Любовь на нож

На входе в клуб уже красовались люди и далеко не один человек. Толпа ждала. В столицах правда появлялось чувство, что ты какая-то суперзвезда на уровне, может... Может... Да ну нет, земных таких нет, сравнивать если только с солнцем. Потому что его точно видели все, кто мог видеть. Когда пройти просишь – добровольно пропускают. Пару раз щёлкают зачем-то, ещё и со вспышкой средь бела дня. Странный жест, однако. Но спорить с его целесообразностью не было смысла. Как и не было сил отказать милой темноволосой девочке, одной рукой поправляющей очки круглой формы, другой – протягивающей симпатичный пакет со словами, что это просто подарок. Пожалуйста, возьми. Одарил теплой улыбкой, забрал, и под тихое "спасибо" куда-то ей на ухо – удалился в гримёрку. Почему-то было стойкое ощущение, что опаздывает. Что это все, это конец. Опоздал, пропустил свой концерт, но по дороге до дивана, куда уронил бы кофту да подарок, всё-таки заглянул в этот самый пакетик. Красиво упаковано даже – мишура розовая, так празднично, что захотелось выпить за чьё-нибудь здоровье. А на этой мишуре валялся симпатичный тюбик, который тут же оказался в руках под пристальным взглядом. Либо у Серафима плыли глаза от бренности бытия и старости, либо эти чёрточки да палочки действительно не были признаком русского языка. Каракули какие-то ещё нарисованы... Вляпался в стену, остановился. По всему тюбику клубнички. Раньше, ещё давненько, дарили какие-то японские сладости. Казалось, Серафим такую даже ел, аналогов не нашел, в гик магазинах такого чуда тоже не бывало. На запах – точь в точь та самая жидкая клубничная конфета, а по вкусу явно химознее. И приторнее. Вылизывая сладость из тюбика, в приподнятом настроении доскакал до просторной комнатки. Рановато. Даже слишком. Как раз наверстает потерянный в спешке килограмм. Сбрасывает с тонко нарезанного бутерброда тончайшую колбасу, утаскивает уже давно не острый ножик и содержимое тюбика размазывает по освободившемуся бутерброду. Довольный жуёт. Вкусно и химозно. Употребил всю таблицу Менделеева внутрь, но разочек можно. Тем более, раньше употреблял ее же, но в другом порядке. Пока в гримёрке Серафим добивал гастрит, недопонятая "пунктуальность" Андрея дала сбой. Вслед за Серафимом приполз заранее, даже без излюбленной трости. Заявил о своем присутствии томным шёпотом на ухо: "чё хаваешь?" Так хотелось ответить, что Серафим хавает чью-то мать, правда, Андрей пока не провинился. А когда языком по щеке провел – Серафим пожалел, что не сказал про мать. Потому молчание дальше с его стороны начало затягиваться. Продолжало тянуться как эта конфета до момента, когда дорогие звуковики не заглянули, проверяя в наличии ли нужный артист, чтобы проверить звук. Не дали даже поздороваться нормально – потянули за собой. – Конфету попробуй, вкусная, – бросает напоследок и испаряется под чужим напором. Андрей кивает, смотрит несколько секунд вслед. Теперь спокойнее обходит гримёрку. Из прозрачного холодильника подрезает пиво, крутит в руках, как микрофон. Но не подбрасывает. Пиво почему-то жалко больше, чем микрофон. Мелодично чпокает крышка, булькает содержимое. В какой-то момент показалось, что искать в гримёрке алкоголь – уже рефлекс Андрея. Заранее заявляется какой-то кореш Серафима, ранее им представленный как Витёк. Витёк на Андрея всегда смотрел косо. На предложенную бутылку пива среагировал радостнее, чем на людей в гримёрке. – Ну-с, чё за конфета. – будто сообщает Витьку, что где-то здесь помимо бутербродов и каких-то булочек есть ещё одна