Война Лань Юаня

Ночь проходит вспышками слишком яркой ясности и размытой путаницы. Тёмная энергия бурлит внутри Вэй Усяня, дождь шипит, попадая на кожу, и он знает, что сила, которую он чувствует, уйдёт, забрав его с собой, как только всё будет сделано. Но это не имеет значения. Это отдалённый факт, известный, но игнорируемый: не имеющий отношения к делу. Через него и вокруг него эта сила овладевает его врагами и забирает из жизни, и продолжит делать это снова и снова, пока не останется ничего, что можно было бы убить. Но есть Лань Чжань, стоящий на коленях в грязи, едва удерживаясь от полного обрушения, используя Бичэнь, чтобы удержаться. Лань Чжань, который говорит о золотом ядре, умоляет Вэй Усяня не покидать его. Лань Чжань, который напуган сильнее, чем Вэй Усянь когда-либо видел его, и который теперь без сознания в руках Вэй Усяня. Он тяжёлый. Вэй Усянь знал, что Лань Чжань силён. Он видел. Лань Чжань обладает грацией танцора даже в разгар решающей битвы, а такого рода вещи не могут быть сохранены без физической силы. Большой силы. Тем не менее Лань Чжань — потусторонний мир, как будто он создан из тумана и магии, а не из мяса и костей. Почему-то Вэй Усянь не ожидал, что тот окажется таким тяжёлым в руках. Грязь забивает проход. Грязь и кровь, без сомнения, но он не зацикливается на этом. Он сосредотачивается на увеличении дистанции, каждый шаг — часть процесса, о завершении которого он не может позволить себе думать, потому что это так далеко, что само осознание этого может поставить его на колени. Он должен вернуться в лагерь. Он должен. Лань Чжань так неподвижен, что кажется, будто он мёртв, и Вэй Усянь не может позволить этому стать реальностью. Ещё одна вспышка молнии, и он опускает Лань Чжаня на землю, под дерево, которое является едва существующим укрытием, прислонив его спиной к стволу. Вэй Усянь держит руку перед ртом Лань Чжаня, два пальца под его носом, пытаясь почувствовать дыхание. Другой рукой он сжимает его запястье, пытаясь убедить себя, что то, что он не чувствует пульса, не означает, что его нет. В конце концов, Вэй Усянь холодный. Его руки окоченели, кожа почти онемела. Не идеальные условия для нахождения пульса. Из-за дождя, хлещущего вокруг, он не может определить, дышит ли Лань Чжань. После этого — безвременье горящих лёгких, горящих мышц и холодной влажной кожи, когда он пытается поправить и отрегулировать хватку, чтобы остановить дрожь в руках, потому что он не может потерять контроль над Лань Чжанем. Он не может. Не может. Имя Вэй Усяня раздаётся сквозь бурю. Он понятия не имеет, сколько времени прошло. Всё, что он знает в этот момент, — это то, что его брат здесь. Его разъярённый, ожесточённый, славный брат находится прямо там, с его мечом, своим упрямством и своей силой, и Вэй Усянь кричит на него, чтобы тот забрал Лань Чжаня. Взял его. Вернул его в лагерь. Цзян Чэн не оставит Вэй Усяня, пока он не убедится в его целостности, его глаза расширились от шока, и он кричит о том, что Лань Чжань — бесполезный ублюдок, что он не может умереть и оставить своего сына одного в этом мире. Он вырывает Лань Чжаня из рук Вэй Усяня, становится на Саньду и поднимается в воздух, отдавая приказ Вэй Усяню вернуться в грёбаный лагерь или узнать, что значит быть избитым до полусмерти. Вэй Усянь смотрит им вслед, прижимая руку к груди. Это твёрдое вещество, будто блокировка в его теле. Может быть, это истощение, страх или гнев на Лань Чжаня за… за… Он не знает. За что-то. Когда он снова может двигаться, он спотыкается, и с тех пор всё размывается, пока его подбородок не касается земли, и грязь не заполняет его рот, когда появляются ботинки, и ворчливый голос его брата говорит, что ему не нужно подходить ближе. Его брат сейчас отведёт его туда. Он засыпает.

