Юноша развернулся и подошел ближе. Оказалось, что он на два чжана выше Цзяо Гуа, разница небольшая, но казалось, что сейчас она стала до невозможности огромной. Но юноша не стал кичиться и вести себя высокомерно, он улыбнулся и ответил:              — А почему ты не весел, братец Цзяо? Сегодня прекрасный день, чтобы провести его в свое удовольствие!              — Я говорил тебе не ходить по чужим дворам, — сказал Цзяо Гуа, потерев лоб, — если ты, конечно, не хочешь, чтобы тебя повязали и сдали обратно в приют для сирот. Или еще хуже — отправили на фронт воевать, не маленький ведь уже.              — Ха-ха, таким меня не напугать, — рассмеялся юноша. — Ты же знаешь, что я, Ли Минхо, самостоятельно ушел из приюта и меня даже при всем желании не смогут туда вернуть! А для того, чтобы умереть на фронте, я слишком молод — еще не пожил достаточно, чтобы с жизнью прощаться.              — Ты просто дурак, — сказал Цзяо Гуа и развернулся в противоположном направлении. Во время разговора, он и не заметил, что дождь закончился, оставив после себя приятную свежесть в воздухе.              Минхо лишь пожал плечами и пошел следом.              — Что ты вообще делал у этой женщины в саду? — спросил вдруг Цзяо Гуа. — Если тебе нечего есть, или негде переночевать, то мог бы просто прийти ко мне.              — Да есть у меня все! — Ложь. — Я ни в чем не нуждаюсь. Вот переживу этот год, а потом уеду отсюда в столицу, образование получу и стану ученым!              — Дурак, — повторил юноша. — Кто тебя, такого наивного, в столице ждет?              — Вот обустроюсь в большом городе, — продолжил Минхо, игнорируя вопрос, — и за тобой приеду. Будем вместе жить и ни в чем нуждаться не будем.              Цзяо Гуа промолчал. Такие встречи с абсолютно бессмысленными разговорами происходили у них каждый день. Каждый день они встречались, могли переброситься лишь несколькими фразами и разойтись, а могли и целые сутки быть вместе. Они работали у каких-то богатых людей в качестве прислуги в домах, засаживали рисовые поля, копали что-то непонятное, строили храмы. Нередко их двоих добрые люди приглашали к себе в дом, чтобы накормить и обогреть, но были и те, кому тарелки риса за работу было жалко дать.              — У тебя вообще фантазии нет? — спросил Минхо, похлопав Цзяо Гуа по плечу. — Скучно же ты живешь!              Затем юноша развернулся и пошел куда-то в направлении, ведущим за город. Цзяо Гуа не стал его останавливать — пусть идет, куда захочет, а ему сейчас необходимо заработать хоть немного денег, чтобы мать смогла поесть. Но знал бы Минхо, что случится в этот вечер, ни за что бы ни ушел. Прицепился бы к приятелю, словно приклеенный, и не отпускал.              На следующий день до самого вечера юноши не виделись. Когда солнце уже грозилось закатиться, Минхо решил пойти к дому Цзяо Гуа, проверить, все ли в порядке. Окна были занавешены, света в них не было совсем — словно все уже спят или здание пустует.              Скрипнула деревянная дверь, Минхо на пороге. Тишина… Лишь тихие всхлипы доносились из комнаты. Темнота окутала ее, были видны лишь очертания, но по ним можно было узнать мадам Ши, что до сих пор лежала на кровати. А рядом с ней на коленях стоял ее сын и рыдал.              Половицы выдали непрошеного гостя, Цзяо Гуа вздрогнул, оборачиваясь на звук.              — Брат, — прошептал он, когда глаза смогли сфокусироваться. — Она умерла.              Минхо подошел ближе и взял руку мадам Ши. Она была холодной. Рука мертвеца.              — Это случилось сегодня утром. И я не знаю, что мне сейчас делать, брат, — поговорил Цзяо Гуа.              — Нам нужно сопроводить ее в последний путь, — сказал Минхо, помогая приятелю подняться. — Пойдем, тебе необходимо выспаться.              Цзяо Гуа закивал головой, стеклянным взглядом скользнув по лицу Минхо. Они вместе поплелись к циновке, на которой раньше Цзяо Гуа проводил ночи в одиночестве. Но сейчас с ним был Минхо, который прижал к себе, согревая.              — Засыпай, — сказал он прямо в ухо, опалив горячим дыханием. — Утром решим все проблемы.              На следующий день солнце ярко светило. Минхо вышел из дома и направился на задний двор домика, прихватив лопату. Цзяо Гуа еще не проснулся. Видно, слишком сильным потрясением для него стали вчерашние события.              