Passed pawn

От этой страсти роковой, Такой непоправимо-грубой, Несу на рынок вековой Свои израненные губы.

И за плечами у меня Ночь, словно алый-алый бархат. И крылья белого коня Лишь белою сиренью пахнут.

Откинуты мои года, Как карты, битые для Ада. Я — покупавший города Хмельною кистью винограда.

Я — сотворивший Музу — вам, Нагую Музу, без перчаток, Ходившую по головам И не искавшую печати.

Я — мордой падавший в сугроб, И столько раз для вас раздетый, Я — на дрова пустивший гроб, Чтобы согреться до рассвета.

Постигший слово как восторг, Как ночь с любимой, непонятной, Пленившей Запад и Восток Своей непогрешимой клятвой.

Вот на коленях я стою Пред образом ее прекрасным И знаю — что она в Раю! А я в аду, и всё — ужасно!

И что мне руки целовать, Те бледные, худые пальцы? Она умела счастье дать Мне — одинокому скитальцу.

А я забыл ее, забыл… И, как всегда, бессмертно запил, Гвоздями сердце я забил, Ключ выбросил и душу запер!

Но с неоглядной синевой, Как жаворонок чистый в клетке, Она со мной, она со мной, И я распят на этой ветке!

Ты снишься мне, ты снишься мне Сквозь гром и ангельские трубы, Когда целуешь в тишине Мои израненные губы!..

