Из князи в грязи

Армей с усмешкой рассматривал ряд сдавшихся васнийцев. Рядом с ним, опираясь на древко топора, шёл бледный Бехр, который внимательно рассматривал каждого воина. Каган хотел чтобы он отомстил обидчику. Юноша был не сильно против, он ненавидел брата, но традиции чтил. Детинец окупил все ожидания Номади, которые спалив город, уповали на добычу внутри стен и их надежды оправдались. Из собора и княжеского терема воины выносили во двор все ценности и складывали на Кагановскую кошму, тут же сидели князья и командиры, считавшие добычу и договаривающиеся сколько кому достанется. Вся казна делилась поровну между армией и Каганом, то что забирала армия делилась между командирами, ну и эти кучки поменьше уже между воинами, которые участвовали в бою. Тем кто ни разу не ходили на приступ добыча не полагалась, таков был закон степи. Грабёж и мародёрства даже не начинались, всё было организовано. Гвардия Кагана строго следила за соблюдением приказов владыки Номади. Бехр остановился напротив васнийца с венцом на голове — он был бледен, в глазах его ничего не было, только пустота, шрам через всё лицо краснел на белой коже. Юный Номади сочуствующе глянул на него и прошёл мимо. Нет, парень и так натерпелся, даже сам Каган не ожидал, что так будет. Не успели воины Номади войти в башню как из её окна вывалилась она — гордая княгиня. Она разбилась насмерть. В тот момент немой крик застыл в глотках у васнийцев. После этого в плен сдались уже все. Защитники города тоже не ожидали, что не вытерпев позора Марфа пойдёт на такое. Бехр про себя радовался что она так поступила, он знал что ждало княгиню, если бы она попала в плен, её ждало нечто куда более страшное. Звук который получился при её падении до сих пор был в ушах у юноши, страшный хруст. Она падала молча. Гордая орлица, настоящая васнийская дворянка. Её птенца же юноше было по-своему жаль, он бы и врагу не пожелал такой участи. «Мы похожи, мою мать тоже убил этот зверь!» — подумал Бехр. — Неужели нет среди этих воинов твоего обидчика? — спросил Армей, когда они дошли до конца строя, где связанный и избитый стоял посадник и его сын — молодой боярин, пощадивший Бехра. За это Каган позволил васнийцу остаться при мече. Армей был жутко доволен случившимся, ему доставляло удовольствие видеть как рушится мир в глазах васнийцев. Бехр, видя это, вновь убеждался в правоте своих мыслей. «Он зверь!». — Темно было, — пожал плечами Бехр и, обернувшись в сторону княжича, скривился и проговорил: — Отец, я не вижу его здесь! Тот был маленький, подлый, жалкий, а тут одни воины! Армей расхохотался и нежно приобнял брата за плечо, он всё ещё помнил что родич ранен, поэтому был аккуратен. Осмотрев толпу, Каган, успокоившись, заметил: — Ну ты и шутник, тут старики, да дети! — В глаза им посмотри — это воины! — серьёзно заметил Бехр и, подойдя к юноше в венце с шрамом на лице, указал на него пальцем и сказал: — Вот этот точно воин! Тут случилось то, чего Бехр не мог ожидать. Глаза Васняка-княжича наполнились слезами и он, упав на колени, схватился за сапоги брата Кагана, залопотал что-то непонятное. Бехр не знал васнийский настолько хорошо, чтобы разобрать этот лепет. А вот Армей похоже всё отлично понял и, сверкнув глазами, прохрипел: — Так вот он — твой убийца! Сам повинился! Тут же двое воина-Номади выхватили юношу из толпы. Пленники заволновались, но Армей, обнажив меч, отпугнул их. Бросившийся было на помощь княжичу, боярин был остановлен надсмотрщиком. Каган, довольно улыбаясь, хлопнул Бехра по рукоятке его меча. — Ну что же! Вот и справедливость мировая! Какой это воин? Он ревёт как баба, а в ногах валяется, что моя Тринадцатая! — прохохотал Шаюм. Бехра, от упоминания любимой зверем, передёрнуло, но он не обнажил меч и, наклонившись к княжичу васняку, спросил: — Ты зовут как? — Да зачем тебе знать имя этой бабы! — дрожа от нетерпения, спросил Армей. Ему хотелось как можно скорее увидеть, как брат восстановит своё честное имя воина-Номади и докажет мировую справедливость. Но Бехр не торопился, он серьёзно посмотрел на Армея, тот поняв его, отошёл. Каждый воин сам волен распоряжаться своей местью — таков был закон степи. Юный Номади поднял голову васнийца за волосы и, заглянув в глаза, повторил вопрос. — Николай! — просипел пленник и, вытерев слёзы, с расстановкой, чтобы Бехр понял, сказал: — Я не хотел тебя убивать! — Конечно не хотел! А так просто пощекотать! — в гневе рыкнул Каган, но остановился, он не хотел мешать Бехру. Тот, долго посмотрев васняку в глаза, тихо прошептал: — Он тоже мой мать убил! Глаза васнийца округлились от удивления. Бехр же тихонько добавил: — Плачь и моли о пощаде, быстро! Сапоги целуй! — сказав это, юный Номади с презрением поднялся и обнажил меч. Васниец, обернувшись на своих подданных, всхлипнул и с отвращением к себе продолжил молить о пощаде. Он решил схватится за эту спасительную ниточку. Княжичу даже притворятся не пришлось, слёзы текли по щекам сами, а мольбы выходили как молитва. Не способный смотреть на это Венимир, вырвавшись из рук надсмотрщика, бросился к Кагану и, упав на колени, попросил: — Ладно меня, ладно отца, но княжича нашего не позорь, о Каган! Ты победил, прояви милосердие! — Я не знаю такого слова, — Армей вновь расплылся в улыбке и добавил: — Я не позорю твоего княжича, он сам с этим отлично справляется! Бехр сплюнул от отвращения, нет не к юному васняку, к брату. Тот наслаждался происходящим, ему нравилось это прилюдное унижение уже побеждённого врага. Это было подло и низко с точки зрения Бехра, но он не мог полностью прекратить этот фарс. «Спасу от зверя хотя бы одного!» — решил юноша, подумав о том, что София узнав о таком действии, может ещё сильнее полюбить его. От этой мысли Бехру стало тепло. Он, собрав храбрость в кулак, замахнулся мечом и нанёс точный удар по голове. Не лезвием — плашмя. Венец упал на землю, княжич без чувств повалился перед ним. Армей, удивлённо посмотрев на Бехра, потребовал объяснений. Юный Номади убрал меч в ножны и, оскалившись, выплюнул: — Не хочу руки марать об эту собаку! Этот меч достоин лучшего врага! Каган, подумав, одобрительно закивал и, отпнув Венимира, рявкнул на него: — Вот у кого надо было просить милосердия! У того кого твой князь в спину ударил! Правда тут не тут нет милосердия, я знаю Бехра, тут наша родовая брезгливость! Слава Фалу, что дал мне такого брата! Сам Бог на моей стороне! Венимир, склонив голову, с волнением посмотрел на княжича, тот явно был пока жив, но надолго ли? Бехр, подойдя к брату, расплывшись в кровожадной улыбке, проговорил: — Этот пёс может понравится Фаюру, он ведь любит васнийцев лечить?! Армей расхохотался и быстро подал знак воинам, те унесли княжича. Боярин было кинулся за ними, но Каган, остановив его, схватил за горло и радостно пропел: — Радуйся хороняка, твой княжич будет жить! Я его в полон беру, если папка захочет его спасти, пускай Ирфана вернёт моего милого! — после этих слов, Армей указал Венимиру на коня и с расстановкой произнёс: — Ты свободен! Я не буду убивать тебя! Скачи напрямик к своему царю и расскажи этому безумцу, как мы тут покуражились, чтобы во всех подробностях! Потом скачи обратно, твой отец тоже останется жив — он мой пленник! Я уважаю хороших воинов, особенно, если смог их победить и изувечить! Подожду когда поправится и тогда в честном поединке добуду его голову! Боярин, задрожав, заколебался. В глазах его было видно, что он не хочет бросать своего отца одного, но и умирать явно не собирался. Выбраться на свободу виделось заманчивым предложением. Наконец боярин замотал головой. Армей бешено рыкнул, но тут же опомнившись, улыбнулся и, хлопнув, Венимира по плечу сказал: — Ну и чтобы ты знал, что я Каган справедливый и честный, сейчас покажу тебе, что я делаю с предателями! Весь строй пленных васнийцев ахнул, от ворот в их сторону тащили воеводу-предателя, который и погубил их оборону. На нём не было живого места. Вместо лица было месиво из синяков и ссадин, на месте глаз были две кровотачащие дырки, во рту почти не осталось зубов, борода и волосы были обожжены. Из одежды на нём осталась лишь окровавленная рубаха, кожа с рук и ног была содрана. Венимир, не удержавшись, отвернулся от этого зрелища, Бехр его отлично понимал, он тоже не мог долго смотреть на этот кошмар, а вот брат смотрел на предателя с радостной улыбкой. Как только всё что осталось от воеводы бросили к ногам Кагана, он одним взмахом меча отсёк ему голову и, подняв, протянул её боярину и с упоением проговорил: — Вот, это подарок Бориске и его воеводам! Всех кто предаст его, ждёт такая участь! Я воевать пришёл, а не подличать! Боярин, взяв голову в руки, всё-таки блеванул прямо себе на окровавленные сапоги. Каган расхохотался и, брезгливо пнув тело предателя, с дикой нежностью посмотрел на Бехра. Армей был рад что смог восстановить справедливость. *** София, тихонько улыбаясь, ходила по шатру из угла в угол. Что-то внутри её теплилось и дышало новой силой. Это была надежда. Надежда на то что всё это скоро кончится. Армей сгинет, а орда повернёт свои стопы обратно, в степь. Девушка смеялась над собой, но ничего не могла поделать, она поверила ему. Поверила проклятому кочевнику, такому же как Армей, такому же, но другому. София знала что не любит