Минхо закатал рукава и начал копать. Прошло довольно много времени, когда он решил снять сапоги. Те и так были немного велики, а сейчас в них набилась земля, натирая ноги еще больше. Поэтому работать босиком — лучшая идея. Вскоре из дома вышел Цзяо Гуа. Вид у него был такой, словно он не спал несколько лет, целыми днями читая что-то красными от напряжения глазами.              — Как спалось? — спросил Минхо, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.              — Неплохо, — ответил юноша, подходя к колодцу с водой и умывая лицо. — Вот только ты мне руку во сне придавил, за что я тебе, несомненно, благодарен.               Минхо пожал плечами, снова наклоняясь к земле, чтобы поднять лопату.              — Что это ты делаешь? — Цзяо Гуа подошел ближе, рассматривая небольшое углубление в земле примерно в жэнь [1] длинной. — Ты не должен… Это только моя забота.        [1] Жэнь — мера длинны, примерно 2.5 метра.              — Ну уж нет, — отрезал Минхо. — Я не хочу наблюдать за тем, как ты тут чахнешь в одиночестве. Тащи лопату, помогать будешь.              К середине дня могила была готова. Она не была сильно глубокой, но достаточной, чтобы похоронить одного человека. Минхо принес на руках тело мадам Ши. Она выглядела, как и в последние дни жизни: красивые и утонченные черты лица, тонкие руки и темные круги под глазами. Цзяо Гуа практически не был на нее похож, словно рожден от другой женщины.              Юноши смотрели на нее. Сейчас осталось лишь закопать.              Цзяо Гуа присел над могилой и начал шептать:              — Я хочу извиниться перед тобой, мама. Иногда я был невежественен с тобой, лгал и пропадал ночами, но я делал это не со зла. Если бы ты знала, что братья пропали без вести на фронте, боюсь, ты бы не смогла прожить так долго. Прости…              Он загреб рукой землю и кинул вниз.                     — Брат Цзяо, я купил булочек, будешь кушать?              — Конечно.              Цзяо Гуа не ел нормально уже несколько дней. И хотя скоро Праздник середины осени, урожай в этом году был никудышный. Половина лета была засушливой, с редкими дождями, а вторая — наоборот принесла потопы, а затем и заморозки. Еды не хватало всем, попрошаек на улицах становилось все меньше, окоченевших трупов на улице — больше.              — Что там с вражескими войсками? — спросил Цзяо Гуа, откусывая еще теплую булочку.              — Не знаю конкретно, — ответил Минхо. — Но слышал, как на улице говорили, что они еще далеко. Думаю, наши солдаты смогут остановить их до того, как они придут сюда.              — Мгм, — промычал юноша, набивая рот.              Почти всех мужчин забрали на фронт. То и дело женщинам, оставшимся в поселении, приходили похоронные письма. Они оплакивали своих мужей и сыновей. Собирались целые группы людей, которые отправлялись на поиски своих пропавших родственников, а в итоге и сами пропадали. Население снизилось в несколько раз. Дети больше не играли на улицах. Город оживал лишь утром на несколько часов, когда приходили письма, чтобы снова погрузиться в мертвую тишину и пустоту.              Солнце поднялось над Поднебесной, освещая землю золотыми лучами. Но в это утро колокол, что был установлен рядом с храмом поклонения Небесному Императору, не прозвенел, как обычно.              — Где письма?              — Почему он не трезвонит?              — Что происходит?              Обеспокоенные женщины вышли на улицу, прихватив с собой детей, что держались за их юбки и задавали разные вопросы.              — Мамочка, все хорошо? Папа же вчера написал, что они победили битву при реке Хуа и сейчас должны вернуться.              — Конечно, А-Сюй, папа скоро придет. Возвращайся же скорее в дом.              Но оживленной была только северная часть поселения, ведь на южной уже не осталось живых, только трупы на пустынных улицах. Тех, кто не был в зданиях во время нападения, убили ядовитые стрелы, что были запущены прямо из-за стены, что должна была защищать город. А те, кто был дома — были зарезаны, либо отравлены ядовитым порошком, который распыляли прямо с порога, заставляя жителей медленно чахнуть в муках. Дети, женщины — для этих извергов не было значения.              К середине дня была полностью сожжена западная часть. Все полыхнуло алым пламенем. Лишь одному человеку удалось спастись — старик провел ночь у юной красавицы, что спала с ним из-за денег, поэтому наутро направился в свой дом на юге. Подходя ближе, он увидел, что живых не осталось совсем. Именно поэтому, спотыкаясь, падая и снова продолжая бежать, он добрался до северной части города и рассказал все, что узнал.              