Леонид Губанов

***

Он покинул квартиру где-то через час. Оделся за пару минут, перед этим выпил черный мерзкий кофе и долго стоял под душем, леди Макбет, ни дать ни взять. Только воображаемой крови на руках он не видел, а на лицо свое предпочитал не смотреть. Дверью хлопнул громко, не специально, но так вышло. Сжимая в руках в сто крат потяжелевший за последние сутки чемодан, он рассеяно перебирал в руках скромную связку. Бросить ключи в почтовый ящик? Он не был уверен, что сможет когда-либо еще сюда вернуться. Или лучше отдать в руке Леве? Лева… Когда он в следующий раз его увидит? Что ему скажет? В пересказе история прозвучала бы еще хуже, чем на самом деле. Пошло, развращенно, даже как-то гнусно. Женатый мужчина за сорок, с ребенком и молодая, в чем-то наивная девушка, случайная ночь без продолжения. Он слышал такое много раз в пьяных похабных разговорах коллег, друзей, которых не считал после этого друзьями, в сюжетах сомнительных любовных романах. Пожалуй, цветистости их псевдороману добавляло только то, что между ними помимо возрастных и социальных границ лежали еще и государственные. В остальном - архетипичная история, недостойная быть положенной в основу даже очень низкосортного любовного романа. До великой трагедии его история совершенно не дотягивала, в трагедиях герои умирают за честь, за родину, за долг и прочие высокие материи. Он же стал заложником мелкой собственной… похоти? Василия передернуло. Он еще секунд двадцать смотрел на дверь, будто бы она могла вдруг ожить и сказать ему, что делать с ключами, а еще лучше - с самим собой. Она была тяжелая, даже монументальня, старомодно двухстворчатая, с облупившейся краской по краям. Даже дверь, казалось, смотрела на него осуждающе. Ключ пришлось бросить в карман, не было больше сил решать судьбу еще и ключа. Да и важно ли это теперь? Он вышел в улицу, без шапки, мазохистским удовольствием чувствуя, как колючий московский снег царапает недобритые с утра щеки и, не выдержав, малодушно поднял воротник. Дойти до ближайшей набережной и сразу утопиться? Лед уже встал, зимняя Москва совсем не располагала к красивым трагедиям. Да и Москва-река не Волга. Или сначала вернуться домой, рассказать все Люде и пойти топиться? Да, скорее так. Главное - не видеть Сашу. Из дому - сразу к Неве. Хорошо тебе, Катя! Волга-то небось была теплая. А я-то зачем остался… Зачем остался? Поток самобичевания вдруг прервало появление очертаний заветного автомобиля с желтыми шашками. Василий равнодушно выкинул правую руку. Автомобиль словно нехотя остановился, Василий механически сунул чемодан прямо на заднее сиденье и влез рядом, даже не отряхнув ноги. Их с водителем взгляды встретились в зеркале заднего вида. Водитель тоже смотрел осуждающе. - На вокзал, - глухо сказал Боргов. Тоже малодушно. Самолет бы домчал его до Ленинграда за пару часов, семь часов, которые можно было провести в поезде, оттянули бы его всход на семейный эшафот. Кажется, приговоренным полагается последний ужин. Смешно, он кофе-то с трудом в себя протолкнул. Лично он после чистосердечного предпочел бы сразу к стенке. - Деньги вперед, - сказал водитель, глядя на него с подозрением. Интересно, это за одну ночь он так опустился, что теперь даже таксисты смотрят на него, как на мошенника? С другой стороны, хорошо, что водитель его не узнал. Хотя Василий сам-то себя не узнавал. Он не глядя достал из кармана купюру, попалось три рубля, и протянул вперед. Темные глаза таксиста алчно блеснули. - Сдачи нет. - Да и не надо. Мужчина за рулем будто бы сразу смягчился. Видимо, за снег в салоне Василию этим было отпущено. Они тронулись. Боргов прижал озябшую руку к покрытому инеем окну. Стекло под его ледяной ладонью совершенно не желало проясняться. Тогда он облокотился на него и горячо задышал в руку, пытаясь продышать себе хотя бы маленькую дырочку в другой мир. Зимний поздний рассвет еще только занимался, на дворе была суббота, так что город был непривычно безлюден. Предновогодняя Москва походила на даму в будуаре, готовящуюся выйти в свет с очередным кавалером. Она неторопливо прихорашивалсь, припудривалась снегом, стыдливо прикрывая самые свои неприглядные особенности. На еще нечищенных с утра тротуарах небольших улочек ветвились узкие дорожки следов, тяжело укутанная в шарф женщина согнувшись куда-то везла на санках похожего на куклу малыша. Жизнь шла своим чередом, как ни тяжело было с этим смириться. Его жизнь пошла каким-то другим чередом этой ночью, за тяжелой бездушной дверью оскверненной его бесчестьем квартиры с номером 12. Василий испытывал зудящее желание с кем-то поговорить. Не обязательно о Хармон, не обязательно о Люде. Даже если бы он говорил сейчас о погоде, это все равно было бы о Хармон и о Люде. Больше воздуха ему нужна была именно исповедь, куда больше, чем прощение. За этим он и ехал сейчас к Люде. И не было одновременно и менее и более подходящего человека в этом мире, у кого бы он мог эту исповедь получить. Вдруг он почувствовал запах сигаретного дыма. Водитель чуть приоткрыл окно, пригоршня снега тут же прилетела в лицо Боргову, чуть отрезвив его. - Не поделитесь? - Для хорошего человека не жалко. Таксист не глядя протянул ему открытую пачку. Дешевый Беломор. Василий не курил такие много лет, но сейчас они были как нельзя кстати, простые и грубые, вызывающие кашель до спазма в легких. Повод начать жалеть и ненавидеть себя еще больше. Боргов вытащил из протянутой пачки папиросу, краем глаза отметив у мужчины на пальцах характерную тюремную наколку в виде креста. Он криво усмехнулся сам себе. Чем не исповедь? Это показалось ему настолько символичным, что он против своего обыкновения решил сам завести разговор. - В бога верите? - он достал из кармана спички и чиркнул. Спичка тут же потухла. - Есть такие места, что еще не в такое поверишь, - мужичок опустил окно еще ниже. Василия тут же снова обдало холодом. - И как оно? - Со второй попытки спичка все же зажглась, Боргов тут же с упоением затянулся. - Легче? - Жить-то? Неа. В бога верят не чтобы жить легче было, а чтобы помирать не так страшно. Жить и верить - хуже только. Совесть загрызет. Вдруг в очередной раз за сегодня, в голову Василию ударило, казалось, давно забытое литературное воспоминание. - Если бога нет, то все позволено, - сказал он грустно, вспомнив кому принадлежали эти слова. - Вот да! - согласился таксист, очевидно не понявший отсылки. Воровато оглядываясь по сторонам, он шустро выкрутил руль и резко газанул на красный свет, чтобы первым въехать на привокзальную стоянку. - А в Советском Союзе, как известно, бога нет!

