Любовь на нож

За городом красовалась католическая церковь, которую почти даже не облюбовали сатанисты и наркоманы. Почти. Деревенские хранили её. Подпустить туда человека могли с трудом, но смотреть в её сторону не были намерены каждую секунду своей жизни. Может, зря. А может всё-таки нет. Через перебитые церковные окна свет почти не проходил. Проникал в трещины и дыры, растекался по полу вместе с чужой кровью, затекающей в щели между плиток. Все давно поросло травой, пытаясь выдавить из земли чужеродные бетонные плиты, которыми застелена добрая часть пола. Андрей смотрел на тело Фёдора, нервно расплетая терновый венок, сплетённый для пары несчастных фоток. Рукам неприятно, даже больно. Если быть точнее, Фёдор ещё ближайшие минут пять, наверное, будет отчаянно дышать и пытаться не сомкнуть глаза, чтобы увидеть ещё хоть что-то кроме стекающего с потолка заката. Андрей бросает венок под ноги. Не пригодится. С пола поднимает и ещё разок прокручивает нож, который ещё недавно щекотал изнутри чужие органы. Фёдор одними зрачками следил за тем, как его кровь слизывают с лезвия. Следил за тем, как Андрей вытирает руки и очень сильно не хочет расставаться с орудием убийства. В вальяжности движений не было абсолютно никакого страха. Не было разочарования или раскаяния. Тревога только, что всё изменится и странный, липкий интерес. Федору не хочется верить в убийство. Не хочется верить, что за этим последует конец. И не хочется почему-то просить помощи у Андрея, который всё это и натворил. Едва ли двигаясь – всё-таки укладывает руку на живот, где красовалось несколько глубоких ран. Прижать не получится. Сил не хватает. Просто чувствует рану и кровь сквозь разорванную футболку. Кровь растекается дальше. Течёт меж плиток под пристальным взглядом Андрея. Его клинит, дёргает от всего того, что видит. Дыхание перехватывает. И хочется не то сбежать, не то остаться здесь. Затягивает интересом к смерти, манит подойти ближе, как стервятника. Наклоняется ближе, перекидывает ногу через бёдра Фёдора, садится на него. Его руку тянет к себе, ведёт по ладони языком, слизывает кровь, берёт палец в рот, пока слабо пытаются выдернуть руку обратно. И нарастающее возбуждение от этого вида не походило на то, что было с другими людьми в других условиях. Это пугало, наверное. Отталкивало. Но чужая угасающая теплота всё равно манила. Андрей всё-таки отходит подальше. Порывом ветра хлопает церковная дверь, до сегодняшнего дня намертво забитая. Сыпется с потолка пыль и песок, звенят стекла, вздымаются остатки бордовых штор. Ебучие фотки, ебучий Федор, который всё-таки согласился на странную идею, ебучие люди. Широкие шаги эхом отдаются по всему помещению, Андрей бедром случайно задевает лавку, часть которой была обуглена. Смотрит на Фёдора недалеко от алтаря, сглатывает, пихает со всей дури дверь, всё-таки выбиваясь на свежий воздух. На границе сознания Федор уверен, что Андрей всё-таки стервятник. Вот-вот вернётся на запах крови. Дверь не хлопает, по полу тянет холод больше, чем до этого. Вернётся, он вернётся, но ушел он не за помощью. Он ушел, чтобы просто вдохнуть воздуха. На пороге чиркает зажигалкой, подкуривает сигарету. Облака быстро плывут, деревья клонятся. Всё как обычно. Всё как раньше, думает. Ничего не поменяется, никто ничего не заметит. Смутным флешбеком отдаётся то, как стояли с Федором на этой же ступеньке. Садится синхронно с воспоминанием, но никто не приземляется рядом. Странно. Оборачивается снова. Фёдор пытался подняться, кажется. Берёг силы, чтобы в конце концов их так тупо тратить. От ветра кутается в кофту, вдыхает дыма больше, чем раньше. Хочется прижаться к теплому человеку. Или почти теплому. Андрей сам знает, что он стервятник. Бросает окурок, придавливает. По церкви пыль кружит туманом, под ногами иногда хрустят стекла. И почему-то кажется, что тут, в церкви, танцуют бесы, пришедшие по душу Фёдора по