сладость. Из зала слышно, как Серафим перепевает какую-то песенку на ещё более матерный лад, как топчет сцену по приколу. Хлопает дверь. Витёк ускакал в сторону туалета. На глаза всё-таки попался бутерброд с конфетой Серафима. Надкусывает наполовину съеденный бутерброд. Жуёт. Думает. Что-то напоминает. Надкусывает ещё раз. Однозначно что-то напоминает. Запихивает в рот остатки и берет со стола красивый розовый тюбик. На японском Андрей не понимал, весь кавайно-приторный дизайн выглядел правда как конфета, если исключить парочку сердечек и пошлятскую картинку на манер тех, что рисуют одной линией. А сзади уже по русской наклейке стало понятно, что ничерта это не конфета. Интимная гель-смазка. От стресса закусил колбасой. Запил пивом. Великие размышления перетекли к подарочному пакету, небрежно брошеному на диван в спешке. Оттуда высыпалась яркая бумажная мишура и грозилось высыпаться ещё что-то. Ну, Серафим явно не сам купил смазку и ел как конфету, а принял ее в дар. Интерес одолел, прихватив пивко Андрей заглянул в пакет, шурша розовой гадостью. С десяток следочков, Серафимом обожаемых, ещё слой мишуры и только под всем этим – аккуратный, маленький бархатный мешочек. Шелестела записка. Наглости на записку не хватало. Это уже слишком личное. – Чё там? – Серафим хлобыснул дверью, с большим интересом подходя ближе. Стал перед диваном на колени, засовываясь в пакет. – Да так, – выдыхает, представляя, что может быть в таком мешочке. – Слушай, ты уверен, что это конфета? – кивком головы указывает на тюбик на столе. Серафим моргает. – Ну а хули нет? Клубничная. А чё не так? – резво поднимается, оборачиваясь на стол, где "конфета" и лежала. Андрей останавливает. – Сиди уже блять. – продолжает в руке крутить мешочек. – Интим-гель со вкусом клубники. Серафим понимает, почему консистенция была слишком... Не конфетная. И вкус химознее прошлого. – А тут...? – прикасаться к мешочку не спешит. Когда Андрей демонстрирует пробку с маленьким пультиком, Серафим пополняет матерный словарь Андрея парочкой выражений. – Я ебал блять. – поднимается с колен, делает круг по гримёрке. – Блять, нахуй, блять... Я блять... – Хорошая вещь. – с излишне довольным видом крутит в руках. Кристалик в этой чудо-машине розовый. И только Серафим собирается подойти и спросить, чем он это заслужил, Андрей тыкает на пультик. Чудо вибрирует. Серафим с новым матерным монологом разворачивается на гордые сто восемьдесят и делает ещё круг по гримёрке. – Что случилось? – Витёк допивает остатки своего пива, бутылку отправляя в мусорник. Серафим блятькает и пытается понять, как объяснять причину своего негодования. Андрей за локоть тащит в сторону туалета, конфету сметая вместе с мешочком. Серафиму идти не хочется. В этом нездоровом Андреевом огоньке в глазах и крепкой хватке под локоть нет ничего хорошего. Вернее есть, где-то в глубине души Серафим всё-таки не обижен на такой презент. Но это явно не то, что хочется обсудить с другом. В туалете пусто и свежо. Андрей щёлкает замком и снова достает силиконовое чудо с розовым брюликом. – Ты мне сейчас чё-то предложить придумал? – делает шаг назад. Андрей аккуратно опирается на столешницу с умывальниками, на маленьком пульте разглядывая режимы. – Вот тебе давай запхнем? – Почему сразу я? – включает самый мелкий. Серафим блятькает. – Может у меня есть такая. – Нету. – смотрит сначала на слабо вибрирующую пробку в руках. Потом на Андрея. – Ты б сразу рассказал. – С чего вдруг? – вскидывает брови. Косо поглядывает на Серафима, постепенно выводя скорость на