Но было слишком поздно…              Никто не успел даже собрать свои вещи, как две или три сотни дюжих солдат вступили на улицы. Они заходили в каждый дом, ничего не пропускали, громили лавки, отбирали запасы у жителей. Мужчин старше двенадцати лет, малых детей и стариков убивали, даже глазом не моргнув. А женщин, мальчиков и девушек забирали с собой. Они связывали их всех одной веревкой и вели по улице. Многие дома были сожжены и разрушены, деревья в садах сломаны, а трупы спокойно лежали на земле. Невозможно было пройти несколько десятков шагов и не наткнуться на пару-тройку мёртвых тел.              Вскоре все дома были обокрадены. Солдаты согнали женщин и детей в несколько гостиниц, что остались не разрушенными, и заставили работать и ублажать их, угождая всем пожеланиям. Если кто-то не соглашался или не справлялся — тут же рисковал лишиться жизни.              — Смотрите-ка, тут еще один домик!              С этими словами дверь в дом, где спокойно спали Цзяо Гуа и Минхо, была выбита. Юноши не успели раскрыть глаза, как каждый получил по несколько ударов ногами.              Минхо откашлялся:              — Что вам нужно? — сипло произнес он.              — Лучше помалкивай, сучий сын, — ответил один из четырех вошедших мужчин, — если ты, конечно, не хочешь расстаться со своей гнилой душонкой.              — Да ладно тебе, эргэ, — усмехнулся другой. Он присел и поднял лицо Минхо за подбородок. — А они очень даже ничего. Думаю, эти двое стали бы хорошими служанками. — Юноша отвернулся, за что получил хорошую пощечину. — Не отводи взгляд, когда с тобой разговаривают, — прошипел тот же мужчина. Но в мгновение ока он переменился в лице и уступчиво сказал, смотря на старшего: — А он упрям. Мне нравится.              — Саньгэ [2] прав, я тоже хотел бы оставить этих мелких тварей в живых, — сказал третий.        [2] Саньгэ — обращение к третьему по старшинству названному брату.       — Ладно, ладно, — проговорил эргэ. — У меня уже голова болит от вашей болтовни. Я-то вам разрешу, но что скажет дагэ?              Мужчина, что стоял в стороне повел головой:              — Оставляйте.              — Вот и отлично! — воскликнул саньгэ, вставая с пола. — Сяоди [3], поможешь мне укротить их, хорошо?        [3] Сяоди — обращение к самому младшему в компании, к самому младшему брату.              — Конечно, всегда к твоим услугам, — сказал самый младший, нахально ухмыльнувшись. — Мне это только в радость.              — В радость ему, тьфу! — тихонько выругался Цзяо Гуа, но это не прошло мимо ушей солдат, поэтому ему в бок сейчас же пришелся удар сапогом.              — Следи за языком, скот!              В этот же день в доме двух юношей поселились еще четверо солдат. Они распивали вино поздно вечером, когда Минхо и Цзяо Гуа сидели в самом отдаленном углу дома, стараясь не издавать ни звука. Они сквозь сжатые зубы обрабатывали друг другу раны, которые им успели нанести солдаты.              — Вот же суки! — прошипел Минхо, касаясь рукой лица. На скуле назревал фиолетовый синяк от удара, полученного в результате нежелания чистить одежду извергов. Конечно, Минхо не хотел этого делать. Все их одеяния были в пыли, грязи и запекшейся крови. Да еще и разило от них так, словно эти люди не мылись с самого их рождения!              — Так больно? — забеспокоился Цзяо Гуа.              — Нет, скорее обидно. — Минхо принялся убирать лекарства, которые удалось выкрасть, путем обмана этих придурков. — Пусть эти сволочи умрут самой страшной смертью, и последующие поколения тоже вымрут, словно мухи. Будь они прокляты!              Цзяо Гуа ничего не ответил, лишь лег на голый пол, положив руку под голову.              — Ты уже будешь спать? — спросил Минхо и, получив в ответ короткое «Мгм», тоже лег, закрыв глаза и представляя, как он повзрослеет, возмужает и обязательно убьет всех этих тварей, которые посмели сотворить такое с их городом.              Следующие дни пролетели в мгновение ока. Юноши прислуживали солдатам, пытаясь выполнить даже самые странные и невыполнимые просьбы, чтобы не получить удар ногой и рукой туда, куда придется. Из дома их не выпускали, и было страшно даже представить, что сейчас с теми детьми и женщинами, которых взяли в плен. Еды почти не было, лишь иногда могли перепасть недоеденные кушанья.              