его, знала что никогда не полюбит, что не станет женою такого же, как Каган, убийцы и разорителя. Как она могла на такое пойти? Это было бы безумием и насмешкой над погибшими братьями. Но точно София знала одно: Бехр будет ей очень полезен. Поэтому она на время позволила своему сердцу поверить ему. Поэтому позволила ему обладать ею. Нет, он был другой. Армей был диким, Бехр был спокойным, Армей — грубым, Бехр — нежным. Юный и осторожный в своей немой благодарности и страсти он показал ей что такое любовь. Он был искажённым отражением брата и этим нравился Софие. А его глаза? Нет, сама судьба послала его Софии. Она спасла его и теперь он был её должником. Это читалось в его совсем не диких, да полных ненависти и амбиций, но так же полных и любви, глазах. София дивилась происходящему, но ей отчего-то было теперь спокойно. Её больше не пугал лязг стали и ржание лошадей. К запаху железа и крови она давно привыкла, но всё равно теперь ей было непривычно спокойно. Она знала что будет жить и что её предназначение, её миссия будет выполнена и это предавало ей уверенности. На душе было тепло. Старые раны затягивались. Каждый раз при мысли о Бехре вспоминалась Антонина. Да, она была права, чтобы выжить надо было хвататься за любые нити, спущенные в ад. «Могло быть и хуже!» — Младиным голосом теперь звучало в голове уже не так страшно. София знала — что могло быть хуже, но отдавала себе отсчёт — что лучше тоже не могло быть. Бехр, страстный и юный, рассказал ей весь свой план и клялся. Клялся что спасёт, что выручит из этого ада. И София верила, она не могла не верить. Номади поведал ей что Армей убил его мать и отца, одурачил и сделал своим сыном. Софие было жаль юношу, но от этого её сердце приходило в трепет от осознания что скоро этот зверь падёт. Она осознала что они с Бехром очень похожи. Оба жертвы зверя, и тут ещё надо подумать, кому Армей сделал больше зла? История о том, что лишённый родителей юноша долгие годы называл отцом их убийцу, доводила Софию до оторопи. Она прониклась ненавистью юноши. «Нет, мне ещё повезло, я борюсь, а он вынужден называть его «отцом», ужас!» — думала девушка и медленно водила пальцами по кольцу. Нет, теперь ей самой не придётся марать руки об зверя, теперь у неё есть союзник, который возьмёт на себя это грязное дело. Софии было немного стыдно за такие мысли, но она успокаивала себя тем, что Бехр больше достоин на месть, нежели она. — Софико, — тихо позвала проснувшаяся Илди, которая с удивлением смотрела на оживлённую подругу, которая уже исходила весь шатёр. София присела рядом с сестрой по несчастью и, крепко обняв её, прошептала на степном: — Всё будет хорошо! — этим словам её научил Бехр и София была благодарна ему за это. Он подарил ей не только надежду, но и способ делиться ей с подругой. Илди изумлённо отшатнулась от Софии и, заглянув той в глаза, ахнула. Через минуту она уже прижималась к груди васнийки и сквозь плач старалась что-то сказать на её языке, увы, у неё не получалось. София тихонько гладила её по спине непрестанно приговаривая: — Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Надежда цвела в сердце девушки и она цвела вместе с ней. Да город был взят полчищами врага, да кочевники точно ещё многое порушат, но то что они заплатят за это грело душу девушке. Она знала что он сдержит слово. *** Старх поднимался на курган своего деда Архейна с удивительной лёгкостью. Он чувствовал себя свободным, чувствовал что теперь-то брат не убьёт его. Всё тело малого Кагана волновалось от ощущения власти и силы. Да перед ним стояли не лучшие сорок тысяч воинов-Номади. Если честно тут были только средние и худшие, все кто остался в степи. Старые, больные, калечные, раненные, в худых накидках и рубахах, на клячах, многие вооружённые только старыми мечами и дрянными охотничьими луками, но они всё равно собрались защитить свои земли. Под штандартом с соколом собрались три сотни воинов в кольчугах — единственное на что Старх мог положится. На пришедших из других кланов надежды не было. Малый Каган отлично знал, что если что они просто разбегутся, но вот свои воины точно не бросят его. Потому что это их земли. Враг шёл именно в когда-то отнятые у Касифоф угодья Шаюмов, при этом полностью игнорируя соседей. Старх уже понял что они шли как раз сюда — к этому кургану. Он уже догадывался что движет зольдами, поэтому с чистой совестью провозгласил: — Собратья, я Шаюм Старх горжусь вами! Слава Фалу! — Слава Фалу! — в воздух взметнулся дикий клич. Дряхлая, старая, худая, малая орда по боевому духу никогда не уступала походной. Старх с удовлетворением выслушал этот нарастающий рёв и