***

Лань Дунмэй привыкла к тому, что её будят посреди ночи. Она много лет была целительницей, и хотя это её первая война, ночные охоты сами по себе являются своего рода битвой. Заклинатели могут пережить ранения, которые мгновенно убивают простого человека, но они также сталкиваются с вещами, которые могут нанести большой урон. В те многолюдные дни после нападения Вэней на Облачные глубины, это было ближе к моменту сразу после битвы, когда истощение наступало задолго до того, как работа была сделана, превращая лихорадочную деятельность в утомительную работу. Зная об этом и зная, что через несколько часов её, скорее всего, призовут лечить Ханьгуан-цзюня, она старалась ложиться спать пораньше и собиралась вставать только тогда, когда правила предписывали ей это делать. И всё же она здесь, в поспешно натянутой мантии, стремительно движется через лагерь к своему пациенту. Дождь пришёл с тех пор, как она заснула, хлынув с северо-запада, и она осторожно развеивает надежду на то, что войска Вэней уже промокли. Такая мелочная мысль — недостойна. Приближаясь, она видит мужчину в тёмной мантии, который выходит из палатки и узнаёт главу клана Цзян. Он идёт целеустремлённо, в его движениях проявляется дурное настроение. Какой бы ни была причина, она актуальна только в том случае, если влияет на её пациента, и Лань Дунмэй не может узнать об этом отсюда. Она ускоряет шаг. Внутри палатки Ханьгуан-цзюня её пациент неподвижно лежит на кровати. Его мантии пропитаны кровью, водой и грязью до колен, на них совсем нет белых пятен, и он неестественно неподвижен, даже для Ланя. Глава клана Лань стоит на коленях по другую сторону кровати своего брата, держа его за руку. В палатке больше никого нет. — Что произошло? — спрашивает она. — Глава клана Цзян вернул его, — говорит глава ордена Гусу Лань. — Он уже был без сознания. Они не могли найти его пульс или определить, дышит ли он. — Но вы можете, — говорит она, потому что у этого человека больше опыта в  целительстве, чем у многих, кто не пошёл по этому пути должным образом, и он был бы в худшем состоянии, чем это, если бы его брат уже ушёл. — Оба очень слабые. Я не осмеливаюсь передавать ему духовную энергию, но его ядро… Стало хуже. Лань Дунмэй не позволяет себе ругать Ханьгуан-цзюня, даже мысленно. Что сделано, то сделано. Ей нужно разобраться с тем, что происходит сейчас. Ей достаточно лишь на мгновение прижать пальцы к его запястью, чтобы понять, что проблема намного хуже. Ядро по-прежнему цело и колеблется, но в его центре чувствуется, будто оно пытается разорваться на части. Если бы она была из тех женщин, которые ругались, она бы сделала это сейчас. Поскольку это не так, она стабилизирует себя, мысленно готовясь к длительному периоду усилий. Прежде чем начать, она встречается глазами с главой ордена. — Я сделаю всё, что в моих силах, — говорит она, — но он зашёл слишком далеко. Здесь мне нужны другие целители. И вам нужно уйти. Он протестует. Конечно, это неудивительно. Но она настойчива. Когда его брат находится в таком опасном состоянии, она не может допустить, чтобы он видел, как они сражаются, чтобы вернуть Лань Ванцзи с края пропасти. Он может отвлечь их. И ему не нужно этого видеть. Ханьгуан-цзюнь сейчас неподвижен и спокоен, но как только она углубится в его золотое ядро ​​и попытается удержать его от разрушения, гораздо более вероятно, что её пациент будет испытывать видимую боль. Оказавшись одна, до того, как её соратники-целители прибудут, чтобы помочь ей, Лань Дунмэй позволяет себе понять, насколько он молод, этот господин, несущий свет во тьму. «Слишком молод, чтобы на его плечи легло такое бремя ожидания», — думает она. Оба их Нефрита слишком молоды. Она всегда делает всё возможное, чтобы спасти своих пациентов, исцелить их, но этот… Он должен быть спасён не только для себя. Если Второй Нефрит умрёт, она не уверена, что их Первый Нефрит переживёт это. А если он падёт, Гусу Лань окажется в опасности.

