До Мартовских Ид

Декабрь, 1882 год       Я сидел в своей комнате в последний день семестра и подписывал последние из оставшихся рождественских открыток за столом, когда услышал звук знакомых мне неравномерных шагов, спускающихся вниз из холла.       — Входи, Додо, — позвал я, и обладатель этих шагов остановился у моей двери.       — Ничего себе, Гарри, старик, — донёсся до меня запыхавшийся голос моего лучшего друга, Уильяма «Додо» Розеринга, когда он просунул голову в дверь кабинета, — как ты узнал, что это я? Я даже не успел постучаться!       — Может, я один из тех загадочных читателей мыслей, о которых ты мне рассказывал, — засмеялся я.       — Если так, то скажи мне, что находится в кармане моего пиджака, — сказал Додо и вошёл в кабинет, толкая дверь за собой и падая на пол около горячих труб, которые только и удерживали мой кабинет от полного замерзания в зимние месяцы. В комнатах шестикурсников были установлены дровяные печи — в некоторых даже стояли камины — но в мои скромные шестнадцать лет, хотя и на пятом курсе, я был в заперт в крошечной, холодной, крайне нелюбимой мной комнате на нижнем этаже.       — Ворованные пирожки с мясом? — предположил я.       — В кармане лучшего из моих пиджаков? — воскликнул Додо. — Вот уж не думаю.       — Эм… Новая книга Брета Гарта?       — Насколько у меня, по-твоему, должны быть большие карманы?       — Письмо Королевы?       — Ты был близок, — усмехнулся Додо, доставая из кармана два письма, одно для меня, другое — для него. — Может, и от Королевы, во всяком случае. Хотя я не вижу королевской печати или ещё чего-нибудь забавного в этом духе. Может быть, это секретные официальные письма, которые завербуют нас в отряды шпионов?       — Письмо! — взволнованно воскликнул я.       Я не ожидал писем, а ведь мало что, по крайней мере в детстве, может напугать больше, чем неожиданное письмо. Моя мама часто писала мне — и требовала обременительных для меня ответов — но я получал от неё послание только три дня назад; два за одну неделю — перебор даже для неё. Отец писал редко. У меня не было ни братьев с сёстрами, ни близких кузенов. Моим единственным настоящим другом был Додо.       …Ну, Додо был почти моим единственным другом. У меня был ещё один, и, по случаю, он писал мне. Я вскочил со стула, нетерпеливо выхватил письмо из руки Додо и подвинулся, чтобы сесть рядом с ним на полу около тёплых труб.       — Думаешь, оно от Раффлса? — спросил мой друг, смеясь моему энтузиазму. — Господи, Гарри, прояви хоть чуть-чуть терпения! — добавил он с укором, не позволяя мне немедленно начать раскрывать письмо. Он порылся в сумке и вытащил два скромных свёртка. — Тут и вот это есть! Один тебе, второй мне. Глупый почтальон просто оставил их на столе, кто угодно мог взять их. Думаю, моя посылка от дяди Теда, он единственный, кто мне их отправляет. Ставлю на то, что твоя от Раффлса, Гарри. Может, это рождественский подарок от него! Он же отправлял тебе тот шарф в прошлом году, правда? Тот самый, который ты не снимал до мая и надел снова, как только почувствовал первые слабые заморозки.       — Да, — отвлечённо ответил я, не особенно обращая внимание на добродушные поддразнивания Додо, и взял у него маленький прямоугольный пакет с почтительной осторожностью. Я развернул его в руках, но там не было обратного адреса. — Полагаю, это от Раффлса, — сказал я. — Почерк похож.       — Похож на книгу, — сказал Додо. — В смысле пакет, а не почерк. Ты собираешься открывать?       — Нет. Я сначала прочту письмо. Если это рождественский подарок, я же не хочу открывать его раньше времени, да? Ты будешь ждать, пока я не открою… — Я прервал свой вопрос, когда поднял глаза и увидел, что Додо уже волнительно разрывает свою посылку. — Ну да, будет он, — хмыкнул я. — Додо, ты так нетерпелив!       — Слушай, если бы это было на Рождество, дядя Тед отправил бы её в дом моих бабушки с дедушкой, не так ли? А если он отправил её сюда, то это, наверное, книга, которую дедушка бы не одобрил — хотя он не одобряет практически всё, что не является Библией. О, да! — обрадовался Додо тому открытию, что ему и правда, как он и думал, отправили книгу. — Это же новый Гарри Каслтон! О, как же круто!       Так как Додо углубился в новую книгу, я открыл своё письмо и начал читать.       