level 5.
10 декабря 2021 г., 22:41
Примечания:
здравствуйте
***
В тот день Антон просыпается с непривычной тяжестью по всему телу. Недосып решил сказаться окончательно, и если раньше только голову было не оторвать от подушки, то сейчас и пошевелиться не представлялось возможным. "А куда мне вставать-то?" — вдруг осиняет парня. Он не работал и не учился нигде, а стримит обычно ночью. Плюсом... плюсом почему-то трансляции вести больше совсем не хотелось. И, так как это было единственным способом заработка Антона, подобное нехотение его пугало. "Всё нормально, я просто устал. Завтра уже буду как новенький," — мысленно успокаивает себя парень, лениво переворачиваясь на другой бок, и пытается вспомнить, что же такое ему приснилось, что он устал ото сна, и зря. Атмосфера видения тут же настойчиво обволокла Шастуна, якобы норовя сжать его до размеров маленькой точки. Ему снилось, будто он идёт сквозь туман. Окружающая его действительность была пугающе-серой, даже чёрной почти. Парень просто двигался вперёд, боясь остановиться хоть на одно жалкое мгновеньице. Сильный холод сковал мышцы, а сил сделать очередной шаг едва ли оставалось, и туман ещё был настолько плотный, что даже дышать выходило с трудом. Вокруг ничего, кроме редких кривых ветвей деревьев, что норовили расцарапать Антону лицо своими колючками. Он только и успевал руками закрываться от угольно-чёрных сучьев. Время тянулось отчаянно медленно, а он всё продолжал идти, не смея замереть. Единственное, что он мог видеть помимо веток – узкая мостовая. Зачем-то опустив голову, юноша обнаруживает, что идёт по скользким камням, боясь оступиться, босиком. Казалось, стоило сделать один единственный неверный шаг, и его утянет в эту бесконечную пелену. Антон готов уже сдаться, упасть замертво, ведь чувствует себя так, будто сырость этого ужасного и мрачного места вытягивала из него не только остатки сил и тепла, но и душу. Меньше всего он сейчас, едва живой и усталый, ожидает касания откуда-то сбоку, но именно это и происходит: его внезапно хватают за капюшон и утягивают в сторону. С потрескавшихся от холода губ срывается вскрик, полный боли и страха. Чем это всё закончится? Почему это всё происходит именно с ним? Почему он каждый раз, как в детстве, перед сном мечтает попасть в сказочную страну, где нет места ничему плохому, а попадает в полную противоположность желаемого? Сдавшись и зажмурившись, парень позволяет себе упасть. От страха сердце бешено бьётся о рёбра, и даже вдохнуть совсем уже нельзя. И, честно, он даже не знает, рад ли тому, что по итогу встречается всем телом с сырой землёй. Он не упал в никуда. Он находится где-то. И это где-то его пугает куда сильнее. — Антон, ну что ты устроил? Вставай! — слышит он голос откуда-то сверху, а холод, сковавший движения, вдруг отпускает. Парень открывает глаза и видит, что почему-то не лежит уже даже, а стоит в строгом костюме на кладбище вместе с какими-то незнакомыми людьми. Атмосфера всё та же, туман тоже никуда не делся, но с появлением здесь людей становится как-то... спокойнее немного? Да, наверное, именно так. Хоть и всего на йоту, но спокойнее. — Антон! — вновь слышит он над самым ухом, и в этот раз голос вмиг узнаёт. — Имей совесть! Мы не можем проводить твои похороны без тебя! — злится на него, как оказалось, Арсений. Стример испуганно метает взгляд на вырытую яму, а потом на Попова... и мужчину не узнаёт. Тот будто внешне совсем и не изменился почти, но ясные до этого глаза были залиты дёгтем, а улыбка стала не привлекательной, а пугающей. Обнажив острые зубы, мужчина хмыкает. Видимо, он прочитал Антона насквозь. — Боишься меня, Шастун? Отвечать Антон не спешит. Он делает короткий шаг назад, но упирается спиной в невидимую стену, чувствуя такую удушающую безысходность, что хочется скорее проснуться. Парень пробегается глазами по гостям, и подмечает, что все их лица похожи: одинаково чёрные глаза, одинаково пугающая улыбка, одинаково серая кожа. — Отпустите... Пожалуйста, я хочу домой! — кричит он сорванно и, когда его Попов хватает ледяной рукой за шею, просыпается. Выспаться после подобных снов ну просто нереально и, признаться, Антону сейчас стало чертовски не по себе. Да, уже далеко не первый кошмар за эту неделю, да, страшные сны периодически мучали стримера, но этот отличался. Потому что там был Арсений. Потому что тот смотрел с неприкрытой злобой. Потому что это, чёрт возьми, были похороны самого Антона, а он живой, живой! И это леденящее "боишься меня, Шастун?"