***

Минцзюэ долгое время не видел Сичэня после того, как пали Облачные глубины. Он не видел Сичэня в первые недели своего горя при такой утрате, и к тому времени, когда они воссоединились, Ванцзи уже вернулся из лап Цишань Вэнь. Он не уверен, как Сичэнь жил в укрытии, но… неприятно думать, что он, возможно, был расстроен тем, что рядом не было никого, кто мог бы утешить его дружбой. Когда Сичэнь прибывает в палатку Минцзюэ рано утром, слишком рано даже для того, чтобы Лань проснулся, Минцзюэ почти посылает за целителем. — Нет, — говорит Сичэнь, хотя выглядит достаточно бледным, чтобы предположить потерю крови. — Я невредим. Объясняя, что случилось с Ванцзи, Минцзюэ считает, что «невредимый» — неточное описание. Сичэнь явно болен, даже если перевязки не нужны. Если бы это был кто-нибудь из его других друзей, Минцзюэ сказал бы, что ему нужен алкоголь, но Сичэнь пьёт только тогда, когда это имеет политический смысл, и никогда не позволяет себе чувствовать последствия. — Я не знаю, что со всем этим делать, — жалко признаёт Сичэнь. Минцзюэ издаёт звук, показывая, что слушает, но никто не понимает Ванцзи так же хорошо, как Сичэнь. Некоторое время они сидят, не разговаривая, Сичэнь смотрит на свои руки, расположенные на коленях, а Минцзюэ понемногу пьёт из чашки вино, которое налил. Дождь барабанит по палатке, и это означает, что отсутствие их разговора не так очевидно, он думает, что они могут сидеть так часами, в длительный момент бездействия, когда ни один из них не может заставить вещи быть правильными. — Что я буду делать, если он умрёт? — спрашивает наконец Сичэнь. Минцзюэ ощущает вопрос, как удар, всем телом. — Он не мёртв, Сичэнь, — говорит он резче, чем хотелось бы, но не в силах смягчить тон. — Не искушай смерть потребовать его. Сичэнь поворачивается к нему глазами, которые уже смотрят в будущее, в котором его брат ушёл, и Минцзюэ отказывается думать, что было бы, если бы Хуайсан больше не жил. Его горло сжимается. Это не помогает ему справиться со своим тоном. — Вы оба годами рисковали своей жизнью, — говорит он. — Это часть самосовершенствования. Не то чтобы от этого было легче. Не совсем. Сичэнь закрывает глаза и выдыхает через нос, немного сутулясь, прежде чем снова взглянуть на Минцзюэ и склонить голову. — Конечно, ты прав. Но я не могу его потерять, Минцзюэ-гэ. Не так. И сегодняшний день показал, что я также не могу сохранить его здесь в безопасности. Ванцзи всегда был упрям, но я думал, что он понимает, почему должен пока держаться подальше от поля боя. Минцзюэ не фыркает, но звук, издаваемый им, очень похож. Уберечь Ванцзи от опасности так же вероятно, как и заставить Хуайсана встретиться с ней лицом к лицу. Иногда Минцзюэ думает, что они с Сичэнем взяли не тех братьев. По крайней мере, до тех пор, пока он не напомнит себе, что элегантность ордена Гусу Лань никогда не следует принимать за утончённость. Лань Цижэнь проявил бы меньше терпения к отказу Хуайсана использовать клинок, чем Минцзюэ. — Ты думаешь отправить его к своему дяде, — говорит он. — Ванцзи это не понравится. — Он чуть не покончил с собой сегодня вечером, Минцзюэ-гэ, — говорит Сичэнь. — Должна быть причина, — у Ванцзи всегда есть причина, даже если эта причина в основном является строгой интерпретацией правила Гусу Лань. — Ванцзи разумный человек. Всегда был. На то будет причина. Сичэнь качает головой. — Два дня назад его пришлось уговорить выпустить сына из поля зрения. Вчера он оставил а-Юаня с девой Цзян, которую я даже не подозревал, что он хорошо знал, и проигнорировал мои приказы и наши планы покинуть лагерь с молодым господином Вэем. Какая в этом может быть причина? — Вы можете отправить его обратно в Нечистую Юдоль, — предлагает Минцзюэ, потому что у него нет совета, как заставить Ванцзи говорить, и он не знает, что сейчас творится в голове этого мальчика. — Это ближе. Здесь ещё много целителей. Целители Цинхэ Не опытны в вопросах отклонения ци. Сичэнь знает это. Это одна из вещей, о которых они говорят, смертный приговор, который Минцзюэ приближает к себе каждый раз, когда пользуется своей саблей. — Я написал дяде сегодня, — говорит Сичэнь. Ах. Что ж, ему бы пришлось. И поскольку Лань Цижэнь знает об этой ситуации, выбор того, что делать с Ванцзи, вполне может быть вырван из рук Сичэня. Сложная внутренняя политика Гусу Лань — это то, что расстраивало Минцзюэ в течение многих лет, и будет только хуже, когда есть наследник, о котором никто не знал. Сичэнь, кажется, исчерпал свою способность говорить. Мир знает Ванцзи как человека, говорящего несколько слов, но Сичэнь не пускает слов на ветер, как это делают многие люди. В конце концов, Нефриты выросли из одного корня и говорят больше с музыкой и тишиной, чем с чем-либо ещё. Минцзюэ не может играть за Сичэня. Ему нечего сказать, чтобы решить проблемы, с которыми сталкивается его друг. Вместо этого он сидит и ждёт вместе с ним, пока другие люди решают судьбу Ванцзи.  

