Passed pawn

здесь каждый персонаж: кликуша, манекен, седой официант, застенчивый индиец, и ты, уместный здесь, как труп на пикнике, ты тоже часть кино, портовый проходимец: но можно помолчать — никто не знает кем вы столько горьких лет друг другу приходились. никто не видел вас на утреннем мосту с последней на двоих горчащей сигаретой. где ты ладонь ее держал — там пустоту носи теперь, дурак и пьяница отпетый, и имени ее в своем брехливом рту не смешивай с вином и чёрной бранью этой; должно быть, ты любил глядеть в ее лицо: но это никому из них неинтересно. теперь ты старый пёс, кривое колесо, и все, что ты ни пьёшь, разбавлено и пресно. зато заходит в порт закат тяжеловесно и на пути своем захватывает всё.

В. Полозкова

***

Она вылезла из машины, гораздо более простой, чем та, на которой возили на игры. Но сейчас Бет не приходилось выбирать, это был единственный автомобиль, который остановился. Она сделала все, как научил Лученко, вышла из отеля, убедившись, что Пиджак уже не следит за ней, отошла подальше от места, где был банкет, вышла на какую-то широкую дорогу и махала рукой, когда видела желтые автомобили с черными квадратами. Бет не была уверена, что она поймала именно такси, поскольку от денег водитель почему-то отказался и, улыбнувшись и помахав ей на прощание рукой, уехал прочь. Бет забыла о нем в ту же секунду, глядя на четырехэтажный дом тридцатых годов, верхние этажи которого можно было с трудом разглядеть из-за метели. Она повторила про себя адрес и номер квартиры, сверилась с табличкой с номером дома и названием улицы. Это было здесь. Она зашла в подъезд, света не было, нащупала рукой перила, и пошла вверх по лестнице. На третьем этаже она остановилась, увидев заветную цифру 12. Бет прислушалась, вокруг было тихо. Не слышалось истеричных криков погони, которых она боялась, не доносилось ни звука из-за старомодной, облупленной двери. Темно, тихо, как-то даже потусторонне. Бет поежилась, то ли от холода, то ли от страха, то ли от предвкушения. Она уже подняла руку, чтобы позвонить в звонок, но в последний момент вдруг передумала и просто толкнула дверь. Она отворилась без малейшего сопротивления, так же бесшумно, но Бет почувствовало, как из квартиры ее обдало прохладой и сквозняком. Света в квартире также не было, двери по бокам длинного коридора были закрыты, но в конце коридора тускло подсвечивался один дверной проем. На стену, часть которой она могла видеть, падала длинная тень. Бет бы никогда не догадалась, что тень принадлежит живому человеку, если бы не застывший в неподвижности и тишине окружающий мир. Все чувства будто бы обострились в десятки раз и Бет скорее чувствовала, чем видела, кому принадлежит эта тень. Она перешагнула порог и притворила за собой дверь. Немного подумав, Бет повернула ключ, торчавший в замке. Как завороженная, она пошла по коридору навстречу этому тусклому свету, вмиг растеряв всю уверенность в том, что собиралась делать. Он стоял у открытого окна в брюках и одной рубашке с подвернутыми рукавами и смотрел в окно. Прямо за ним в окно бил свет уличного фонаря, высвечивая его силуэт, отдельные, залетающие в комнату, снежинки и сигаретный дым. Боргов не повернулся когда она вошла и ничего не сказал, но Бет точно поняла, что он знает. Хармон замерла в дверном проеме в нерешительности. Они слишком долго ждала этой минуты, представляла. В реальности все было не так. Слишком странно, напряженно, натянуто. Русский молчал, делал вид, что ее нет в комнате. Может он хотел, чтобы она ушла? Ну нет, он явно ждал ее. Дверь была открыта, это явно было не случайно. В том, как он игнорировал тот факт, что она вошла, было молчаливое «Да». Бет сделала пару робких шагов в комнату, снимая шапку, расстегивая пальто и стягивая с рук перчатки. В комнате было не сильно теплее чем на улице, но ему в его рубашке с закатанными рукавами, кажется, было все равно. Бет поежилась не понимая что делать дальше. Все было ужасно глупо и в какой-то момент она вдруг пожалела, что приехала. «Да какого черта?