Дорогой Банни,       Весёлого Рождества!       Я бесконечно сожалею, что мне потребовалось так непозволительно много времени на ответ. Нет оправдания моей отвратительной медлительности, и я не буду осуждать тебя, если ты найдёшь какое-нибудь. Знаю только, что получил три твоих прошлых письма с радостью и закончил читать их в гораздо лучшем расположении духа, чем был до этого. Это письмо, по воле Божьей, должно дойти тебя как раз перед тем, как ты уедешь из школы на рождественские каникулы. Если нет, тогда ты, без сомнений, прочитаешь его в начале семестра в январе. В этом случае счастливого Нового года тебе — и счастливого семнадцатилетия в конце месяца!       Как ты там в школе, Банни? Из твоих прошлых писем у меня сложилось впечатление, что ты не слишком весело проводишь время? Старик Скрафтон всегда был дьяволом в директорском обличье. Если это тебя хоть немного утешит, он так же обходился и со мной, когда я у него учился. Постарайся не принимать это на свой счёт, когда он третирует тебя, мой мальчик; чем ты умнее, тем более жестоко он пытается тебя задеть, так что не удивляюсь, что он выделяет именно тебя. Борись героически день за днём, Банни, как говорил один бард, и держи подбородок выше! Кстати, раз уж речь зашла об этом… ты упоминал, что у тебя снова проблемы с другими мальчиками? Пожалуйста, не ввязывайся больше в драки, Банни. Это правда того не стоит, и, даже если ты выиграешь одну схватку, в долгосрочной перспективе это не принесёт тебе никакой пользы. Конечно, если ты загнан в угол, наподдай им хорошенько, но я бы посоветовал тебе вообще остерегаться углов. В твоей блондинистой голове спрятан хороший мозг, мой мальчик — используй его, а не свои кулаки! Что касается академических неурядиц, не беспокойся — никто не любит тригонометрию, а тот, кто отрицает это, лжёт. Математика полезна только для согласования чековых книжек и удержания счёта в крикете!       На самом деле, на этом фронте у меня есть парочка новостей, Банни, которые ты и твой друг м-р Розеринг — передай ему моё почтение, кстати, если только он уже не читает через твоё плечо — без сомнений захотите услышать: меня выбрали в команду Англии против команды Австралии в тестовом матче после Рождества. В Австралии. Довольно долго придётся ехать ради одного крикетного матча, знаю, но это почти приключение, а они там играют в крикет на очень высоком уровне. Уверен, я выучусь кое-чему и вернусь лучшим человеком! И как же забавно играть в крикет в декабре! В бесконечность раз лучше, чем в регби, уверен, ты согласен.       Добраться туда — приключение само по себе. Поездка, как мне сообщили, будет длиться от десяти до двенадцати недель, но я говорил с Первым помощником, и он сказал мне, что «Фермопилы» однажды переплыл за восемь. Впрочем, мы отплыли как раз вовремя. Мы не можем играть до декабря, а взошли на борт мы в сентябре 7-го числа, потому что могут возникнуть всякие неурядицы и чтобы дать нам время привыкнуть к климату по прибытии. Ну и, конечно, чтобы сыграть несколько тренировочных матчей на их поле и прочувствовать его. Но чем быстрее корабль достигнет Мельбурна, тем лучше, насколько я могу судить. Первую неделю или около того было весело, но стоило пройти месяцу, и, признаться, мне начало не хватать ощущения твёрдой земли под ногами! Любые мечты о том, чтобы стать Раффлсом-моряком, давно увяли в моей груди, хотя мне и жаль это говорить. Всё же я не Улисс.       В этот момент тишину прервал Додо, взволнованно кричащий о том, что Раффлс будет играть за Англию в Австралии. Где-то на половине второго абзаца я отстранённо почувствовал, как он положил свой подбородок мне на плечо, но это было так привычно для Додо, что я даже почти не заметил. Мне было всё равно. Я знал, что Раффлс никогда не напишет на бумаге того, что может создать ему проблемы, если это что-то попадёт в плохие руки (факт, который приводил меня в уныние, потому что я всё ещё лелеял далёкие детские мечты стать эпистолярным наперсником Раффлса), но, в любом случае, едва ли у Додо были плохие руки. После моих, у Додо были лучшие руки, куда могли бы попасть Раффлсовы письма. Он был фагом у Китти Хопкинса, в конце концов. Подозреваю, Додо было доверено столько же секретов, сколько и мне — и он был, по моему глубокому убеждению, их в высшей степени заслуживающим доверия хранителем.       — Помолчи, Додо, — пожаловался я. — Я тебе не позволю читать, если ты не можешь делать это тихо.       — Но, но..!       — Шш!       Додо нетерпеливо замолчал, и я продолжил.       Когда я пишу это, мы уже плывём где-то вдоль юго-западного побережья Африки. Мы остановимся у мыса Доброй Надежды через неделю — я собираюсь отправить тебе это письмо из тамошнего почтового отделения. Надеюсь, оно дойдёт до тебя, Банни. Ненавижу мысль о том, чтобы оставить тебя ждать моего ответа ещё на целый год. Понятия не имею, как здесь работает почтовая система, но полагаю, что всё должно быть в порядке. Люди делают международные отправления, так что инфраструктура должна быть достаточно надёжной. Мне и правда стоило написать тебе до посадки. Вообще-то я писал тебе письмо перед отплытием — но забыл отправить его! Нашёл эту чёртову бумажку у себя в чемодане через неделю плавания, вложенную между страницами одного из моих томиков Китса. А я просто ненавижу отправлять устаревшие послания, так что пишу это по самым свежим новостям. В любом случае, писать тебе — приятное развлечение, и я, если честно, даже рад, что забыл отправить первое.       Ну, а если это письмо и правда дошло до тебя, то, когда ты читаешь эти строки, я уже давно высадился на солнечные берега Австралии. Так что, если ты вдруг подумаешь обо мне, Банни, отбрось подальше картину унылых Дремлющих Шпилей, а представь меня вместо этого в окружении восхитительной зелени, окутанного прелестными лучиками солнца! Я планировал пробыть здесь до Нового года — может быть, даже отпраздную Рождество на пляже! Слышал, они проворачивают такое здесь.       Я отправил вместе с этим письмом посылку — надеюсь, ты получил её. Я свяжу их вместе в надежде, что так они придут одновременно, но, если нет, ожидай в один из ближайших дней. Ты, несомненно, заметишь, что я не оставил обратного адреса ни на письме, ни на посылке: это потому, что на настоящий момент у меня его просто нет. Когда меня доставят обратно на любимую Родину (кому как не тебе знать, о чём я), я пришлю тебе записку с адресом, где меня поселят. А до тех пор я абсолютно свободен, точно как жаворонок на ветру. В Оксфорд же ничего не отправляй, Банни — я туда не вернусь.       Кстати, я был очень рад узнать, что ты решил бросить своё имя в шляпу с конкурсом на редактора журнала! Если тебя не выберут в этом году, не принимай близко к сердцу. Скорее всего, этот выбор будет основываться на твоём возрасте, а не на способностях. Я считаю, нет никого более подходящего для этой должности — под твоим смелым лидерством старая школьная газетёнка сможет составить конкуренцию Таймсу и Иллюстрированным Лондонским Новостям, в этом году или в следующем. Удачи с этим, Банни! И спасибо, что отправляешь мне вырезки из твоих стихотворений и статей; мне очень нравится их читать. Особенно мне понравилось стихотворение на тему Тиберия и Випсании — трагичное, романтичное, но совсем не сентиментальное. Заставило меня серьёзно взглянуть на эту тему с другого ракурса. Восхитительная вещь, Банни!       Мои самые горячие приветы, поздравления с новым сезоном, лучшие пожелания и всё тому подобное, искренне твой, А. Дж. Р.       Закончив читать Раффлсово послание, я откинулся на стену, чтобы подумать. Додо наклонился ко мне забрать письмо, которому я позволил упасть на колени, и быстро зачитал последний абзац, тихонько присвистнув.       — Только послушай, старина! Ну что же он творит! Не я ли всегда говорил, что старик Раффлс однажды вывезет команду Англии? Но даже я не смел предполагать, что он сделает это так рано! Сколько ему? Должно быть, не больше двадцати одного.       — В июне ему стукнуло девятнадцать, — ответил я, всё ещё задумываясь о совсем других вещах.       — Девятнадцать! Клянусь Юпитером! Не то чтобы это совершенно беспрецедентно, полагаю, но всё ещё, какое достижение! А играть в Австралии..! Как думаешь, он привезёт с собой вырезки из газет? Уверен, он так и сделает, если в газетах его имя, — а оно, конечно, там будет. Интересно, принесёт ли он и мне взглянуть, если приедет на матч Олд Бойз летом...       — Только не Раффлс, — сказал я, качая головой. — Он никогда о себе не читает.       — Правда? Если бы я попал в газету, я бы точно про себя прочитал. У меня был бы целый альбом с вырезками, посвящёнными мне! — усмехнулся Додо. — Боже, только представь нас, знакомых с первоклассным участником Тестового крикета, Гарри!       — Как думаешь, что он имел в виду под «никогда не вернусь в Оксфорд»? — поинтересовался я вслух.       — Могу предположить, он имел в виду, что никогда не вернётся в Оксфорд, — пожал плечами Додо. — Там не так много скрытых смыслов, старина.       — Да, но… ну, казалось, эта мысль его очень завлекала. По крайней мере, он так говорил раньше. И у него так хорошо всё получалось в Рёскине! Он отправлял несколько набросков в своём последнем письме, и видно, что он усовершенствовал свой уровень. И ничего он не провалил вступительные, как здесь пишет.       — Может, его отчислили?       — Раффлса бы никогда не отчислили, — огрызнулся я, защищаясь — и я верил в это. Я не сомневался, что он мог совершать поступки, которые заслуживают отчисления, если даже его полуночные приключения в школе были своего рода прецедентом, но Раффлс был слишком умён, чтобы вот так просто попасться.       — Может, он бросает его ради крикета? — предположил Додо. — Я имею в виду, как он говорил, что это же старый добрый путь отсюда до Австралии. Он пропустит весь рождественский семестр и, судя по всему, ещё и приличную часть второго.       — Но почему он не может просто подождать год? Зачем ему вообще уходить?       — Гарри, у меня такое чувство, что ты фокусируешься на самых неинтересных моментах. Раффлс играет за Англию, Гарри! За Англию!       Я изобразил улыбку.       — Англии повезло, да?       — Повезло нам! — снова усмехнулся Додо. — Интересно, позволит ли он мне взять у него интервью для спортивной странички в журнале?       — Может быть, — ответил я почему-то с апатией. Я внезапно почувствовал, что совершенно не склонен говорить о Раффлсе, даже с Додо. Обычно он был моей любимой темой для бесед, но что-то в его письме заставило меня остановиться, и я не мог понять, что. Дело было не в том, что он что-то такое сказал, и не в том, что умолчал о чём-то — хотя это, я понял потом, было очень частым обстоятельством в случае с Раффлсом. Мне нужно было сесть и прочитать его письмо ещё несколько раз, прежде чем я смог бы собраться с мыслями и расслабиться. Надеюсь, сказал я себе, я просто слишком много думаю; представляю себе спрятанную между строк меланхолию, которой на самом деле не существует. Раффлса выбрали играть за команду Англии, в конце концов! О чём можно печалиться?       — А что в твоём? — спросил я Додо, отрываясь от своих размышлений.       — Моём чём?       — Письме, глупый!       — А! Да! Не знаю, давай посмотрим. Оно определённо от дяди Теда. Смотри, здесь сургучная печать на обратной стороне, со львом! Он использует эту только тогда, когда отправляет письма мне, видимо потому, что слишком бестактно отправлять такую кому-то ещё. Но он всё же любит её и для меня всегда делает штамп ею, ведь мне всё равно, если она уже не модная. Я считаю, она прекрасна!       — Мне тоже нравится. Людям нужно чаще использовать животных на штампах, а то монограммы давно наскучили.       — Глянь, глянь! — засмеялся Додо. Он раскрыл письмо и прислонился ко мне, держа бумагу под таким углом, чтобы я мог читать через его плечо, если бы захотел.       Но вместо того, чтобы читать вместе с ним, я вернулся обратно к своим размышлениям о Раффлсе на том корабле, плывущем вокруг африканского материка. Я почти видел, как он стоит на носу, опершись на ограждения, а морской бриз раздувает его дикие кудри, его кожа загорает под солнцем Атлантического океана, улыбка на его губах исполнена приключенческого азарта, и именно этот особенный энтузиазм так необычен для Раффлса. Целый мир открывался Раффлсу, как и должен был, потому что, конечно, если кто и заслуживает весь мир, то это он. В то время как я заперт здесь — в унылом, сыром уголке Англии. Что-то в этой мысли заставило странную острую боль всколыхнуться в моей груди. Конечно, я был счастлив за Раффлса. Конечно, я был за него счастлив. И, говоря начистоту, мне не было разницы, где он находится. Что касалось моих отношений с этим мальчиком, — молодым человеком, — то и Оксфорд, и Австралия были одинаково от меня далеки. Но знание того, что он не здесь, что он участвует в таких приключениях, встречает новых людей, ходит под какими-то новыми чужими небесами, ранило меня так, как я никогда бы и не представил. Я ощущал, как росло во мне снова то особенное, приносящее боль чувство одиночества, которое я давно уже постарался изгнать. Это не было приятно; и не была приятной вина за то, что я чувствовал что угодно, только не радость за него. Однако я ничего не мог поделать. Я ненавидел тот факт, что он так далеко.       