***

Лань Дунмэй ждёт Сичэня в палатке Ванцзи, сидя за низким столиком с миской чего-то тёплого. Сичэнь видит, как пар поднимается в воздух, и уверен, что не смог бы протолкнуть еду себе в горло, если бы попытался. — Глава клана, — приветствует его Лань Дунмэй. Сичэнь уже отвёл взгляд от неё, его внимание было обращено на Ванцзи, который всё ещё молчал и снова спал на животе. — Мы стабилизировали его ядро. Пока что. Она ничего ему не говорит, пока он не согласится сесть с ней. Когда она подталкивает к нему вторую миску, он качает головой, но она только подталкивает её ближе. — Вы не принесёте нам пользы, если упадёте в обморок от голода, — говорит она, как будто Сичэнь не может практиковать инедию. — Хотя бы немного. Если глава ордена захочет хоть раз отказаться от правил, я сообщу вам о состоянии вашего брата, пока мы будем есть. Дядя будет его отчитывать за то, как быстро он соглашается на это. Лань Дунмэй ничего не сказала, пока он не взял ложку и не проглотил суп. — Его золотое ядро ​​испытывает большой стресс. Я уже говорила вам, что это почти как если бы два ядра сосуществовали. После того времени, которое я только что провела, удерживая его ядро, я поняла, что это не совсем так. Она делает паузу и бросает на Сичэня знакомый ему взгляд. Это то, что использует дядя, когда хочет убедиться, что ученик следует его точке зрения. — Вы не сказали, что они сосуществовали, — говорит он. — Вы сказали, что они боролись за одно и то же место. — Да. Хорошо. Возможно, лучше описать одно ядро, пытающееся существовать более чем в одном состоянии. Или, может быть, разные версии одного и того же ядра перекрываются. — И это частично является причиной состояния Ванцзи? Лань Дунмэй пожала плечами, как будто не до конца уверена в этом. — Честно говоря, глава ордена, я не могу сказать. Я подозреваю, что да, но Ханьгуан-цзюнь явно страдает от сильных эмоциональных и психических расстройств. Мы говорили о порядке вещей. Нестабильность в ядре, ведущая к отсутствию стабильности в его ответах. Сичэнь кладёт ложку и складывает руки на коленях. Нескольких глотков, которые он сделал, должно быть достаточно. — Вы не согласны с такой оценкой? Вы думаете, что это всё-таки его эмоции? Выражение её лица говорит ему, что она тоже не хочет думать об этом. — Может случиться так, что, что бы ни случилось раньше, теперь устанавливается петля обратной связи. Первопричина превратилась в цветок собственного следствия. Распутать будет сложно. Он цепляется за это. — Трудное не невозможно. Моего брата можно вылечить? Она с сожалением говорит: — Я не могу дать никаких гарантий. На данном этапе я считаю, что его лучший шанс — быть отправленным домой, где о нём будут заботиться целители, которые смогут уделить ему всё своё внимание. Сичэнь хочет протестовать. Мысль о том, что Ванцзи находится так далеко от него, где Сичэнь не сможет сам увидеть, что его брат жив, заставляет его хотеть быть эгоистичным, удерживая Ванцзи здесь. Но он уже сам пришёл к такому же выводу, и дядя, он почти уверен, настоит на возвращении Ванцзи в Облачные глубины. Он открывает рот, чтобы уступить, когда Ванцзи второе утро подряд выказывает признаки огорчения. Те же резкие вдохи слишком громкие для Ванцзи, но они не такие громкие, как сдавленные рыдания, вырывающиеся из его горла, когда его глаза открываются, и он пытается подняться. — Ванцзи! Остановись. Позволь нам помочь тебе. Сичэнь сразу