... Попов не звал парня по фамилии, и эта маленькая деталь подливала масла в огонь. Захотелось спрятаться, но на то нет ни сил, ни мест. Остаётся лишь свернуться в клубочек, обняв собственные коленки. И, честно говоря, Антону самому себя жалко в этот момент, но ведь никто ему не виноват, что он такой вот у себя? Парню очень-очень хочется домой, но есть одно "но": он и так дома. Ему больше пойти некуда. Финансы, конечно, и переехать куда-нибудь позволяли, но нет ни сил, ни желания, ни времени. Казалось, каждая секунда на счету. Антон чувствует, как глаза слипаются, но боится их прикрыть хотя бы на мгновение. Боится, что его снова начнут донимать кошмары. Он весь будто соткан из мелкой дрожи и тревоги сейчас, и сам не понимает, как начинает плакать. Не сдерживаясь, громко, навзрыд. Как же он устал от всего, что с ним происходит. За что это ему? Уже не хочется ни денег, ни славы. Хочется быть в порядке. А Антону кажется, что в порядке он никогда не будет. Что вообще такое этот порядок? Когда не хочешь причинять себе боль ежесекундно? Когда радуешься мелочам? Сказать, когда ты даже примерно не знаешь ответа, невозможно. Антону думается, что стоит записаться к психологу, но если он свои же внутренние просьбы об этом игнорировал раньше, то с чего бы ему слушать себя сейчас? "Мне не настолько плохо," — убеждает он себя раз за разом, но сейчас даже так думать сил нет. Ни на что сил нет. Ни моральных, ни физических. Антон жалеет, что родился, ведь даже врачи говорили: не должен был. Дрожащая рука, едва ли не окончательно ослабевшая, тянется к прикроватной тумбочке. Шастуну хочется нож. Острый нож. Хочется смотреть на горящую порезами кожу, хочется переключиться на обычную боль, более лёгкую и привычную. Самоповреждение для Антона – самый тяжёлый наркотик. Но, едва коснувшись ручки ящика кончиками пальцев, стример замирает. Будто что-то противоречивое изнутри его пытается остановить, понять бы только что! Но Антону сделать этого не удаётся. Он, всё же выудив заветный нож, выдвигает лезвие, приставляя его кончик к едва зажившей коже. Шастуну ужасно стыдно за себя сейчас. Он ненавидит себя за то, как косыми линиями рассекает кожу на предплечье. Ненавидит появившуюся от этого тупую боль в груди. Ненавидит себя, когда выставляет руку в сторону от кровати, не желая замарать белую простынь. Так и лежит: свернувшись в клубочек; с выставленной в никуда рукой, по которой тонкими струйками стекает кровь, капая и разбиваясь о холодный паркет; ножиком в другой руке и мокрыми от слёз ресницами. И, что самое страшное, легче не становится! Ни на крупицу, ни на одну блядскую секундочку Антон не чувствует того заветного облегчения. Ему лишь больно, больно вдвойне. От самого себя и от горящих на руке порезов. Ему хочется быть обнятым и утешенным в этот момент, но кому есть дело, если он не нужен даже самому себе? — П-почему всё так? — спрашивает парень у повисшей тишины дрожаще-сдавленно и ответа, как всегда, не получает. Глупо было ждать чего-то от пустоты в комнате. Поджав губы, юноша глухо всхлипывает, утыкаясь лбом в подушку. Нет ничего хуже одиночества, нет ничего хуже отсутствия близкого человека рядом. Когда хочется уткнуться в чьё-то плечо и молчать, но никого рядом нет. — Мур? — интересуется подросший за эти две недели Горошек, уже больше походивший не на горошинку, а на фасолинку. — Да, солнышко, — болезненно улыбаясь, Антон всё же пересиливает себя и устремляет взгляд на пушистого. — Прости, что я такой у тебя, — шепчет парень, чувствуя, как по скуле вновь скатывается слеза. — Мяу! — как бы говоря "глупости, я тебя обожаю!", восклицает котёнок, запрыгивая на кровать, и, устроившись рядышком, утыкается мордашкой в хозяйский впалый живот, врубая свой неустанный мурчальник. — Мяу, — рассеянно вторит ему Антон, тихо шмыгая носом. Он убирает нож обратно в тумбочку и освободившейся рукой принимается осторожно гладить Гороха. Ласково, едва-едва касаясь, будто боясь причинить боль. Если он – Антон – чувствует себя таким маленьким в этом мире, то каково