вине Андрея. Кружатся, толкают в спину – иначе тяжело описать то, как Андрей терялся в пространстве, доходя до, наверное, уже тела. – Крови налижешься? – болезненно хрипит Фёдор, постепенно перестающий чувствовать проткнутый живот. Андрей жмёт плечами. Взгляд маниакально скачет от раны до бледного лица, от лица до рук. Грудь почти не вздымается, никакой помощь Фёдор дождаться не смог. Последнее, что видел – даже не закат в дырявой крыше, а лицо своего же убийцы, которое и при обычной их жизни – особо не любил. Взгляд стекленеет, Фёдор больше не дышит. Андрей опускается рядом с ним на корточки, ведёт по волосам, пропуская меж пальцев, задирает окровавленную одежду. Никакой реакции. Раньше Фёдор не дался бы. Не дал бы снять с него футболку, провести по ране языком, слизывая запекшуюся кровь. Андрея ведёт и манит. Фёдор, Фёдор, Фёдор – не сопротивляется, не злится, не толкает, Фёдор теплый, залил своей кровью пол церквушки и смотрит в саму смерть, не интересуясь, что с его телом будет делать дальше иная жизнь. – Отъебись, Андрей! – пародирует голос, ведёт руками по телу под собой, седлает бедра, пачкает кровью все тело. Дурманит голову запах крови и её вид. На себе это выглядит не так. На своей одежде не так. – Не трогай, Андрей, убери руки! – снова пародирует. По старому пыльному помещению раздается смех, и Андрей уже не уверен, что это его голос. Медленно, с особым удовольствием стягивает с Фёдора штаны. Вся его одежда красная. Отвернуться бы или выйти покурить ещё раз, чтобы не отлететь. Кажется, никакие наркотики так не действовали. Ни от каких веществ так сильно не хотелось трахаться, ни от каких веществ не расплывались так руки перед глазами, ни от каких веществ так не дурманило. На холодном бетоне тело остывает быстро, но спешить Андрей всё равно не хочет. Кусает щёку со своим кровавым следом, шею, ключицы, возвращается к губам, будто намереваясь поцеловать. Будто кто-то ответит. Губы холодные, Федор не дышит, и как-то странно это осознавать, ещё страннее чувствовать. Как шарнирная кукла поддаётся. До чёртиков тяжёлая. Кровавый след волочится до самого алтаря. Пара деревянных ступенек, деревянный алтарь, на который с грохотом валится тело. Абсолютно небрежно, будто это лишний груз, а не тот, кто был самой дорогой и важной деталью. По крайней мере раньше. – Ебать ты тяжёлый. – опускается, устраивается между ног Федора. Стаскивает трусы, отбрасывает. Ведёт языком по члену. Никто не реагирует. Руки обводят бёдра. – Тебе нравится? А? – нависает над Фёдором, будто снова пытаясь поймать его взгляд. – Тебе нет. А мне понравится. И улыбается, ядовито улыбается, разводит шире ноги. Живой Фёдор бы не позволил к себе столько прикасаться. Но он не живой. Руки раскинуты, тело в неестественной для человека позе. Щёки краснеют, трепет спускается ниже живота. Штаны давят. И с каждым прикосновением к тому, кто так нравился, заводится сильнее. Андрей давит на раны, будто пытаясь для себя достать ещё хоть немного крови. Давит сильнее, наваливается всем весом, пока тело под ним абсолютно не реагирует. На трясущихся руках всё-таки остаются кровавые следы. Ведёт ладони языком, кровью с пальцев мажет по губам Фёдора. Андрей другой стервятник. Совершенно другой. Ему не нужны никакие трупы, ему просто всего лишь один раз в жизни нужен Фёдор и его холодные губы с металлическим привкусом. Кусает, но как раньше никто не возмущается. Андрей кусает сильнее, прокусывает даже. Тёплая, тёплая кровь, остающаяся на кончике языка ярким вкусом. С себя нетерпеливо стягивает до колена джинсы, белье. Живого Фёдора нельзя было выебать ни за какие деньги, ни за какие чувства и угрозы. А сейчас можно. Подтягивает к себе ближе, млеет от податливости тела. В полутьме мёртвый он намного красивее, чем даже спящий. Андрей готов заскулить от напряжения, но терпеливо размазывает по члену свою смазку, слюну, пристраивается ко входу, заглядывая