Путь темной

      Дарру было тесно. Тесно, темно и чертовски обидно. Чёрствая краюха, жадно проглоченная вчера утром, давным-давно покинула этот бренный мир, как и его тщедушное тело, но всё равно вставала перед глазами немым укором. Ведь можно было растянуть. Хоть на час. А если терпеливо держать во рту, стараясь размочить сухарь, так и весь день можно было бы поддерживать иллюзию сытости. Теперь же назойливые мысли вызывали лишь новый приступ режущей боли в животе. Хотя, если быть честным, на фоне всего остального голодные спазмы были скорее приятным отвлекающим маневром. Ведь если бы не они, ему было бы во сто крат хуже. Лучше уж мечтать о еде и солнечном свете, чем сжирать себя заживо от удушающего чувства вины.       Мальчишка с трудом пошевелился, стараясь удобнее свернуться под тяжестью своих мыслей, а заодно и под пудовым мешком с зерном. Найти позу, в которой не казалось, что тебя вот-вот расплющит, было сложно. Все тело затекло и ныло. Дарру захотелось закрыть глаза и представить, что ничего не было. Что это лишь глупый страшный сон, полный обмана, жестокости и одиночества. Вот он проснется, увидит резную птичку с длинным и острым хвостом, висящую над кроватью, и, почувствовав запах свежего хлеба, который так восхитительно пекла мама, помчится на кухню. Она ласково улыбнется и пригладит русые вихры, а он больше не будет ворчать и уклоняться, стараясь не допустить этой глупой нежности. Наоборот, уткнется носом в колени и замурчит, словно кот, чувствуя, как любимая ладонь запутывается в волосах.       Дарр открыл глаза. В него не мигая вглядывалась темнота. Попытался вытянуть руку перед собой, но тут же уперся во что-то плотное и шершавое. Подушечки пальцев пробежали по ткани, стараясь нащупать неровность. Небольшая прореха, которую он старательно процарапывал вот уже несколько часов, нашлась быстро. Что-то несильно кольнуло руку, но мальчишка всё равно ойкнул и тут же сунул кровоточащий палец в рот, стараясь игнорировать мерзкий привкус железа. Вторая рука уже увереннее зашарила по мешку, жалко царапая давно сломанными ногтями.       Наконец над ним послышался шорох, напоминающий удары дождевых капель по листьям молоденького дубка. В ладонь посыпались мелкие и жесткие зерна. Дарр жадно сглотнул слюну и, не смея больше бороться с низменным желанием, высыпал всю горсть себе в рот. Твердая шелуха тут же до крови расцарапала нежное нёбо, будто наказав за кражу, но он упорно продолжал жевать, изредка сплевывая особо колючие куски. На глаза навернулись слезы от боли и жалости к собственной судьбе. Пшено оказалось на диво дрянным, но выбора, увы, не было…       Но полевки же его как-то грызут? Можно представить, что он всего лишь маленький мышонок, сидящий в узкой, теплой, а главное, безопасной норке. Или воробушек с нежными, коричневатыми пёрышками и тонкими, цепкими лапками… Дарр раздосадовано сплюнул шелуху и решительно шмыгнул носом: нет, птичками он сыт по горло. Ведь во всем случившимся виноваты именно они…