же стоит рядом с Ванцзи, схватив ближайшую руку своего брата. Он не уверен, собирается ли он помочь Ванцзи сесть или хочет убедить его снова лечь, но Ванцзи поворачивается, хватая Сичэня за руки, на его лице отображается очевидная боль. — Будь осторожен, — говорит Сичэнь. — Пусть тебя осмотрит Лань Дунмэй. Это… это опять твоя спина? Ванцзи качает головой, снова всхлипывая. Его пальцы впиваются в бицепс Сичэня с достаточной силой, чтобы образовался синяк. — Вэй Ин. Сюнчжан. Лань Дунмэй встречает взгляд Сичэня над головой Ванцзи, её руки заняты пузырьком с чем-то. Она выглядит такой же сбитой с толку, как чувствует себя Сичэнь. — Что с молодым господином Вэем? — он спрашивает. — Я должен его найти, — Ванцзи сейчас открыто плачет. Кажется, он этого не осознаёт. — Сюнчжан, я должен его найти. По крайней мере, это то, что Сичэнь может сделать лучше. Это — принести облегчение. Некоторое время назад Цзян Ваньинь привёл молодого господина Вэя в лагерь. Ванцзи, должно быть, осознавал достаточно, чтобы знать, что они не все собрались вместе, и думает, что его друг всё ещё там один. — Ванцзи, не о чем беспокоиться. Глава клана Цзян... Его брат прерывает его с шумом, который Сичэнь не может опознать. Он думает, что это боль, но и ярость тоже. — Нет! — Ванцзи говорит. — Цзян Ваньинь не может получить его. Это его вина. Это его вина, что Вэй Ин мёртв. В жизни Сичэня больше нет твёрдой почвы. Как только он думает, что знает, что не так в его мире, он снова меняется. Он спешит заверить своего брата, что Вэй Усянь жив. Он жив и, насколько известно Сичэню, спит в своей палатке. Ему даже не понадобился целитель. Но Ванцзи не успокаивается. Он плачет, в основном тихо, но с мучительными рыданиями, вырывающимися через определённые промежутки времени, когда он теряет хватку на Сичэне и падает обратно на кровать. То, как он держится, говорит о боли, но когда Сичэнь снова спрашивает, не болит ли его спина, Ванцзи отказывается отвечать. — Я приведу его к тебе, — наконец говорит Сичэнь. — Ванцзи. Если я приведу к тебе молодого господина Вэя, ты скажешь нам, где тебе больно? Ванцзи? Обещаю, Вэй У… Вэй Ин жив. В конце концов, Лань Дунмэй заставляет Сичэня удерживать Ванцзи достаточно, чтобы она могла опрокинуть содержимое флакона ему в горло, хотя он пытается бороться с ними. Когда Ванцзи теряет сознание, истощение внезапно настигает Сичэня, и он хочет лечь на пол и отказаться от любых попыток разобраться во всём этом. — Мы должны убедиться, что он максимально устойчив, прежде чем его перевезут, — тихо говорит Лань Дунмэй. — Как только это станет безопасным, я буду использовать иглы, чтобы он спал, пока не вернётся домой. Если вы собираетесь привести сюда молодого господина Вэя, чтобы Ханьгуан-цзюнь увидел, что его друг жив, это нужно сделать в ближайшие несколько часов. Сичэнь кивает и поднимается на ноги, при этом слегка раскачиваясь. Он смотрит на своего брата, в то время как его собственные глаза пытаются закрыться. — Отдохните, глава ордена, — говорит Лань Дунмэй. — Пошлите кого-нибудь за молодым господином Вэем. Сичэнь благодарит её и выходит из палатки, но позволяет себе не более одной тоскливой мысли о своей постели. Он отправляется в сторону палаток ордена Юньмэн Цзян, не желая никому доверять это послание. Если он не может делать ничего другого, он даст своему брату душевное спокойствие, зная, что тот не потерял своего самого дорогого друга.