в стеклянные глаза. Входит плавно, медленно, будто заботясь, будто Фёдор что-то чувствует. Ведёт по его груди, замирает в нем, прикусывает шею. Знал бы Фёдор, как прекрасен он таким. Как идёт ему бездыханность и как же, сука, подходит Андрей, рывком насаживающий на себя. Даже кажется, что слышит мягкий стон, ложится ухом на грудь, где сердце не бьётся. Всё отвлекает, всё так отвлекает от его Фёдора, только его. Аккуратные движения, такие, будто самому себе боится сделать больно, постепенно сменяются резкими и дёрганными. Вопреки восторганиям неживой красоты – закрывает глаза, берёт крепче за бедра. Трахает так, как когда-то во снах. Ни останавливается ни на секунду, в нем полностью, с любовью на грани ненависти, с болью на грани с оргазмом. Чувствует на щеках его холодные руки, слышит стоны, хочется прекратить это, чтобы Фёдор замолк. Открывает глаза – всё то же тело. Недвижимое, которое вот-вот окоченеет. Многого Андрею не надо. Только бы поудобней, не стирать колени о старые скрипучие доски. Выходит из тела. Дышать становится тяжелее с каждой минутой. Взваливает Фёдора на престол животом, скорее больше облокачивает, всё равно прижимая к себе. Нетерпеливо входит, вылизывает шею, кусает до ярких следов. Прижимается бёдрами, обнимает поперек груди. Делает резкое движение, аккуратно придерживая за бедра. Снова закрывает глаза. С закрытыми глазами кажется, что он ещё живой, что сам насаживается, поднимает руку с груди на шею с просьбой придушить. И Андрей послушно сдавливает шею Федора, будто слыша его хрип, отпустишь – стон, его просьбу больше, глубже, Андрей ведётся, ебет безжизненное тело, вцепляется короткими ногтями в бледную кожу, царапает будто специально и на ухо Фёдору стонет сам. Ещё чуть – дёргает на себя, вдалбливается, почти издевается, чтобы через секунду прижаться ближе, всем телом, обнять до хруста костей и замереть, изливаясь внутрь. Пытается отдышаться, отпускает Фёдора на престол и сам ложится грудью ему на спину. И самое приятное для разнеженного Андрея, вылизывающего каждый след от зубов, царапины и раны (будто его простят) – что неживой человек не потребует ничего взамен. Выходит из тела, давая ему увалиться на пол, отшатывается к стене, параллельно натягивая на себя штаны с трусами. Есть ли осознание содеянного? Конечно. Андрей полностью трезв, не считая того, как расплывается от вида чужой крови. Вряд-ли здоров, но точно трезв. И даже как-то неудобно перед самим Фёдором оставлять его так лежать на полу. Голым, измученным. Кое-как смог натянуть обратно порванную в районе живота футболку, потёртые штаны, залитые кровью. Получилось даже усадить на скамейку смотреть на алтарь. – Нравится? – садится рядом, валит головой к себе на плечо. Проводит по жёстким волосам, утыкается носом. – Ничего тебе уже не нравится. И не нравилось. Чиркает зажигалка. Бесы больше не пляшут. Андрей из них главный, ведь коль быть богохульником – то до самого конца. Затягивается. Бесы разбежались по углам, боятся его, что меньше что больше – не вылезут, не выскочат к телу, пока не уйдёт Андрей. – Нет у тебя вкуса, блять. – выдыхает дым. Смотрит задумчиво на разбитую фреску окна. – Был бы вкус – остался бы живой. А так – без вкуса и с долбоебскими принципами. – глядит на лицо Фёдора. На нем нет ужаса. Есть смирение, кровь и след от зубов Андрея. – Ну и куда тебя это всё привело, а? Затягивается снова. Не жутко, не страшно, не интересно. Обыденно. Будто каждый день приходится придерживать плечом труп и курить в католической церкви. Срывает с груди Фёдора цепочку с крестом. Андрею бы свою сорвать, но, почему-то, рука не поднимается. А Фёдору это больше не нужно. И не помогло ведь. Поднимается с места, давая трупу упасть на скамью. Оглядывает церковь. Жалко, что фотки не выставит. Не культурно как-то. – Ну, пока? – неловко прощается с Фёдором. Ответа не следует. Ответа не будет, но Андрей только рад.