продолжил: — Враг вторгся в наши земли! Они идут сюда — к сердцу степи, к могиле нашего Величайшего Кагана! Они разоряют все курганы наших дедов на своём пути! Они выжигают наши пастбища! Они истребляют животных! Они хотят обречь нас на голод! Подлые зольды не изменяют себе — лесные волки! — Да! — рычащим злым криком откликнулась малая орда. В сторону зольдов тут же направился шквал оскорблений и проклятий. Номади давно не знали более наглого вторжения. Все кто откочёвывал со своих угодий рисковал вернутся в пустыню, откуда было вывезено самое ценное — прах предков. — Я, Шаюм Старх, торжественно клянусь своей семьёй и родом, что скорее умру, чем отдам зольдовским демонам этот курган! — громко сказав это, Старх порезал ладонь и припечатал её на стоящий на верхушке кургана идол Фала. Орда неистово завопила. На курган тут же начали подниматься остальные стойбищные князья и главы родов. Они дружно клялись и покрывали идол своей кровью. — Не отдадим врагу нашу Родину, наши угодья, прах наших дедов! — рычал Старх, входя в дикий раж. Он чувствовал силу этого войска своим сердцем. Да малая орда уступала тому воинству что увёл Армей, но всё же была так же свирепа и страшна. Малый Каган, с удовлетворением обняв каждого кто клялся кургану его деда, провозгласил: — Каждый кто встанет в этот день под знамя с соколом будет благословлён Фалом и нашим Каганом Шаюмом Армеем! Воины тут же ломанулись под стоящее у подножия кургана знамя. Старх прослезился. В его авангард желающих было достаточно, во все войны впереди воинства всегда шёл род Кагана. «Отец бы мной гордился!» — подумал Старх и осёкся, вспомнил брата. По спине пробежали мурашки. «Если проиграю он точно меня убьёт!» — подумал малый Каган и, побледнев, опёрся на идола. Нет, сердце всё ещё стучало как бешеное, а сила ощущалась великая, но этот липкий, извечный страх перед братом-зверем не желал никуда уходить. Перевязав руку, малый Каган, срывая голос, добавил скорее для себя, чем для воинов: — Не опозорим наших братьев в походе! Сделаем так, чтобы им было куда возвращаться! Зольды ответят за свою подлость! Встанем грудью за нивы отцов и дедов наших! Слава Фалу! — Слава Фалу! — вторила малая орда. Старая, дряхлая, худая, но готовая до последнего бойца стоять за свою землю, с трудом завоёванную и удержанную. Среди них было очень мало настоящих воинов, но настоящих мужчин — предостаточно. Теперь когда выдался шанс вспомнить былое все отозвались на зов малого Кагана и старики и калечные. Номади ненавидели тех кто бьёт в спину, они были готовы направить эту ненависть на зольдов. *** Михаил молча слушал рассказ Венимира. Лицо князя побледнело, а потом покраснело от гнева и скорби, на краях глаз сверкнули слёзы. Он потерял всё. Родину, дружину и любимую жену. Сердце Михаила было готово загореться праведным пожаром, да и сам он чувствовал, что вот-вот загорится и взорвётся как кувшин наполненный адской чёрной смесью. Взорвётся и всё-таки задушит проклятого пленного княжича Номади. Но князь Семипалатенский сдерживал себя, он понимал что это не поможет, не вернёт Марфу, да и верного Святомира тоже. Поэтому он слушал и краем глаза следил за бледным как полотно царевича, которого медленно покидал дух. Боярин приехал почти после того как Александр последний раз исповедовался и причастился. Михаил понимал, что это его вина. Теперь он должен будет возглавить воинство Васнии, которое заманит Каганово войско прямо в западню на Крестовом поле. — А потом он меня отпустил, сказал ехать к царю… — закончил рассказ Венимир и, исподлобья посмотрев на князя, сжал шапку в руке и прошептал: — Княже, он ещё жив! Ещё не всё потеряно! Михаил, не ответив, с отвращением раскрыл мешок, который боярин, придя, уронил к его ногам. Да, враг оказался воистину наимерзейшим, но почему-то это понравилось князю, он даже с каким-то облегчением смотрел на отрубленную, обритую, беззубую, безглазую голову. — Значит воевода Борис, — хрипнул Михаил и бросил голову обратно в мешок. Он и предположить не мог что один из его вернейших соратников окажется предателем. Венимир, потупив взор, помотал головой и в сердцах бросил: — Ей Богу, княже — иуда! И за что ведь? Даже не за тридцать сребреников! Так — за сохранение его угодий от разграбления! Михаил криво усмехнулся и, повернувшись в сторону где сидел Ирфан, издевательски спросил: — Твой дядя не любит предателей! Ну что думаешь? — Я его не предавал, — усмехнулся Номади и, явно не желая нарываться, спокойно добавил: — Вам же лучше. Теперь, если вы донесёте слова Кагана до столичных бояр, они и не подумают предавать царя! — Это да, — протянул Михаил и, обняв