«- разозлилась сама на себя она и решительно прошла мимо него к окну, слегка задев его плечом, захлопнула деревянную, возмущенно осыпавшуюся на нее старой краской, створку и с ожесточением повернула ручку. Выругавшись про себя и отряхнувшись от снега и пыли, она повернулась к Русскому и, наконец, увидела его лицо. На нем не было ни тени той улыбки, которую она видела в последний раз, когда он ей аплодировал в турнирном зале. Он снова был тем самым Борговым, что смотрел с нее с обложек книг и журналов: суровым и неприступным как крепость. И он молчал. Бет снова показалось, что ей лучше уехать. Но потом она снова, как вспышкой, вспомнила все то, что произошло в Москве и чем закончился турнир в Париже. Вспомнила все разговоры и домыслы, все свои переживания за эти месяцы между Парижем и Москвой и поняла, что она будет абсолютной дурой, если сдастся сейчас. В конце концов, она никогда не сдавалась. Она сделала шаг навстречу ему, осторожно, следя за реакцией. Он не шевелился, лишь дыхание его, в морозной тишине комнаты стало чуть глубже. Казалось, он прикладывает усилие, чтобы не сойти с места и не отступить, он сжимал губы, стоял чересчур прямо, как полковник Аурелиано Буэндия перед расстрелом, мысленным взором своим обращенный в те далекие годы, когда он в первый раз увидел лед. Интересно, какой «лед» видел Русский? Она сделала еще шаг. И еще, словно подкрадывалась, наблюдая. В какой-то момент она оказалась совсем близко, ее глаза были на уровне его груди, которая периодически тяжело вздымалась. Он снова не смотрел на нее, вместо этого смотрел прямо перед собой, губы сжаты так, что даже побелели. Если бы кто-то спросил у нее зачем она сюда ехала, то Бет, недолго думая, ответила бы «поговорить». Но сейчас, когда они стояли рядом, в голову не приходило ни слова. Казалось, что они уже разговаривают, каждым движением, взглядом друг на друга или мимо, каждым напряженным вздохом. Она могла чувствовать жар, исходящий от его груди, контрастирующий с ледяным дыханием улицы. Та самая рубашка, под ней виднеется та же самая раздражающая майка. Совершенно некстати вдруг вспомнился тот первый их вечер на балконе в Мехико, когда Бет увидела его в этой майке и ненароком подумала, что было бы неплохо, если бы он ее снял. Майка мешала разглядеть его, такого знакомого по всем этим шахматным партиям и фото в прессе. Ведь было же что-то еще, кроме шахмат, кроме стремления победить, захватить, даже подчинить. Она медленно положила ему руку на грудь. Сначала коснулась лишь кончиками пальцев, там, где над воротом майки виднелась полоска кожи, моментально услышав глубокий рваный вздох над ухом. В остальном он не пошевелился, не попытался ее остановить, лишь еще больше напрягся. Бет опустила ладонь целиком и провела от ключицы до туда, где должно было находиться сердце и моментально почувствовала, как забугрились грудные мышцы под ее ладонью, и как вздыбилась его грудь. Когда она вновь подняла взгляд, он смотрел на нее. Глаза его, и так с трудом различимые в темноте, потемнели еще больше, так, что зрачок дошел