***

      Хоть праздник Севостоя, означающий окончание жатвы да сбора урожая, и приходился на середину Руена, но готовились к нему заранее. Этот сезон выдался дождливым и холодным, потому и пшено убирать стали лишь сейчас, в начале Зарева. Последний месяц лета будто бы чувствовал себя виноватым за проделки младших братьев. Видимо, не зря всем селом скидывались на проезжего мага, чтобы он заговорил погоду. Хотя дядя Урк все еще тоскливо вздыхал, поглядывая на отощавший кошель.       Вот уже седьмицу на улице царила благодать. Теплый ветерок ласково гонял по ярко-синему небу редкие облачка, а солнце светило нежно, любовно грея продрогшую землю. Колкое сено щекотало загорелую шею, а размеренное лошадиное дыхание навевало сонную дрему. Мальчишка сладко потянулся, устраиваясь поудобнее, и, выудив из стога симпатичный колосок, с наслаждением загрыз его.       — Дарр! Ты свиней покормил?! — донесся до него мелодичный женский голос. Звук был далеко: видимо, мама так и осталась на кухне, неспешно замешивая тесто. Он брыкнул босой ногой, будто пытался отмахнуться от надоедливой мухи, и перевернулся на бок. Жесткие травинки тут же ткнулись ему в нос, заставив поморщиться и звонко чихнуть. Ничего, эти хряки не передохнут, посидев на диете еще пол-лучины. А он пока…       — А ну тащи сюда свою тощую задницу, несносный мальчишка! Если продолжишь отлынивать, то на корм свиньям пойдешь уже ты! — Громогласный отцовский рык раздался опасно близко. Так близко, что Дарру уже послышался знакомый посвист ремня. Не смея дразнить судьбу еще больше, парнишка моментально вскочил, спугнув примостившуюся под боком приблудную кошку. Схватил оставленное у стенки сарая ведерко с помоями и опрометью бросился бежать, не замечая остающуюся за ним дорожку очисток.       Хряки встретили его радостными визгами и кровожадным обожанием. Они смотрели на него, будто примериваясь, какая часть мальчишки вкуснее. Дарр передернул плечами, пытаясь избавиться от навязчивой картины своего раскуроченного и погрызенного тела в кормушке, и небрежно вытряхнул ведерко.       — Нате, жрите, черти! — зло выдохнул он, стараясь избавиться от налипших на пятки картофельных кожурок.       Свиньи набросились на угощение с таким жаром, будто их морили голодом уже седьмицу-другую. Радостно похрюкивая и повиливая коротенькими завитушками хвостов, они пихались за право пролезть вперед. На миг Дарру показалось, что в клыках одного из зверей застрял кусок мяса, а по вздернутому пяточку стекают кровавые капли. Несмотря на то, что это оказался лишь сгнивший помидор, мальчишке сделалось отчаянно неуютно. Совсем свежо было воспоминание рассказа Митьки с соседнего двора, будто бы в хуторе за рекой мужик зарубил родную дочь, скормив куски тела этим тварям. Им же плевать, что жрать! Картошка, свекла, человечина…       — Ка-а-ар-р-р-р-р-р… — громко раздалось над ухом. Прямо под ноги боязливо вздрогнувшему Дарру камнем слетела крупная ворона. Она наклонила голову, пристально изучая его лицо черной бусинкой глаза, потом хрипло каркнула и больно клюнула его в большой палец.       — Ах ты дрянь! — взъярился мальчишка, поджимая раненную конечность. — Прочь пошла! Прочь! — Он попытался пнуть наглую птицу, но та лишь ехидно перепорхнула в сторону и деловито клюнула яичную скорлупу.       — Я сказал прочь! Разлетались тут… — В пылу битвы за территорию он так разошелся, что не сразу заметил их присутствие…       Лишь когда свиньи странно притихли, а ему на плечо упало пятнышко помета, он отчетливо различил негромкий шелест крыльев. Торопливо вскинул голову, озираясь. На желобе ската крыши в рядочек сидело несколько пернатых. Еще четверо примостились на бревнышке загончика. И на крыше сарая… на колодце и даже на облезлой, уже три года как переставшей плодоносить, яблоньке. На Дарра уставилась пара десятков любопытных черных глаз. Во рту моментально пересохло, а на лбу выступила испарина.       — Храни меня Юрн… — Мальчик медленно шагнул назад, стараясь подавить удушливую панику и успокоить бешено стучащее сердце.       Раз… Два… Главное — не бежать… Главное — не поворачиваться спиной… Главное — не…       Половину двора он преодолел с нечеловеческой стойкостью, неторопливо пятясь и сосредоточенно считая шаги. Пять… шесть…       На седьмом босая пятка наткнулась на что-то скользкое и отвратительно склизкое. Мальчишка тоненько взвизгнул, резко отдернув конечность и рефлекторно посмотрев под ноги. Вымоченная луковая шелуха. Глупость. Но птицы считали иначе…       Будто по команде они сорвались со своих насестов; глухо захлопали крылья, со свистом рассекая воздух. Вороны, сороки, ласточки, воробьи… Сбившись в единую безумную стаю, они закружились над ним, заслоняя собою небо.       Дарр закричал. Он не переставал истошно вопить, пока стремительно пущенной стрелой миновал остаток двора. Кричал, пока взлетал по прохудившимся и поскрипывающим ступенькам небольшого крылечка с крышей цвета лазурного неба. Кричал, пока дрожащими пальцами пытался отодвинуть заржавевшую задвижку на двери. Лишь в прохладном полумраке сеней мальчишка с размаху привалился к стене, больно приложившись хребтом и выбивая воздух из разгоряченных легких. Ему все еще слышался хриплый ехидный клекот.       — Милый? Ты уже дома?! — В сени выглянула стройная женщина с длинной пшеничной косой. Старый передник с расшитыми по подолу красной ниткой обережными рунами был в белесых пятнах муки. — Отец на поле ушел и до вечера не вернется. Отнесешь ему обед?       Дарр обхватил себя руками, пытаясь унять бившую его дрожь, и неистово замотал головой:       — Мне это, кажется… голову напекло.       — Нездоровится?! — Мать мгновенно сделала охотничью стойку и заботливо припечатала ладонь ко лбу. — И правда, ты весь горишь! Ну-ка, быстро в кровать!       — Как скажешь. — Дарр трясущейся рукой стер со лба остатки муки и капли пота, на негнущихся ногах прошел в комнату, стянул с себя изгвазданную рубаху и со стоном рухнул на лавку. Может, его лихорадит, вот и видится всякое? У папки так же было, когда с соседом новую кобылу обмывал. Ему тогда почудилось, будто из леса зверь выбежал, а у околицы человеком обратился да на ярмарку пошел. Хотел тогда уж за вилы хвататься, но, слава Юрну, пригляделся напоследок да старосту нашего и узнал.       Дарр приоткрыл глаза, рассеянно оглядевшись. Солнечные лучи пробивались сквозь узорные занавески, ложась на деревянные половицы причудливыми пятнами. Прохладные кирпичи печки приятно холодили прижатый к ним бок. А совсем рядом погромыхивала тазами и тарелками мама, мурлыкая себе под нос колыбельную, которую пела маленькому Дарру на ночь.