Венимира, посмотрел ему в глаза и строго приказал: — Выполни то что сказал Каган, а с остальным я разберусь! — Но княже, я же ваш воин! Да и как вы без меня? Что будет с отцом, с Николаем? — задрожав и припав на колени, спросил боярин. Увидев ответ в глазах князя, он заумолял: — Оставь меня при себе! Я не хочу везти царю весть о том что его брат кончился! — Он ещё жив! — прохрипел сидевший у ложа митрополит и, поднявшись, торжественно направился к князю и боярину. — Я уповаю на чудо и Господа Бога! Ты же, Венимир, будь покорен княжеской воле, я благословляю тебя! Покажи столичным лицедеям, что за зверь залез в двор Васнийский! — проговорил владыка и осенил боярина крестным знамением. Венимир, сглотнув, согласно замотал головой и, взяв мешок, покинул шатёр. — Скачи как ветер! Неси весть царю, Семипалатенск пал, но не пал дух его! Живы его жители и духовенство и князь его тоже жив! Мы выполнил план и низвергнем ордища демонские обратно в ад! — звонким уверенным голосом выговаривал Михаил боярину, тот мотал головой и преданно смотрел князю в глаза. Тот понимал, что Венимир переживает за отца и винит себя в смерти Марфы, поэтому, он, ещё раз обняв его, на прощание серьёзно сказал: — Ты герой! Ты сделал всё чтобы спасти наш город! Я горжусь тобой! ...Как только силуэт боярина исчез за поворотом горной тропы, Михаил вернулся в шатёр. Митрополит встретил его сочувствующим взглядом. — Может ещё получится договорится с Номади на счёт Николая и Святомира… — прошептал старец, заглядывая в глаза князю. Тот, встрепенувшись, зло посмотрел в сторону Ирфана и сказал: — Посмотрим! Если Александр всё же отдаст Богу душу, я уж ни на какие переговоры не пойду! Удушу этого Номади! Митрополит робко прикоснулся к руке князя и прошептал: — Княже, не трави душу ненавистью! Марфа упокоится с миром. Бог простит её, иначе ей было нельзя! А если и нет, ничего отмолим, — сказав это, старец указал на сидящую у ложа княжну, — Вот дочка твоя — истинно агнец, вымолит царевича! Михаил, смягчившись, с нежностью посмотрел на дочь и усмирил в себе ярость. Нет, сейчас не было времени на эмоции и месть. Жертва была принесена, теперь стоило следовать плану царя, не нарушая его. Одна попытка уже стоила очень дорого. *** Армей с усмешкой смотрел на Тюра, его забавляло посеревшее лицо старого воина. Легенда севера, кровожаднейший варанг не мог смотреть на происходящее и это невероятно веселило Кагана. — Семипалатенск назвали так, ибо князь первый имел семь сыновей и выстроил для каждого в детинце отдельные палаты. Этот город славился своей красотой и богатством и даже мой дед - Архейн, когда грабил его, не тронул древние палаты и не пустил туда грабителей! — промурлыкал Армей и, с усмешкой раскинув руки, сказал: — Я же поклялся наказать защитников этой крепости! Сказал — никого в живых, значит так и будет! Я воин! Я слово держу! — Ты не воин, ты зверь, — рыкнул Тюр, с бессилием смотря, как воины-Номади возводят перед прекрасными высокими каменными палатами пирамиды из отрубленных голов ополченцев. Над детинцем собирались тучи, вороны страшно вопили, предвещая грозу. — Неужто оскудела твоя жестокость к старости? Или ты, морской змей, успел полюбить этих слабаков-баб? — осклабился Каган и с отвращением сплюнул на пропитанную кровью землю. На площади перед княжескими палатами уже складывали из покойных врагов ковёр, поверх которого настилали доски и стелили кошму для пиршества. — Да оскудела! Потому что я к старости понял, что лучше быть человеком, чем зверем! — огрызнулся Тюр и горько добавил: — Тоже мне противники — дети, да старики! И ты гордишься этой победой? — Конечно! Потому что я держу слово, приношу жертву Фалу и чту память погибших! — на лице Кагана расплылась омерзительная улыбка. Он отлично видел как эта глыба, эта морская скала, подмытая бабьей добротой и старостью подламывается и вот-вот упадёт. Но Тюр не падал, а лишь грустно смотрел из-под густых седых бровей. Спорить с зверем у него не было ни сил ни желания. А зверь наслаждался зрелищем и «справедливостью». Чёрные глаза Армея будто два бездонных колодца ненависти смотрели на семь палат, над главной из которых реял флаг с соколом. — О, Каган, я привёз твой гарем в детинец! — Армей обернулся на голос и тут же радостно бросился обнимать сына Фаюра. — Ай, Аркан, какой ты всё-таки полезный! Стеречь-стережёшь, брать не даёшь, ну чисто отец твой! — чуть-ли не пропел Армей и, приказав воинам увести гордого ярла, строго спросил: — Не пыталась васнийская бестия Бехра придушить? — Нет, о, Каган! — испуганно ответил Аркан, задрожав, склонил голову и пролепетал: — Обе ваши жены сделали