почти до края радужки. Бет смотрела на это как завороженная, напуганная и заинтригованная одновременно. В том, как он дрожал под ее прикосновением, как горяча была его кожа и как Русский на нее смотрел, чувствовалось что-то животное, бесконтрольное, совсем не похожее на то, что у нее было раньше. Бет сглотнула ком в горле и медленно, как в полусне, начала расстегивать на нем рубашку. Начав с верхней пуговицы, медленно, все более дрожащими руками, дошла до предпоследней и тут, в темноте, замялась, занервничала, задержалась на ней. Тут она почувствовала, как ее предплечья обхватили чужие руки и мягко отвели назад. Вся смелость куда-то улетучилась и она замерла. Руки пробежались вверх по ее предплечьям, плечам, почти невесомо, приподняли на ней тяжелое пальто и мягко скинули с ее плеч. Пальто тяжело осело на пол, она невольно поежилась, стало холодно. Руки, будто испугавшись того, что сделали, покинули ее, и снова они стояли на расстоянии полшага друг от друга. Бет, смущенная, дрожащая в одном платье, обнявшая себя, чтобы хоть как-то согреться, и он, в почти полностью расстегнутой рубашке, под которой все так же виднелась надоевшая ей майка, мешавшая его разглядеть. Время снова замерло, они смотрели друг на друга и каждый из них не знал что делать. Он, наверняка, думал, что можно еще остановиться, отыграть, отмотать, сделать вид, что ничего не было, разъехаться по разным концам земли и как раньше встречаться за шахматной доской, как непримиримые соперники, а не как любовники. Во всяком случае, она об этом думала. И тут Бет шагнула к нему стремительно, как тогда в лифте в Париже. Рука скользнула ему за ворот рубашки почти невесомо, и Хармон сама не поняла, притянула ли она его к себе или он сам двинулся навстречу ей. Он бросился в этот поцелуй как в омут, подхватил Бет за талию и подвинул к себе, так, чтобы их тела, наконец, соприкоснулись. Она даже, кажется, ойкнула от неожиданности, и при других обстоятельствах она возможно бы остановилась смутившись. Он не дал ей такой возможности, сразу же обвив ее шею руками, прижавшись ещё теснее, горячо задышав ей прямо в шею. У Бет чуть не подкосились колени, когда он вдруг начал ее целовать, не в губы, как она его целовала однажды до этого, а куда-то туда, где под кожей исступленно бился пульс. Она охотно поддавалась ему, поднимаясь на цыпочки, утыкаясь носом в его шею, прихватывала кожу губами, шершаво проводила по уже чуть отросшей щетине языком. Она снова тщетно попыталась высвободить его из плена рубашки. Пока что Бет удалось только стянуть рубашку с его плеч, так, что теперь он выглядел связанным этой рубашкой, неспособный соединить руки у нее на талии. Он отвлекся, пытаясь сдернуть с себя эту сковывающую руки ткань, но пуговицы никак не поддавались. Это было так нелепо и неловко, как у подростков, в первый раз оставшихся наедине. Эта ассоциация заставила ее тихо засмеяться и он сразу непонимающе замер. Тогда она поймала его за руку и расстегнула ту самую злосчастную пуговицу. И не успел он сбросить с себя рубашку, как она уже стягивала с него майку, легкими пальцами пробегая дорожку снизу, от живота, до груди. Дальше на глаза будто бы накинули пелену, зрение было не нужно, остались только руки, ощущения и сбивчивое дыхание возле уха. Бет ничего не видела и не была уверена, что смогла бы вспомнить завтра. Да и завтра-то у них никакого не было. Когда он дотронулся до места, где сходились ее бедра, Бет едва смогла удержаться на ногах. А когда он в первый раз погрузился в нее, она окончательно рухнула в темноту.