***

Когда Бет вернулась в гостиницу, она ожидала всего, мигалок, поисковых собак, американской делегации и оцепления, но холл встретил ее сонной утренней пустотой. За стойкой ресепшен сидела клевавшая носом девушка, даже не поднявшая на Бет головы. В коридорах также было пусто. Но только когда Бет вернулась в номер, воровато захлопнув за собой дверь и привалившись к ней для надежности, она поняла, что буря опасность миновала, и ее маленькая ночная вылазка все же прошла незамеченной. Ей хватило десять минут, чтобы принять душ и еще десять минут, чтобы собрать вещи. Когда она разглядывала плохо закрывающийся чемодан, из которого торчали края сваленных в кучу дорогих парижских платьев, в дверь постучали. На пороге стоял Пиджак. Было очевидно, что праздник по случаю триумфа нации для него прошел весело, но совершенно ему не запомнился. Лицо его было таким же мятым, как и его одежда, очевидно, что снять ее перед сном он забыл. - Такси приедет через пятнадцать минут, - сказал он, очевидно, с немалым трудом. - Я буду ждать вас внизу. Бет кивнула, стараясь выглядеть спокойной, но занятый своим похмельем Пиджак, кажется, сейчас не заметил бы и вышагивающего у нее по ее номеру Боргова, если бы, конечно, он мог тут быть. Через пятнадцать минут, в полном соответствии с расписанием, они уже сидели в такси. Бет не отрываясь смотрела в окно. В голове была пустота, настолько звенящая, что закладывало уши. Тело казалось легким, почти невесомым. Это было давно забытое ей ощущение. Как в детстве, когда она изо всех сил отталкивалась от земли, а отец с матерью подхватывали ее под руки, заставляя ее воспарить надо асфальтом на несколько секунд и визжать от восторга. И сейчас, Бет чудилось, что если она сейчас вдруг чуть сильнее оттолкнется от земли ногами, то земная гравитация не удержит ее на поверхности и она взлетит над Москвой, над Советским Союзом, над континентом. Казалось, что сейчас она способна летать куда выше и быстрее трансатлантического лайнера, призванного умчать ее на другой конец Земли. Москва, сначала показавшаяся ей сухой и бюрократичной, как все советские шахматисты, вдруг стала искриться, переливаться, как рождественская гирлянда. Казалось, что вот-вот в жизни должно произойти какое-то чудо. Просто не могло не произойти. Всего за один день до этого она получила все, о чем только осмеливалась мечтать. Она получила чемпионский титул, пусть еще не чемпиона мира, но все же - она смогла обыграть весь советский шахматный эстеблишмент, она смогла обыграть Боргова! На его же территории! Дальше этого дня не простирались ее самые смелые фантазии, время должно было остановиться и застыть навсегда там, в этом моменте. Это был ее личный Олимп, за которым не было ничего, кроме облаков. Ничего лучше уже не могло произойти. А потом он ее обнял. На глазах у всех. И время остановилось еще раз. А потом он не пришел на банкет. И ее триумф вдруг стал съеживаться, мельчать на фоне этого. Будто бы кто-то подкинул ее на небеса и забыл поймать. А потом она оказалась с ним в его квартире. И все снова обрело смысл. Кажется, Альма была права. В жизни было еще что-то, кроме шахмат. А может быть шахматы были в ее жизни именно для этого. Пиджак кажется начинал приходить в себя, по крайней мере, выглядел он уже не таким мятым. Хотя Бет было в общем-то все равно, его с таким же успехом могло тут не быть. Кажется, он даже что-то говорил, протягивая ей какой-то конверт, который она машинально взяла. Про визит в Белый дом, про президента, про какие-то вопросы. Кажется, даже про какой-то русский шахматный клуб. Бет невольно оживилась на слове “русский”, но интерес ее быстро потух, когда она поняла, что речь идет про какой-то американский клуб, состоящий из диссидентов. Диссидентов… Она не разу не видела русских диссидентов. Что могло заставить их покинуть страну? Пусть странную, всю будто бы вырубленную из камня, как и люди здесь, но все же. Смогла бы она жить с мыслью, что уезжая, она больше не сможет вернуться? А сможет ли она еще хотя бы раз вернуться сюда, в Москву? Взгляд снова упал за окно. Выпавший ночью снег начинал таять, заблестели грязные лужи. Москва нехотя сбрасывала белоснежную шкуру, обнажая свои каменные ребра. В Кентукки сейчас должно быть куда теплее, может быть даже солнечно, бывает ли в Москве так же солнечно? Знает ли Русский, как сейчас в Кентукки? Наверное, он скорее всего был в Америке на каком-нибудь из турниров. Она не знала и не успела спросить. Что она знала о нем, кроме его игры? О его жизни? О том, насколько крепкий кофе он пьет и сколько ложек сахара кладет в чай? А что он знал о ней? Ей вдруг страстно захотелось оказаться где-нибудь в Кентукки, и чтобы он оказался там с ней. Или в Нью-Йорке, может быть в Лос Анджелесе или Майами. Захотелось взять его твердую как доска руку, играюче потянуть за собой и отвести в какой-нибудь бар, или парк. Какое-нибудь место, где нет каменных исполинов рубленных советских высоток, сесть с ним на веранду уличного кафе и смотреть, как он пьет кофе, восторженно озираясь по сторонам. Почему-то она была уверена, что озираться он должен именно восторженно. На нем была бы легкая хлопковая рубашка, не такая как он носит на всех своих турнирах, не накрахмаленная и хрустящая, а мягкая, свободная чуть мятая. И джинсы. Как бы, интересно, он выглядел в джинсах? И чтобы ветер слегка растрепал его волосы, как там, в Мехико, на балконе. И за спиной бы не было своры КГБшников и вездесущих рыбьих глаз его жены, не было бы репортеров и камер. И возможно тогда, вдали от всего этого, его суровое, вечно напряженное лицо начало бы разглаживаться, очеловечиваться. Неужели это возможно? Бет замерла. Эта сцена была похожа на киноленту, но она имела все: запахи закатного Нью Йорка, вкус кофе, ощущение фарфоровой чашки в руке, ветер, раздувающий ее платье. И это кино вдруг показалось куда реальнее, чем она сама, едущая в казенной машине с нудным Пиджаком в аэропорт. И на ее удивление… В этой сцене совсем не было шахмат. - Остановите машину. - Что? - Пиджак вдруг прервал свой нескончаемый поток информации об ее будущих гастролях. - Хочу пройтись. - В аэропорт? - в его канцелярском голосе вдруг прорезалось вполне человеческое удивление. - Ты опоздаешь на рейс! Вместо ответа, она хлопнула дверью. Добежать до соседней улицы заняло меньше минуты. Она выкинула руку, так, как учил ее Лученко. Белый автомобиль в черную клетку остановился практически сразу же. Она увидела в этом знак. Сев, она практически без акцента она назвала единственный известный ей в Москве адрес и откинулась на сиденье, закрыв глаза. Под закрытыми веками закатным солнцем переливался Манхеттен.