максимум. Обхватывает рукой, чтоб все, кроме камешка скрылось в кулаке. – А ты б такое долго не смог держать в себе. – резво отбирает саму пробку, как завершение панча. Андрей хихикает, сводя вибрацию до минимума. – А ты сможешь. Серафим противится. И вроде бросить чудо хочется, чтоб не тиранить ни себя, ни Андрея, а вроде жалко. Прикольная розовая вибрулька. Серафим упирался для себя неприлично долго. Минут пятнадцать. За это время никто и не подумал проведать, куда испарились главные артисты этой страны. – Один раз! – всё-таки сдаётся. У Андрея огонь в глазах нездоровый. Серафим был согласен на второй минуте эту штуку попробовать, на десятой – выйти с ней на сцену. Больше, чем на пятнадцать минут – Серафимового приличия не хватало. – Да-да, – запихивает Серафима на всякий случай в кабинку. – Всего один раз. – дверь закрывает, разворачивает Серафима спиной к себе. – Давай, может, я с-а-А-АМ БЛЯ, – вздрагивает, когда резко сдергивают штаны. Андрей за спиной тяжело вздыхает. Громко. Щёлкает тюбиком со смазкой, наклоняет Серафима. С каждой секундой затея кажется всё меньше и меньше адекватной. Потом пришло осознание, что она изначально таковой не была. Ещё на этапе того, как та девочка покупала эту вещь. С новым обращением к господу богу – Андрей аккуратно ввёл в Серафима пробку. Тот глухо ударился головой о стенку. – Готов. Проверим? – проводит по спине под рубашкой. Серафим отрицательно мотает головой, натягивает штаны обратно. – Голову себе проверь. – разворачивается резким жестом. Андрей на два шага вышвырнулся из кабинки. – Отдай пультик. Андрей, сощурив глаза, состроив наиболее хитрую морду из всех возможных, жмёт на кнопку. Серафим ойкает и сводит колени. Догнать Андрея становится самой трудной задачей. Стоит только подобраться, вибрулька внутри переходит в самый активный режим. Хочется только разлечься тут же на полу. Андрей снова сводит на минимум – Серафим даже ни на что не опирается. Напряжение внизу живота достаточно быстро дошло чуть ли не до болезненного. – Хули ты смотришь блять! – снова машет рукой в попытке забрать пультик. Андрей спокойно делает шаг назад. В дверь туалета начинают тарабанить. – Выходим уже. – кричит Андрей совершенно спокойно, глядя как шальное выражение лица становится страдальческим. Хочется попросить ещё пару минут. – Да ты сиди сколько влезет, концерт, блять, у Серафима! – по голосу Андрей узнает что-то маленькое, проспиртованное и кучерявое. Ничего удивительного. – Проверим дальность? – Андрей от двери отступает. Серафим выпрямляется, взъерошивает непослушные патлы. – Один раз. Один. Пульт не трожь. И было что-то противоречивое в мыслях у Серафима. Вроде не трожь, а вроде и не убавляй оборотов. С Глебом Серафим обнимается долго и крепко. Глеб чувствует любовь Серафима, упирающуюся куда-то в живот. А потом слышит очень любовное приветствие и отпрыгивает. Реакции никакой. Только смотрит на Андрея за спиной, перекидываются кривляниями. Этого Глеб не поймет. Никогда не поймет, зачем эти двое спелись и почему Андрей до самой сцены провожает Серафима. Зачем сидит под ней, почему даже так перекидываются взглядами. Да и за кулисами, в гримёрке – тоже переглядывались молча. Здоровался Серафим нехотя. Больше никого не обнял – как только подходил к человеку с намерением поздороваться чуть более тактильно, так замирал, глубоко вдыхая воздух. Отступал к Андрею. Дальше Глеб уже не следил, поддаваясь искушающим бутербродам, нагло съедая чуть ли не половину всего ассортимента в одну тяпку. Стоило только выйти на сцену – дыхание перехватило. Видит