***

Когда-то, еще в юности, Боргов читал про закон всемирного тяготения и был очень впечатлен идеей, что самые большие объекты в мире невольно тянутся друг к другу. Кем были они? Далеко не самыми большими телами в мире, если не считать шахматного мира. Что же тогда заставляло их так тянуться друг к другу? Почему так просто, так правильно? Словно это решил не он, словно… Он представлял это много раз. Первый раз, когда это случилось, он долго моргал, глядя в одну точку. Он даже, кажется, головой потряс, чтобы прогнать эти непрошенные мысли из головы. Со временем это случалось всё чаще. Чаще в метро, по дороге на работу, дома, во время мытья посуды. Или даже во время чтения шахматных партий он не мог однозначно сказать, в какой момент доска перед мысленным взором сменялась её лицом. Иногда такие срывы случались даже во время партий. Тогда его оппоненты принимали его отстранённость и задумчивость за неординарный ум и железную выдержку. На самом деле это являлось фантазиями 15-летнего мальчишки о том, каково это — быть с женщиной, быть внутри женщины, которая не выходит у него из головы. Вчера ночью, когда они каким-то образом оказались на диване, слишком узком для двоих, Василий уже понимал, что если бы не диван, он бы был готов сделать это и на полу, и на битом стекле. Когда она в первый раз рвано, чуть надрывно вздохнула, он вздрогнул от нахлынувшего волной наслаждения. Это оказалось так естественно, так просто и так правильно, как он не мог себе представить. Все произошло так плавно, без какого-либо сопротивления их тел. Девушка дрожала в его руках и его самого слегка потряхивало от одной мысли, что эта дрожь возникает из-за его близости. Василий никогда не показывал женщинам, что ему с ними хорошо. Он считал, что так ведут себя только несуществующие в реальной жизни герои бульварных рассказов, пару раз попадавшихся ему на глаза и которые он с брезгливостью отвергал. Боргову казалось, что мужчина должен показывать, что любит женщину уважением и заботой, подавая ей руку, чтобы выйти из автомобиля, поднося пальто, даря подарки и цветы и все остальное, относившееся к материальному миру. Все, что Василий считал нематериальным, он не признавал, считая, что это удел чувствительных кисейных барышень и так любимых ими пошлых романов. Боргову даже казалось, что Людмила с ним солидарна и никогда не ждала от него ничего, что он бы не мог дать. Поэтому, когда он вдруг услышал глухой низкий стон, то не поверил, что эти звуки издавал он. Безумие какое-то, наваждение. Василий смутно осознавал кто он и где он. Он осыпал поцелуями шею девушки, опускаясь к груди, целовал и ее, сначала одну, потом другую, и снова возвращался к первой, не в силах выбрать. Боргов делал вещи, на которые он считал, он не был способен в принципе: страсть, безрассудство, предательство… «Нет, не думай об этом», — приказывал он себе, совершая очередное рваное движение вглубь нее. — «Только не сейчас, потом. Подумаешь об этом потом. Потом…» Василий уже чувствовал волну, зарождающуюся где-то в позвоночнике, грозящую перерасти в шторм. Он попытался замедлиться, испугавшись последствий, но Бет ему не позволила. Когда она скрестила ноги у него на пояснице и сама подалась ему навстречу, да еще и с таким жаром, что лицо у него как будто вспыхнуло, Василий сжал зубы, чтобы продержаться еще хотя бы несколько секунд. Остановиться было невозможно. Не сейчас. Она вдруг резко откинулась назад, на вытертые диванные подушки и несколько раз содрогнулась выгибаясь. Глаза ее закатились, руки вдруг ослабли, соскользнув с его плеч и упали рядом с ней безвольными плетьми. По груди ночной росой катились капельки пота, застревая в ложбинке между ребер, чуть подрагивая от того как рвано и часто она дышала. Он едва успел выйти из нее, как все кончилось и для него. Из его горла снова вырвался звук, на который он считал себя неспособным. Бет все еще извивалась под ним, он чувствовал как судорога удовольствия сводит ее мышцы. Ноги Бет все еще охватывали его бедра, ее дрожь передавалась и ему, делая и его оргазм еще более ярким. Василий смотрел на Хармон, все еще содрогающуюся, уже не так интенсивно, когда она вдруг приоткрыла глаза и улыбнулась ему. Легко, свободно, искренне, так, как никогда не улыбалась Люда. Как будто бы сама жизнь наконец улыбнулась ему.