всё, чтобы спасти жизнь княжича! — Хорошо! — цокнув языком, сказал Армей и повёл Аркана к настилу из трупов. — Вот здесь праздновать нашу победу и будем! — гордо заявил Каган и внимательно посмотрел за реакцией сына Фаюра. Тот, осклабившись блеснул глазами, и выдал: — До такого даже Каган Архейн не додумывался! Не знал что воины-Номади могут быть выше жертв Фалу! — Я сам себе Фал! Он мне как брат, так что можно! — снисходительно толкнул охранника под бок Армей, он не боялся что бог прогневится на него за такую шалость. Никогда степные вожди не садились выше жертв Фалу, но Каган решил что достоин. Аркан, нервно засмеявшись, вдруг начал оглядываться и поинтересовался: — О, Каган, а где же Бехр? Армей расплылся в довольной улыбке и, тоже оглядевшись, возбуждённым шёпотом ответил: — А он, братик мой, сейчас с костоправом-касифом посадника и княжича местного лечат! Ох кровожаден брат, сказал сам хочет смотреть как мучатся будут! Настоящий воин-Номади, даже лучше тебя! В глазах Армея сияла гордость за брата. Вороны кричали всё громче, один опустился прямо у ног Кагана. Аркан, склонив голову, прошептал: — Благодарю тебя за милость о, Каган! Я плохой воин, но гарем твой охранять способен! — Ну хватит! Не потерплю, чтобы сын моего учителя унижался! — разъярённо запротестовал Армей и, обняв Аркана за шею, весело прорычал: — Ну что ты? Пастухом ты был хорошим и хранителем стойбища, да и надсмотрщиком для рабов тоже! Ну не славен ты в деле ратном, как отец, и что же? — сказав это, Армей огляделся и, наклонившись к Аркану, возбуждённым шёпотом добавил: — Мне на этот счёт всё равно! Ты на отца и без дара воина похож! Аркан, едва сдержав дрожь, преданно засмеялся. Каган подхватил и очень громко захохотал. Сквозь смех он произнёс: — Вот приедет Фаюр сюда, попируем, и на Скопле! «Приедет ли?» — про себя усмехнулся Аркан, который отлично помнил взгляд того юного Васнийца, над которым изгалялся его отец. Этому взгляду мог бы позавидовать даже Армей. «Как там было? Загнанная мышь укусит лиса?» *** Бехр брезгливо смотрел как костоправ рвёт синее знамя Васнии и обматывает его обрывками ноги посадника. Тот, морща голое лицо, с удивлением смотрел как враги пытаются облегчить его боль. Вокруг него суетилось сразу пятеро рабов-касифоф. Они стирали с его головы и лица кровоподтёки, резали прилипшую к израненному телу одежду, промывали раны и закрывали их чистыми кусками полотна смоченного в специальной травяном отваре. Посадник не понимал откуда к нему такая забота и стоически терпел боль. — Орвош, как с этим закончите, ещё и юношу посмотрите! — строго приказал Бехр и, опустившись рядом с Николаем, посмотрел тому в глаза. В них тоже было удивление и смятение. Княжич и представить не мог, что Номади после всех зверств пощадят его и не только не будут сжигать его дом, но и будут лечить его. Юноша думал, что тот удар будет для него последним, но враг пощадил его, от меча на голове осталась лишь шишка, а сам Николай был жив. Номади аккуратно провёл рукой по шраму на лице Васнийца, тот вздрогнув, отпрянул и с испугом посмотрел кочевнику в глаза. — Ты воин, поэтому тебя пощадил, — улыбнулся Бехр и, оглянувшись на стражу, на васнийском прошипел: — Хочешь жить, слушайся во всём я! Я спасу ты! Глаза княжича загорелись надеждой, он непонимающе замотал головой и, часто задрожав, закрыл лицо руками. Номади сочувствующе посмотрел на него и, обернувшись к охране, выплюнул: — Выйдите, я этого пса учить мужеству буду! Воины, осклабившись, закивали и скрылись за дверью. Бехр, выдохнув, приобнял Николая и тихо на ломанном васнийском зашептал: — Нет плач! Он и мою мать убил! Я помогу ты! Я ненавижу его как и ты! — сказав это, Номади с силой оторвал руки Васнийца от лица и внимательно, посмотрев в полные слёз и отчаяния глаза, громко приказал: — Кричи пёс! Кричи! Ты станет легче! Николай захрипел и завыл. Томившаяся внутри боль о утрате всего вырвалась наружу в виде сдавленного страшного крика. Бехр удовлетворительно кивнул и, подозвав костоправа, приказал: — Орвош, полечи его пока он орёт, а я с воином переговорю! Лекарь покорно кивнул и, с теплотой и надеждой, посмотрев на своего княжича, бросился к васнийскому. Бехр же, поправив драгоценную рукоятку меча, подсел к Святомиру, которого уже успели помыть, перевязать и переодеть. Посадник с жалостью смотрел в сторону своего княжича и с бессилием прижимал к груди посиневшие от пут, от которых его только недавно освободили, руки. Лицо его было искривлено болью, лоб пересекала морщина, он явно хотел бы оглохнуть, лишь бы не слышать душераздирающий вой юного княжича. — Ты воин! — с уважением сказал Бехр