Вскоре наступил праздник, пришла середина осени. Весь день солдаты гуляли, веселились, а под вечер ввалились в дом толпой из пяти-шести человек. Все они пребывали в пьяном угаре, а несло так, словно они упали в бочку с вином, да еще и поплавали в ней. Но, неожиданно, вслед за ними вошла девушка, очевидно, легкого поведения. Она также была под чем-то.              — Ха-ха-ха, господин, — смеялась она. — Не поможете ли вы даме?              Солдат, что шел последним, развернулся, когда на его плечо опустилась изящная рука, увешанная разнообразными подвесками. Сама же девушка была одета в те же фиолетовые одежды, что и военные, когда на них не было доспехов.              — Конечно, конечно, как же я могу вам отказать? — солдат расплылся в улыбке. Он подал ей руку, но девушка, видно ничего не стесняясь, сделала вид, что споткнулась и бросилась к нему в объятия. Она обвила рукой его шею, а другой провела по груди солдата, от чего у последнего покраснело лицо, став неприятно-бордовым.              — Бесстыдники! — усмехнулся мужчина, шедший перед ними и случайно обернувшийся именно в этот момент.              — Эх, мне вас даже немного жаль, господин, — сказала распутница ему. Она театрально надула губы и опустила взгляд в пол, вставая на ноги. — Похоже, те слухи не являются ложью. Вам действительно чертовски не хватает женского внимания! — вдруг ее лицо исказилось улыбкой. — Но вы наверняка получаете мужское, верно?              Девушка рассмеялась, а военный, к которому были обращены ее вульгарные речи, вдруг рывком схватил ее на руки. Испуганное «ой» вырвалось из женского рта. Эта странная компания направилась прямиком на кухню. А Ли Минхо и Цзяо Гуа оставалось лишь наблюдать в щель от приоткрытой двери.              — Это какой-то ужас, — тихо выругался Минхо.              — Полностью разделяю твои чувства, — Гуа кивнул.              Вдруг послышался грохот, звук разбившейся посуды и крик:              — Эй, ничтожество! Подойди сюда!              Но юноши уже привыкли к этому. Да, солдаты нарекли их «ничтожествами», но моральных сил, чтобы возмущаться не хватало, все равно ничего не изменится.              — Сиди тут, — сказал Минхо, поднимаясь с пола. — Я один проверю, что случилось. Твои раны еще не зажили, нельзя их беспокоить.              — Ты точно сможешь справиться? — обеспокоенно спросил Цзяо Гуа. Спина все еще ныла от ударов, но он все равно не хотел отпускать Минхо одного к этим уродам.              Но Минхо не ответил, он уже ушел.              Цзяо Гуа сел, опираясь на стену. И хотя сегодня юношей почти не нагружали работой, он, почему-то чувствовал усталость. Скорее всего, это не до конца окрепший организм давал о себе знать. Лекарства не были высшего качества, поэтому действовали довольно медленно и слабо. Но лучше уж такое лечение, чем никакого. Мазь немного жгла, но боль от ранений перекрывала эту. Юноша не знал, что у его товарища состояние чуть ли не хуже его.              За стеной послышались отдаленные удары. Может, пьяные дерутся? Веки словно налились свинцом, поэтому Цзяо Гуа стал засыпать. В какой-то момент ругань и крики сменились хохотом и грязными, вульгарными фразами.              — Признайся, тебе же нравится!              — Какая грязь!              — Юный гэгэ, ты такой похотливый! Работаешь не лучше девчонок в публичных домах!                     Минхо вернулся в комнату лишь к середине ночи, когда все звуки утихли. Он старался действовать очень тихо, но по неосторожности разбудил товарища.              — Брат, ты наконец-то пришел! — хотел сказать Цзяо Гуа, но не смог вымолвить ни слова. Он протер глаза и еще раз посмотрел на Минхо, надеясь, что ему показалось, но это было не так.              Одеяния Минхо распахнулись, обнажая юношескую грудь с синими синяками на ней. Волосы растрепались, лежа на плечах и ниспадая на спину. Глаза были затуманены. Кроме верхних одежд на Минхо ничего надето не было, он дрожал от холода, а может и от чего-то другого. На запястьях остались потертые следы, будто от веревки.              — Что случилось? — подбежал Цзяо Гуа, а не успел услышать ответ, как Минхо потерял чувства, падая на пол.                     — Скажи, что я могу сделать? Ради тебя я пойду на все!              На все? Как лживо…              — Мне ничего не нужно, прости.              