***

Они лежали рядом, тихо переводя дыхание. Рука Бет вдруг начала агрессивно шарить по полу, почти как хищный паук. Наконец, она нашарила своё пальто, выудила оттуда пачку сигарет. Отточенным движением прихватила одну из них губами и дважды чиркнула зажигалкой. Василий всё это время смотрел на неё, пытаясь подобрать слова, вдруг почувствовав какую-то ответственность за нее. Он должен что-то сказать, что-то сделать, извиниться перед ней или, наоборот, поблагодарить. Что обычно делают в таких ситуациях, после только что свершившегося адюльтера? Провожают даму до такси? Василий не знал. Когда пепел был уже близок к тому, чтобы упасть с кончика, она также слепо пошарила рукой возле дивана в поисках пепельницы. Не обнаружив её, она чуть приподнялась на локте и вытянулась в сторону фарфоровой, безвкусной, как и многие вещи, являющиеся порождением советского дефицита, вазы, и стряхнула туда пепел. Василий, несмотря на всю абсурдность и комичность ситуации, поморщился. Он молча встал, обнажённый, какой-то сразу неуклюжий, совершенно не такой, каким он был в полном облачении. Сначала он не был уверен, кажется ли он неуклюжим только самому себе или ещё и Бет, но чувствовал себя очень странно, как горгулья, вдруг сошедшие с одного из постаментов Нотр-Дама. Он взял с окна пустую упаковку из-под шпрот, в странах соц блока издревле использующуюся как пепельницу, и принёс её в их импровизированное ложе. Следующей неловкостью, с которой Василий столкнулся, был тот факт, что он никак не мог сообразить, куда поставить эту псевдопепельницу. По-мальчишески смущённый, неизвестно чем, он просто протянул эту банку девушке. Та посмотрела на него снизу вверх, и Василий вдруг, как никогда, остро почувствовал абсурдность ситуации. Он вдруг ощутил себя лишним, каким-то неуместным рядом с ней. Как та горгулья из Нотр-Дама, как Квазимодо рядом с прекрасной Эсмеральдой. Это осознание заставило его ещё больше внутренне поникнуть. Он не мог сообразить, что ему делать и куда себя деть. Трусливо запереться в ванной? Одеться и уйти? Или же остаться и лечь рядом? Пытаясь выиграть время, чтобы решить это, Боргов подхватил ее сигареты, тонкие, вишневые и, даже не претендуя на ее элегантность, попытался закурить, но руки дрожали так сильно, что он уронил зажигалку и та с радостным звоном отлетела куда-то под диван. Василий, кажется, даже покраснел и тут же нырнул за ней, но остановился, наткнувшись на внимательный взгляд зеленых глаз. Бет смотрела на него, больше не улыбающаяся, серьезная. Он не глядя нашарил зажигалку и вернулся на свое место на диване, неловко перемахнув через нее. Хорошо, что зимний рассвет еще не занялся, иначе бы впору было сгореть со стыда. Они снова оказались рядом, обнаженные, но уже спокойные, будто бы эта абсурдная нагота уже стала им привычной. Бет непринужденно устроила голову у него на груди, продолжая курить. Банка из-под шпрот устроилась там же и слегка холодила ему живот. Так они и курили, одну за одной. Он рассеяно поглаживал ее плечо, она же приглаживала волосы на его груди и животе. Реальность проникла в комнату с первым солнечным лучом. Наваждение рассеялось и Бет вдруг встала и начала ходить по комнате, торопливо собирая разбросанные вчера вещи. В отличие от него, горгульи, двигалась она, как балерина Кшесинская. С носка на носок, смешно поджимая пальцы от холодного паркета. Беспомощный, потерянный, он смотрел на то, как она надевает белье, платье, а затем и пальто, приглаживает рукой растрепанные волосы, глядя в зеркало. Получалось плохо. У них обоих получалось одинаково плохо. Он затянулся так смачно, что столбик пепла мгновенно вырос и сразу же упал ему на грудь. Определенно, надо было что-то сказать. Или сделать. Ну хотя бы обнять. Поблагодарить? Отругать? Спросить, что им теперь делать? Пообещать, что никогда ее не забудет? Спросить, будет помнить ли она его? Василий приподнялся на диване, накинув на себя угол вытертого диванного пледа. Когда она была полностью одета, его нагота выглядела еще глупее чем когда он шарил под диваном в поисках зажигалки. Бет посмотрела на него, кивнула и пошла к двери. Василий, как зачарованный, стащил с дивана остатки пледа и пошел за ней, на ходу превращая плед в тогу римского патриция. Она остановилась у двери, обернулась, улыбнулась не поднимая головы. Грустно-грустно, как улыбаются в конце хорошего фильма с печальным концом. «Прощайте, гроссмейстер Боргов», — произнесла она со своим мягким грассирующим «р», как его произносили только те, кто не говорил по-русски. А затем выскользнула шальной золотой рыбкой из невода их московской конспиративной квартиры. Будто ее и не было.