Ой, баю-баю, Нe ложися на краю. Придет серенькой волчок И укусит за бочок, И потащит во лесок.

      Мальчишка свернулся калачиком и ровно задышал, растворяясь в родном мотиве.

Ой, баю-баю-баю Потерял мужик душу. Шарял, шарял, не нашел. И заплакал, и пошел.

      В последнее время мама пела редко и только тогда, когда оставалась одна, будто стесняясь своего голоса, хотя Дарр искреннее считал его самым красивым из всех. Уже погружаясь в полудрему, мальчишка услышал короткий стук. Он с сожалением вздохнул. Сейчас прекрасная песня оборвется, мать пойдет открывать дверь нежданному гостю, оказавшемуся соседкой, пришедшей за солью. Женщины тут же начнут сплетничать, забыв о сыне, готовке, соли и колыбельной…

Ой, вороны, воронки Зляталися вуленки На попову башенку Поклявали саженку.

      — Тук… тук, — стук настойчиво повторился. Мать все так же пела…

Ой, баюшки-баюшки. Зляталися галушки. А вы, деточки мои, Вы послушайте мои.

      — Тук… тук… тук.       — Ма-а-а-а-а-а-ам, там в дверь стучат! Открой!       — Ой? Правда? А я в грязном фартуке! Стыдоба-то какая! — На кухне зашуршало-забренчало, хлопнула внутренняя дверь сеней. — Нет там никого! Видно, мальчишки шутят, розг на них нет!

Я баюкать буду, Приговаривать буду. Закрывайте глазоньки, Расскажу вам сказоньки.

      — Тук… тук. — Резкий и отчетливый звук вновь выдернул Дарра из блаженной дремы. Он открыл глаза, привстал на кровати и хотел уж было крикнуть в окно, что задаст хулиганам по первое число, но застыл на месте, будто околдованный.

Ой вы деточки мои, Сторонитясь темноты.

      — Тук… тук… тук… — На подоконнике сидела большая, черная, будто смоль, птица…

За околицей волчок, Он укусит за бочок И потащит во лесок. Ой, баю-баю-баю.

      — Тук… тук…