Минхо уже несколько дней лежал на одеяниях, которые сейчас выступали постелью, практически не шевелясь. Гуа пытался ухаживать за ним, но юноша не принимал внимание и заботу. Он словно… боялся прикосновений?              Солдаты все реже возвращались в дом, не ночевали в нем совсем. Двери были заперты почти всегда так, что пройти было невозможно. Окна давно заколотили досками. Здание, что юноши считали своим домом, превратилось в настоящую тюрьму. Из еды остались лишь последние запасы, ее катастрофически не хватало. Но Минхо не ел, Цзяо Гуа вместе с ним.              — Давай сбежим, брат? Мы вылечим твои раны, изучим военное искусство и поубиваем тех тварей.              — Мгм, — дрожь пробрала Минхо. Он намеревался сказать еще что-то, но промолчал.              Очередной день тянулся невыносимо долго. Кто же знал, что этим спокойствием следовало наслаждаться, а не бежать от него. Дверь раскрылась пинком.              — Что вы тут устроили? — незнакомый грубый голос взревел. — Почему тут живые люди?              — Мы как раз сегодня собирались публично лишить их жизни, начальник, — пролепетал кто-то, бесконечно кланяясь. — Но пришли вы, теперь казнить не перед кем. Публики не осталось в живых.              — Понятно. — Незнакомый толстый мужик прошел в комнату, злобно глядя на юношей. Он усмехнулся и направился к выходу. — Убить, — бросил он, махнув рукой и скрывшись из виду.              Минхо вскочил на ноги, доставая из полы одеяний меч и закрывая Цзяо Гуа собой. Последний оторопел, глаза его округлились, а ноги одеревенели.              — Значит, стащили все-таки, сучки, — сказал один из солдат. — Ну ничего, думаю, наш полк сможет справиться с двумя сопляками.              Это был призыв к действию.                     Холодное оружие было приставлено к шее.              Цзяо Гуа скрутили по рукам, заставляя смотреть в пол. Его раны на спине открылись, окрашивая одежду в алый. Ноги не держали. Конечно, ведь кости были раздроблены ударом палки. Минхо держался за плечо из которого сочилась кровь, а у шеи был вражеский меч. Один из солдат перекинул веревку через балку на потолке.              — Сучки продажные, — проговорил человек, что сейчас выступал зачинщиком и, похоже, был главным. — Допрыгались?              Невыносимая злоба накатила на Цзяо Гуа. Неожиданно, он плюнул кровью прямо на обувь главаря.              — Ты! — взревел он, и меч пронзил грудь Цзяо Гуа. — Мы хотели сделать так, чтобы вы умерли быстро, но вы сами не захотели этого. — Он кивнул подчиненным, веревку сняли. Главарь взял обессиленного Минхо и швырнул внутрь комнаты, словно бездомного щенка. Минхо больно ударился спиной, и сознание его затуманилось. Также солдат вытащил меч из Цзяо Гуа, кровь забрызгала пол. — Удачной смерти, детишки.              Дверь захлопнулась за солдатами, скрипнул засов — выхода больше нет.              Минхо, пересиливая себя, кинулся к Цзяо Гуа. Слезы текли по его лицу, хотя до этого он стойко терпел любую боль. Он закрыл рукой глубокую рану на груди Цзяо Гуа, но это не помогало.              — Это бесполезно, брат, — прошептал Цзяо Гуа срывающимся голосом. Он провел ладонью по лицу Минхо, вытирая слезы. — Мы отомстим этим убийцам, не надо плакать. После смерти я стану злобным демоном. Найди меня в Преисподней…              Огонек потух в его глазах. Цзяо Гуа больше нет в этом мире…                     — Говорят, город был сожжен дотла, и никого не осталось в живых! Эти изверги убили каждого, кто проживал там. Ох, бедные женщины и дети, несладко им пришлось!              — Верно, ни одного здания не осталось, лишь обуглившиеся доски.              — Вроде как, город не пал сразу, несколько людей, что смогли выжить после вторжения, сопротивлялись несколько десятков дней. Но в итоге все умерли.              Разговоры не прекращались даже после окончания войны. Не было выигравших и проигравших. Захватчики были изгнаны за границы, но местные потерпели столько потерь, что восстановить все уже не удастся никогда. Мужья и сыновья возвращались в родные города, чтобы увидеть, что от их дома не осталось ничего, а родственники давно в царстве мертвых.              В Поднебесной еще несколько столетий царил непрекращающийся хаос. А фразы: «Я вернусь», «Найди меня», «Все обязательно будет хорошо», «Жди меня», — навсегда остались высечены острым клинком войны на сердцах людей.