Хижина в лесу

— Свистульки, трещотки, прищепки, деревянные ложки! Сосновые, кленовые, совсем новые! Эш обернулся на смутно знакомый веселый голос, увидел в паре шагов от себя разносчика, на шее которого теперь красовались связки прищепок и трещоток, и спросил: — А почему не бублики? Разносчик помрачнел, быстро огляделся по сторонам и шепнул: — Плохо тут, шла бы ты… Ветер сдул с головы Эша капюшон, и разносчик побежал прочь, осеняя себя защитным знамением и гремя трещотками. Эш недоуменно нахмурился, потянулся, чтобы снова надеть капюшон, а толпа вокруг уже заколыхалась, зашумела: — Чужачка с непокрытой головой! Лови ее! Держи! На площадь ее! Пороть! Перца напихать! Эш швырнул в толпу корзинку, рыбкой поднырнул под раскладной столик торговца сладостями, подбил одну из ножек, уронив себе на голову пригоршню сахарных петушков, на четвереньках пробрался за торговые ряды и побежал. Миновав мелких торговцев и добравшись до внушительного шатра, в котором продавал свои изделия гончар, он на бегу выдернул из земли колышек, удерживавший шатер на месте, ухватился за край полотна и побежал дальше, стаскивая ткань с каркаса. Гончар страшно заорал, когда шатер схлопнулся над ним, но Эш не обращал внимания. Он понесся дальше, мимо ярмарки, мимо позорных столбов, у которых толпились перепуганные голые женщины. — Попалась! — рявкнул кто-то, хватая Эша за руку. — Пустите! Именем Создателя вас заклинаю! — пискнул Эш, свободной рукой чертя перед лицом обидчика защитное знамение. — Мати, это не чужачка, это моя нареченная! Парнишка примерно того же возраста, что и Эш, решительно подошел и повторил: — Это моя нареченная. Эш скользнул взглядом по воинственно вздернутому подбородку, по белокурым волосам, по сверкающим отчаяньем глазам. Это еще кто? — Отец, скажи ему! — потребовал парнишка, завидев спешащего к ним мельника. В Эше встрепенулась надежда, и он пролепетал, отчаянно надеясь, что голос не подведет: — Хельм, нареченный мой, я не понимаю, что происходит. Только бы не перепутать! Нет, всё правильно, у мельника есть еще дочь Фло и была Трина, а сын один — Хельм. Ведь один же? — Всё хорошо, душа моя, — пролепетал сын мельника и отчаянно покраснел. — Мати, отпусти ее, — сказал мельник, и кузнец нехотя ослабил хватку, но всё же не убрал руку. — Отец Кириан сказал, нечистый явится в обличье чужачки. Отец Кириан сказал, всех чужачек нужно привязать к позорной колоде и засечь насмерть, перед этим начинив срам их острым перцем. Эш почувствовал, как кровь отхлынула от щек, и обернулся в сторону площади. Толпа уже начала стекаться туда. На возвышении с позорными столбами поднялись крики, одну из женщин уложили животом на колоду и как раз привязывали за руки и за ноги. Женщина визжала и отчаянно виляла задом. — Это не чужачка, это Нила, моя нареченная, — твердо сказал Хельм. Мельник так же твердо убрал пальцы кузнеца с запястья Эша и сказал: — Пойдем, дочка, не на что нам тут смотреть. Мать коржиков напекла, ждет нас. Кузнец задумчиво потеребил усы, но не стал спорить, отвернулся, чтобы поглазеть, как в отчаянно вопящую женщину засунут очищенный от кожицы перец. — Пойдем скорее, — шепнул мельник, увлекая за собой Эша и Хельма. — Их уже не спасти. — Спасибо вам, — сказал Эш, когда ярмарка осталась позади. — Я надеюсь, у вас не будет неприятностей. — Будут, — сказал мельник и добавил, увидев вспыхнувшую в глазах сына тревогу: — Нам давно пора уходить. И мы уйдем — до того, как отец Кириан явится с расспросами. Эш задумчиво кивнул. Куда они уйдут, в соседнюю деревню? Ну, не в лес же… Впрочем, это не его забота. — Спасибо вам, — повторил он. — И прощайте.