толпу, у передних – взгляды будто насквозь. Подскочив к микрофону, Серафим оттаскивает его от края сцены подальше. Из-за кулис выглядывает наглое ебало, в руках прокручивая назло Серафиму пульт управления, кажется, от самого Серафима. Взгляд снова вперёд. Блять. Идея перестала казаться хорошей. Говорить получалось только на выдохе – будто иначе разучился. Минимальная мощность просто немного отвлекала. И вроде получается и поговорить, и припев спеть. Вторая – Серафим уже не топчется по сцене туда-сюда. Уже не хочется провоцировать себя же лишний раз. Третья выбивает из колеи, последующие две – Серафим вообще убирает от лица микрофон, поправляя кудряхи. Зал допевает проглоченную строчку. Проверку расстоянием пробка выдерживала неплохо. Достойно даже. Серафим Андрею, вроде, хотел бы голову с плеч снести – мысли не формулировались в слова и колени начинали дрожать будто от страха, когда по порядку кнопочки дошли до красной. Облокачивается на микрофон, бубнит что-то, где-то с зала прокричали, где-то из колонок заиграла уже другая музыка. Андрей угомонился. Исчез из поля зрения, мимолётным взглядом больше нельзя было поймать его силуэт, где-то в кармане тыкающий на кнопочки. И всё почти встало на свои места. Всё почти встало. Быть точнее, всё встало. Близко к краю сцены Серафим не подходил, будто боясь чего-то. Было ощущение, что все уже всё поняли. Но толпа под сценой всё равно не расходилась и верещала старые песенки. Днями-ночами, которую с Андреем забыть было уже невозможно, забыть получилось. Вернее, Серафим в целом забыл русскую речь, когда Андрей прижал к себе поближе, покрепче обнимая. И пока Серафим пытался вспомнить какой всё-таки в песне был текст, Андрей великодушно подхватил чужую часть. Рука с талии скользнула вниз. Время Андрея лапать Серафима на его же концерте. Хотелось, чтоб он скорее закончился, свалить со сцены. Хоть куда-нибудь, блять, уже. Серафим будто проснулся на своей части, вклинился вперёд Андрея, правда, ноты брал явно повыше, чем пел изначально. Выл высоким голосом сколько у него кошек и думал о том, чтоб у Андрея сел пультик. Не ведомы ему границы приличия. И Серафим не то чтобы сильно против, просто не очень за.

***

Странное поведение Серафима заметили все. Как крутится вокруг Андрея, не лезет ни к кому, вообще выглядит каким-то... Не то шальным, не то запуганным. И точно более молчаливым. То расправит плечи, то вперёд качнётся неестественно – и все как назло то с собой заманчиво позовут бухать, то вбросят что-то, начиная разгонять. А говорить что-то кроме "блять, сука, блять" – не самое простое занятие. Андрея не волнует, как там Серафим. Всё-таки разговорил недовольного Витька, поймал на выходе. И тыкал в кармане брюк на кнопки. Пару раз будто током прошибло, все чувства выступили на лицо, отдавая краснючими щеками. Скрестил ноги, ждал Андрея. Ждал, покорно ждал, потом за локоть выцепил, разворачивая к себе. – Базарить долго будешь? Отойдем может? – тараторит быстро и почти невнятно. Вибрация утихает, Андрей ведёт рукой по спине до задницы. Кто-то где-то замечает жест, хихикает, сообщает, что брачные игры лучше устраивать дальше от общества. Знало бы общество, на какую публику эти игры устраивались... – Домой... – Не-е, нихуя. – перебивает, оборачиваясь на людей. Интерес все теряют быстро. – Долго. Андрей вслед за Серафимом выглядывает на остальных людей. Прощаются, собираются уходить. Понятно, думает. Целует Серафима в уголок губ, разворачивает к тем, кому срочно нужно домой и срочно нужно попрощаться. А на ухо сообщает, что