этой крохе? — Жрать просишь? — чуть отвлёкшись от своих мыслей, спрашивает стример у кота, путаясь длинными пальцами в мягкую шерсть. "Мне нельзя умирать... что же будет тогда с ним?" — думает мысль сама себя, и Шастун теряется. — Пошли кушать, — предлагает он коту, вылезая из кровати, и чуть морщится, когда босой ногой наступает в собственную кровь. — Ладно, нет, лежи пока здесь, я позову, — продолжает парень, направляясь в ванную за тряпкой. Видимо, с таким Антоном коту грозило быть залюбленным и избалованным. Впрочем, Горох, конечно же, не жалел о такой судьбе. Закончив с уборкой минут через десять, парень заставляет себя обработать раны. Наскоро, хоть как-нибудь, лишь бы было. Какой же он у себя глупый, так усложняет себе жизнь каждый раз, а потом страдает. Дурак дураком. Добравшись до кухни, Шастун обнаруживает там некоторый хаос в виде сброшенного со стола полотенца, и глупо хихикает, поднимая его с пола. Надо же, хвостатый всё же успел нашкодить! Антон зовёт Гороха звонким "кс-кс-кс", насыпая в кошачью миску корма, а после, удостоверившись, что кот прибыл и принялся за еду, ставит старый чугунный чайник на плиту. Хочется чаю. Или кофе. Или и того, и другого – ещё не решил. Парень открывает сначала окно, впуская в кухню "свежий" воздух, а после и навесной шкафчик, наугад что-то вытягивая. Этим чем-то оказывается самый вкусный чай из всех возможных, и Антон таким раскладом вполне себе доволен. — Мяу, — гордо заявляет уже сытый кот, запрыгивая на кухонную табуретку из светлого дерева. — Чай хочешь? — Шаст ласково улыбается, присаживаясь чуть поодаль, и мягко касается котьего носика кончиком пальца, — Буп. "А можно ли котам чай?" — вдруг задумывается он, сводя брови к переносице. — Хей, Сири, — обращается Антон уже к телефону, — А можно ли котам чай? — и, получив удовлетворительный ответ, хмыкает, уже собираясь отложить мобильный, как вдруг получает сообщение от Попова. "Жив?" — в лоб спрашивает тот, и Шастун хмыкает. Арсений как всегда: ни "привет", ни "здрасьте", ни "пошёл нахуй". "Пока что да. Варю нам с котом чай," — и, что Антону свойственно, отвечает он мгновенно. Да и вообще, это Арс пишет, Арсу отвечать надо сразу и никак иначе. "Завидую," — прилетает от этого самого Арса, и у Шаста внутри что-то бешено клокочет, умоляя написать "так приезжай" или как-то похоже, но Антон это "что-то" вмиг усмиряет. "Моему коту любой позавидует," — отправляет он вместо этого и, когда чайник наконец вскипает, отзываясь свистом, Антон откладывает телефон, принимаясь заваривать свой любимый чай без сахара. — Кот, сейчас как придумаю какую-нибудь неожиданную херню, а потом буду страдать, — как на духу произносит парень, выставляя чашки с горячим чаем на стол остывать, а сам действительно задумывается, что бы такого натворить. Все варианты, пришедшие в голову, как назло один страшнее другого. То уехать в другой город, то пойти устроиться на работу, то удалить свой аккаунт на Твиче... в общем, самым безобидным оказывается позвать Арсения играть в геншин... или как он там говорил? Сказано... ну, вернее, подумано –сделано, и вот уже Антон прикладывает телефон к уху, подходя к окошку. Пытается насладиться развернувшимся пред ним пейзажем, но собственное состояние душит, не давая этого сделать. Сейчас, когда вокруг тишина, и лишь глухие гудки слышатся из динамика, отвлечься хоть на что-то не получается. Антон вдруг думает, что было бы неплохо попробовать отвлекать себя музыкой. Вполне себе хороший вариант, только надо за наушниками сходить, а то компьютерные использовать... ну, нет. — Привет, — наконец слышит он голос Попова, чуть хрипловатый и будто даже заспанный чуть-чуть, и ловит от этого дикий передоз уютом. Какой кошмар, Арсений просто поздоровался, а Антон уже почти в лужу превратился. — Доброе утро, — здоровается юноша чуть смущённо и делает маленький глоток кипяточного чаю, будто даже не обжигаясь им. — Тош... как бы так сказать, — а голос у Арсения в этот момент становится каким-то настораживающе неловким, чем заставляет Антона поднапрячься. — Сейчас почти шесть вечера. — Сколько?! — взгляд зелёных глаз метается на часы, убеждая своего владельца в правоте собеседника. — Выспался? — Арс мягко усмехается, не сдержавшись, и это заставляет Шастуна покрыться лёгким