и, взяв руку Святомира, стукнулся с ним локтем. Посадник недоверчиво заглянул Номади в глаза и с надеждой спросил: — Так ты стало быть спаситель наш? — Так оно, правда я просто сказать брату идею получить ты голова в честный поединок, — скромно произнёс Бехр и, обернувшись на воющего княжича, прислонился к посаднику вплотную и на ухо начал зло шептать: — Я хотеть убить Каган, он убить мой мать, обманул я, назывался отцом я! Отомщу и ты помочь мне! Глаза посадника загорелись он, ещё раз внимательно заглянув Номади в глаза, с надеждой замотал головой. Бехр в ответ кивнул и с расстановкой проговорил: — Отдыхать пока, ты мне нужен живой! — сказав это, Бехр встал и, поправив свои косички, обратился к лекарю уже на степном: — Орвош, головой отвечаешь за него! Для спасения и восстановления рода Касифов нам нужен каждый человек! — Клянусь, княже, именем бога Тенгри, что сделаю всё для восстановления рода Касифов! — проговорив это, лекарь упал на колени, за ним повторили и остальные касифы. Лекарь начал покрывать руку своего истинного князя поцелуями. Тот с любовью посмотрел на собратьев и, одёрнув руку, покинул палаты, оставив пять рабов касифов и двух пленных васнийцев с надеждой на будущее. *** Николай с ужасом поднимался на настил, из-под которого во все стороны торчали отрубленные руки и ноги, а сверху пировали Номади. Не обращая внимания на наступавшую грозу, на кошме собрались лучшие воины войска Кагана, остальные расположились на стенах и площади детинца. Со стороны города тоже слышались дикий кочевые кличи и пьяные песни. В свете факелов и костров загорелые лица кочевников смотрелись страшнее. Вороны кружили над этим пиршеством. В нос ударил запах крови, железа и сладковато-терпкий запах вина. Николая чуть не вывернуло прямо на богатую Каганову кошму — красивый ковёр, на котором узорами виднелись полчища Номади ведомые в бой богом с молниями. В центре настила стоял высокий столб, под которым на сложенном из дорогих тканей ложе восседал Каган. Николай с ужасом узнал под его ногами занавес из алтаря собора, под локтем кочевника виднелись и покровцы с ризой жертвенника оттуда же. В руках Номади вертел потир, с интересом рассматривая изображения на нём. Рядом сидевшие воины со смехом примеряли священнические облачения и камилавки. А под самим столбом-идолом покоилась икона с ликом спасителя, в которую точно посередине был воткнут меч. Сердце княжича запылало праведным гневом, если бы не путы и остерегающий взгляд сидевшего подле Кагана Бехра, он бы бросился на богохульствующих кочевников. Унижения себя княжич был готов стерпеть, но унижение Бога — никогда. — Ба, а вот и княжич-баба! — рассмеялся Армей и бросил стражам короткий жест. Те быстро опустили Николая на колени, вдавив лицо прямо в покрытый кошмой настил и, смеясь, задрали связанные за спиной руки кверху. Княжич вскрикнул и злобно зарычал от бессилия и гнева. «Бог не бывает поругаем!» — вертелась в голове фраза обронённая митрополитом однажды на службе, но Николай не слушал эту мысль, сердце его будто дробили на части, а разум застилала пелена гнева и ненависти. — Я вот в толк взять не могу — зачем запирать бога и посуду из золота в какой-то комнатке? Почему ваш Бог изображён чуть-ли не на каждой доске в вашем капище? — хохоча, спросил Каган и, отобрав у одного из воинов золотой омафор и митру, напялил их на себя. Подняв голову, Николая за волосы он, издевательски смеясь, стал смотреть, как текут по щекам княжича слёзы яростной ненависти. — Отвечай на вопрос Кагана! — прорычал подошедший Бехр, который не стал примерять на себя ничего из священнического облачения, каким был, таким и остался — в простых штанах, рубахе и кожаной накидке. Княжич благодарил его за это, хотя бы спаситель его оказался богобоязненным. Николай, вспомнив его слова, прохрипел сквозь рыдания: — Это не капище, а храм, варвар! Святое место! Дом Бога! А чаша это священная, из неё мы становимся едиными с нашим Богом! Изображение его это священный образ его! — сказав это, княжич встрепенулся и, вырвавшись из рук стражей, бросился на Кагана. Бехр быстро остановил его и прижал к себе, будто защищая. Армей захохотал ещё громче и, сняв митру, спросил: — А это что за богатая шапка, а? — Это митра! Головной убор митрополита! Бог покарает тебя за то что ты надел её и попрал алтарное облачение ногами! — прорычал сквозь слёзы Николай, он просто не мог смотреть как над его верой, над его Богом издеваются жалкие варвары. Это было унизительно и мерзко, враг даже не воспринимал его как опасность, воины не обратили внимания на попытку нападения на своего лидера со стороны княжича. «А ведь я