будет ждать в туалете. С Серафимом прощаются. Кто обнимет, кто руку пожмет. Серафим в спешке со всеми прощается, всеми вербальными, невербальными и вротебальными знаками показывает, что ему, вообще-то, тоже нужно бежать. Пока кто-то в шутку не шлёпает по заднице. Тогда Серафима дёргает всего, шлёт человека на три веселые и испаряется из гримёрки, хлопнув дверью. Ходить так – уже максимально привычно. Кажется, даже со стороны теперь не так уж заметно, что что-то поменялось. Серафим заруливает в туалет. Все так же свежо, пахнет лимонным освежителем и клубникой. Стоит только зайти – Андрей тянет к себе, целует, прижимая к двери туалета, рукой на ощупь запирая. Губы у Андрея сладкие, целоваться с ним сладко – Серафим сам напирает, когда замок всё-таки щёлкает. Отстраняется, ведёт языком по губам, слизывая остатки "конфеты". Андрей прижимает к столешнице. В зеркало Серафим глядит на себя красного и растрепанного, и на Андрея, пошло ведущего языком по шее, сминающего и так мятую рубашку. Серафим отзывается на прикосновения – жмется задницей к паху, подставляет шею, аккуратно опираясь на раковину. Руки Андрей спускает ниже, скользит ими в штаны и под резинку трусов, ведёт рукой по члену. – Не тяни кота за яйца блять. – пихает локтем куда-то под ребра. За секунду на лице Андрея сменяется с десяток эмоций. Окончательный вариант Серафиму не известен – уложил грудью на столешницу, сдернул штаны до колен. Дыхание перехватило, упёрся руками в холодную раковину, давящую на кости. Неудобно. Когда Андрей вынимает пробку, бросая куда-то в другую раковину, становится ещё и пусто. – Хорошая вещь. – бубнит явно самому себе. Щёлкает тюбик. Смазку-конфету жалко, но возражать не смеет. Пока Андрей пристраивается сзади, Серафим умостился удобнее. Приподнялся, опёрся одной рукой, другой провел по груди, задевая соски. Расстегнул пару пуговиц, глядя на себя в зеркало. Андрей входит плавно. Обнимает поперек груди, жмёт к себе, утыкается носом в волосы. Серафим со вздохом упирает взгляд в столешницу. От пары движений расплывается взгляд, от Андреевой мягкой руки на члене – разъезжаются ноги. И так был на пределе, сейчас если б Андрей не тормозил – кончил бы сразу. А так – держится, тихо выстанывая имя, с каждым движением все больше отклоняясь вперёд. – Сейчас кончу, – любезно уведомляет. Андрей кусает за загривок, входит глубже, руки Серафима по итогу так же не особо держат. – Андрей... Ещё с секунду, ещё пару движений и кончает, грудью всё-таки ложась на столешницу. Андрей задирает рубашку со спины, ему мало, трахает быстро и неглубоко, рукой обводя тело под собой. Только Серафима начинает вырубать, как Андрей тянет за волосы, грудью ложась на спину Серафиму. Внутри себя Андрея больше не чувствует. Зато чувствует, как он кольцами зацепил отдельные волосинки. – Ай, блять, блять! – сбивает чужую руку с волос, отмахивается, отталкивает от себя. Андрей подняться не даёт, просит секунду, снова придавливает грудью к столешнице. Сначала нежно ведёт салфеткой, с любовью, Серафим расплывается улыбкой. А потом бьёт со всей силы, оставляя красный след от руки. – Пидор! – вырывается неосознанно. Натягивается штаны с трусами обратно, особо не спеша поправиться. Кажется, вообще не интересуется тем, как половина рубашки криво заправилась в штаны, а то и в трусы. – Давай обратно снимай, хули ты. – из умывальника забирает пробку. Серафим вопрос вслух не задаёт, но по выражению лица понятен. – Ты же не против. – Это вопрос? – вскидывает брови. Андрей задумчиво оглядывается на зеркало. – Думаешь?