румянцем с головы до босых пят. — А ты? — передразнивает стример Попова, якобы добавляя в свою интонацию крохотную частичку искусственной обиды. — Очень, Тош, — ох, нет, Арсений, ну только не вот это вот "Тош"! Знал бы только мужчина, как Антона ведёт от этой формы имени. Особенно, когда она звучит тем самым голосом и от того самого человека. Честно говоря, сам юноша уже себе же сдался, приняв свою влюблённость, но иногда становилось действительно страшно. А если Арс узнает? А если отреагирует негативно? Каковы могут быть последствия? Именно из-за собственной паранойи Шаст зарёкся молчать и изо всех сил не подавать никакого виду, что что-то не так. Надо всего лишь держать себя в руках, такая мелочь! — Как ты? — не дав Антону даже подумать над ответом, спрашивает Попов. Это не вопрос из банальной вежливости, нет. Такое проявление можно было скорее охарактеризовать как дружескую заботу и поддержку. Нормально ведь так поступать? Переживать и сочувствовать близкому человеку? — Я... — уверенное решение умолчать о сегодняшней сессии селфхарма приходит в голову почти мгновенно. — Я в порядке, — утверждает парень, вздыхая. Он, хотя и понимает, что Арсений непременно ему не поверит, надеялся, что лишних вопросов избежать всё же удастся. — А как твои... сны? — А сны, — этого вопроса Антон ожидает меньше всего, оттого теряется, выдавая себя с потрохами. — Снятся. — Рассказывай, — вздыхает мужчина, подобно высокоточному сканеру считывая настроение и будто даже мысли собеседника. — Арсений... — Не арсенькай мне тут, — и голос Попова, как то и бывает в подобных ситуациях, спокоен, но на секунду в нём проскочила искорка строгости. — Не надо зряшно пытаться съехать с вопроса. Сам же знаешь: расскажешь – станет легче. Антон чуть закатывает глаза. Понимает, что с Арсом спорить бесполезно. — Будто ты мне в психологи нанимался, — тихо бурчит стример, закрывая окошко, и садится за стол, подпирая отяжелевшую голову рукой. — Мне снился туман. Ну, будто я по нему иду. Устал уже, не могу и шагу ступить нормально, а всё продолжаю как-то идти. Потом меня за капюшон кто-то дёрнул и я попал на свои похороны, но, знаешь, это ещё не самое страшное. Арсений на это издаёт задумчивое "угу", мол, продолжай, но торопить не смеет. — Там были люди. И ты был. Ты мне сказал, что вы не можете начать мои похороны без меня, а потом твои глаза будто налились нефтью, вот прям чернющие стали. И улыбался ты так... странно. Будто ты, а будто и не ты вовсе, — стараясь отогнать накатившую лёгкую тревогу, Шастун делает небольшой глоток чаю и продолжает: — А потом ты попытался меня задушить, и я проснулся. Повисает пауза, длиною в пару минут, и Антон даже успевает подумать, что Попов (хоть это и было не в духе Арсения) отключился, не желая слушать бред. — Шаст, если кошмары слишком часто тебя достают, то могу только посоветовать записаться к нормальному психологу. — А ты..? — стример чуть поджимает губы, принимая правоту собеседника. — Я не психолог, Тош, и я своими непрофессиональными советами боюсь тебе сделать хуже. — Но ты ведь сказал мне сходить к специалисту, — начинает Антон, но его перебивают: — Ты ведь сам понимаешь, что это другое, — делая ещё маленький глоточек чаю, парень кивает, будто его видели. — Это просто дружеский совет. Есть разница? — Есть, но, Арс, я... — начинает Шастун несмело и даже немножко жалеет о том, что вообще подал голос. — Я боюсь идти туда, понимаешь? — А если я пойду с тобой? — предлагает Попов мгновенно. — Ч-чего? — голос у Антона надламывается, и слышно, что весь воздух из лёгких Шастуна будто выбило. — Я могу сходить с тобой, если тебе страшно одному, — повторяет Арс со свойственной ему терпеливостью. — Мне всё равно страшно... но уже по другой причине. — Боишься, что разочаруюсь? — Антон вновь кивает, позабыв, что разговаривает не по видео. — Какой Вы проницательный, Арсений Сергеевич! "Боюсь, что, взглянув в мои глаза, ты всё поймёшь," — поправляет он Попова мысленно, но не издаёт и звука. — Поверь, в тебе я точно не разочаруюсь. В конце концов, мы друзья или кто? — слыша в голосе Арсения ободряющую улыбку, Антон немного успокаивается. В конце концов, ещё ж не разочаровался? — Я подумаю, — тихо сдаётся парень, но чёрт возьми, какая же это большая для Арса победа.