могу вытащить меч Бехра и заколоть его!» — подумал Николай и тут же оставил эту мечту. Руки не слушались, всё тело сдавил ужас. В глазах зверя загорелись страшные искорки. Каган, посерьёзнев, вытащил меч из иконы и громко сперва на васнийском, потом на степном спросил: — А как твой Бог карает? Может он нынче убить меня молнией? Николай, задрожав всем телом, осел в руках Бехра, тот всё ещё держал его и тихим бешеным шёпотом сипел: — Дурак, что ты творить? — Может! — уверенно ответил Николай и с надеждой посмотрел на чёрное, закрытое тучами небо. Вороны кричали всё громче, издалека слышался приближающийся гром. Васнийский княжич уповал на небесное правосудие. Армей перевёл его слова для воинов, те захохотали и стали хлопать в ладоши. Грянул гром. Каган, дьявольски гогоча, бросил митру к ногам и, скинув омофор, громко закричал: — Нет уж! Молнией меня пронзить может только Фал, а ваш слабенький распятыш, не то что вас, он себя защитить не может — прячется за стенами храмов! Как бы в подтверждение слов Кагана гром стал греметь сильнее и страшнее. Номади рыча, визжа и улюлюкая вскочили и стали, поднимая чаши из черепов славить, своего бога. Многие, войдя в раж пускались в дикий пляс и скидывая рубахи подставляли под первые капли дождя свои будто бронзовые, покрытые шрамами тела. Армей, наслаждаясь этим зрелищем, принял из рук раба чашу наполненную кроваво-красным вином и, протянув её княжичу, презрительно бросил: — Выпей, стань един с своим божком! — Ни за что! — прорычал Николай, не обращая внимания на шёпот Бехра, который всё ещё продолжал держать его, прикрывая своим телом от гнева Армея. Каган злобно сверкнул глазами и, указав на столб, произнёс: — Поклонишься Фалу — отпущу, клянусь своим честным именем! — Я не верю тебе! — тихо прохрипел Николай и, окончательно потеряв силы и волю к борьбе, осел на настил. Небо разверзлось над пировавшими страшным дождём, который потоком нёсся из чёрных туч. Пирующие радостно заголосили и затянули древнюю песню истинных воинов-Номади. Бехр, выпустив княжича из объятий, опустился рядом и обратился к Кагану на степном: — По что ты его стращаешь, отец? Не видишь он жалок! И Бог его тоже! — Жалок, но горд, как мамаша его! — осклабился Армей и, схватив княжича за волосы, прорычал: — Поклонись Фалу, отрекись от божка намалёванного на доске и висящего на кресте! Сделаешь — озолочу и отпущу к отцу! — Ни за что! Я не предам Бога! — простонал Николай и тихо начал молится, сложив руки вместе. Каган с отвращением сплюнул и, осушив чашу, сквозь гром и дождь обратился к Бехру: — Брат, видишь, подлец оказался воином, ты был прав! Да он ударил в спину как змея, но он же и единственный кто оба раза выходил на защиту ворот, а теперь вот видишь от Бога своего не отрекается! Он мне нравится! — Мне тоже, верность своим убеждениям это по-мужски, — ухмыльнулся Бехр и, покорно склонив голову, попросил: — Отец, разреши мне увести его! Да он воин, но ему не место на нашем пиру на жертве Фала! — Нет уж, пусть смотрит как я попираю его Бога и равняюсь с нашим! — сверкнул чёрными пьяными глазами Армей и громогласно, перекрикивая грозу выкрикнул: — Слава Фалу братья! Слава Фалу! — Слава! — заголосила толпа. Армей, скинув рубаху и обнажив меч, подошёл к идолу и к всеобщему ликованию одним ударом расколол икону напополам. Толпа неистовствовала от восхищения, а Каган не останавливался и рвал священнические облачения и ризу жертвенника. Гром уже звенел в ушах у Номади, потоки воды норовили смыть с настила, но все стояли на своём месте. Никто из гвардии Шаюмов не хотел пропустить ни минуты этого адского зрелища. Армей, уничтожив всё святое до чего добрался, внезапно обхватил столб и звонко прокричал: — Братаюсь я с тобой Фал! Ты на небе правишь, я буду на земле править! Всех Богов с их домами к твоим ногам свалю, старший брат, отец и дед! Шокированная толпа, застыла в недоумении, даже сквозь дождь и грозу многие услышали эти слова. Все первые минуты были в недоумении, а потом вновь войдя в раж завопили, с новой силой перекрикивая грозу и дождь. Армей, порезав ладонь, зычно произносил клятвы и посматривал на валяющегося у его ног княжича, который с яростью и безысходностью глядел на происходящее богохульство и гордое безумие Кагана. Вдруг взгляд владыки степи зацепился за такое родное и любимое лицо брата. Что-то внутри Армея перевернулось, на лице Бехра не было ни восхищения, ни одобрения, только уверенное презрение и ненависть. Поперхнувшись собственными клятвами Каган моргнул и выдохнул, нет, показалось, дождь и гроза обманывали его, лицо Бехра пересекала горделивая безумная улыбка. Совсем как у него.