***

При свете дня этот дом выглядел совершенно другим. Ночью он возвышался неприступным бастионом, скалой, о которой в шторм разбиваются корабли, вестником рока. Сегодня, в свете дня, это был уже обычный дом, ничем не отличающийся от остальных. Бет взлетела на третий этаж как воздушный шар, наполненный гелием. Не успев сделать и вдоха, она требовательно толкнула дверь. Та не сдвинулась. Бет снова толкнула, потом еще раз, и еще. Наконец, она подняла кулак и постучала. Двери, казалось, было все равно. Стук беспомощно тонул в толстом слое дерева. Тут она заметила дверной звонок и исступленно прижала к нему палец. За стеной неожиданно громко залилась противная трель. Сердце, до этого часто бившееся от радостного предвкушения, сменило ритм на тревожный. Почему он медлит? Бет еле поборола искушение позвать его по имени. Осеклась лишь потому, что не знала как его теперь называть. Товарищ Боргов? Василий? Чертов Русский? Она вдруг вошла в ступор, из которого ее вывел скрипучий раздраженный голос. - Чего трезвоните? Бет резко обернулась. За спиной в проеме полуоткрытой двери стояла пожилая женщина в довольно неприглядном халате и бархатистых тапочках, обутые на босые, синие от выступающих вен ноги. Из-за открытой двери квартиры доносились запахи затхлости и тушеной капусты. Женщина смотрела на непрошеную гостью с доселе невиданным Бет среди простых людей подозрением. - Я… Я ищу… - Бет замялась, подбирая подходящее русское слово, - человека. Он тут живет. Глаза обитательницы соседней квартиры сузились. - Тут уже давно никто не живет. - Как… - Бет так и замерла с поднятой рукой. - А мужчина? - Какой? Петр Семенович? Так умер лет 10 назад. - Нет, другой… Был тут, вчера. - Ааа… - соседка почти расслабленно привалилась к косяку, но взгляд ее все еще был настороженным. Казалось, она еще не определилась, что побеждает, неприязнь к нарушителям спокойствия или желание посплетничать. - Ну заходил тут какой-то, да. Уехал ужо, чемоданами гремел, дверью хлопал, паразит. Ни свет, ни заря разбудил. - Уехал? - выдохнула Бет. - Как? Когда? - Да утром чей. Часа четыре назад, может три. Я ж за ними не слежу, - соседка неловко переступила с ноги на ногу, украдкой кинув взгляд на дверной глазок. - А… Куда уехал? - Да покуда ж я знаю! Чемодан забрал и уехал! Ни “здрасьте”, ни “извините”. Устроили проходной двор! - Просто уехал… - Бет вдруг почувствовала как гелиевый шар в груди сдувается, а тело снова становится тяжелым и неподатливым. - Так да. А это… - женщина вдруг выпрямилась. - А вы, собственно, ему кто? Бет молча смотрела на женщину и совсем не видела ее. Гравитация, отпустившая ее утром, будто бы в отместку придавила ее тяжестью сразу с десяток атмосфер, а ощущение собственного тела вдруг резко вернулось к ней тупым похмельным бессилием. И в тот же момент, так же ясно, как закатный Манхеттен, она увидела серую Москву за пыльным подъездным окном, пахнущий тушеной капустой и нафталином подъезд и наглухо закрытую дверь. - А я… Я, собственно, никто.