Внезапно я очнулся от своих унылых мечтаний, услышав вздох справа и ощутив прикосновение руки к своей руке.       — Что такое? — сказал я, оборачиваясь к своему другу. — Всё в порядке?       — Я… я не знаю, — поступил двусмысленный ответ Додо. Его тёплое, смуглое лицо побледнело, а глаза приобрели испытующее, противоречивое, взволнованное выражение, что было совершенно неуместно для мальчика, которого обыкновенно нельзя было взволновать ничем, кроме крикета.       — Додо?       — Это… это мой дядя Тед, — медленно ответил он. — Он… Гарри, он хочет, чтобы я приехал и жил с ним и с его женой. Они хотят… они хотят усыновить меня.       — Ох! О боже, Додо! — вскричал я, хлопая своего друга по плечу. — Но, Додо, это же замечательно, не так ли? Ты же ненавидишь жить с бабушкой и дедушкой, а с дядей ты всегда так хорошо ладил! А если он переезжает в Англию на долгое…       — В том-то и дело, — ответил Додо, кусая губы. — Он не переезжает.       — Что?       — Он хочет забрать меня с собой в Австралию.       Мне показалось, воздух выкачали из моих лёгких, как при ударе под дых.       — Что?       — Он возвращается сюда. Его жена, моя тётя Милли, австралийка, и она только что унаследовала… ну, я не знаю, что-то там, и дядя Тед уволился с работы в Америке, и, и… ну, ты знаешь, моя астма ухудшилась, и доктор говорит, что мне нужен климат получше… а в Австралии самый лучший для астматиков. Дядя Тед пишет так… — Додо остановился и потёр переносицу под очками. — …Он пишет, что пробовал уговорить моего деда дать согласие на временное опекунство надо мной, но ты же его знаешь, и… Но он уже согласился.       — Согласился? — сказал я глупо.       — Да. Всё прямо как у Раффлса, — сказал Додо с бледной тенью улыбки на лице. — Но он-то вернётся. Я же должен остаться там надолго.       — А ты… ты хочешь поехать?       — Я не хочу больше жить с бабушкой и дедушкой, — с чувством сказал Додо. — Они ненавидят меня.       — Они не ненавидят тебя, Додо.       — По крайней мере, не так уж и любят. А я просто ненавижу возвращаться туда каждые каникулы. Это ад, Гарри. И ты знаешь, как я люблю дядю Теда, а тётя Милли — милейшее создание на свете. Если бы кому-то пришлось выбирать новую маму, не существует кандидата лучше. Но…       — …Но Австралия — это ведь ужасно далеко, — сказал я, заканчивая его предложение, и Додо кивнул. — Когда ты уедешь? Если уедешь?       — После Рождества, — ответил Додо отсутствующим голосом.       — …Так скоро?       — Знаю. Это потому что... ну, дядя Тед не хотел говорить мне ничего, пока дедушка не согласится точно. И дедушка не хотел, чтобы он вообще мне писал, сказал, что он может сообщить мне, когда я вернусь на каникулы. Но дядя Тед знает, как я люблю школу, и он подумал, что, может, я захочу попрощаться. Если соглашусь поехать, в смысле. Он понял, что я к этому отношусь очень серьёзно, так что не будет сильно обижен, если откажусь. Но ещё он говорил мне подумать о здоровье, и о том, какие возможности мне там могут выпасть, и как хорош австралийский крикет… О, Гарри, — сказал Додо, хватаясь за мой рукав и глядя на меня умоляющими тёмными глазами, — что, чёрт меня дери, я должен делать? Ох, лучше бы он никогда и не думал об этом! Если бы он этого не сделал, я бы смирился с моим ужасным дедушкой и деспотичной бабулей и держался бы молодцом. Но как я могу оставаться здесь теперь, зная, что вместо этого мог бы быть с дядей Тедом и тётей Милли!       — Ну, тогда поезжай, — сказал я.       — Как я могу уехать! — вскричал он, пропуская сквозь пальцы свои густые тёмные волосы и ужасно их взлохмачивая. — Меня ведь только что выбрали вести спортивную колонку в журнале!       — Едва ли это причина не ехать в Австралию, Додо!       — Дело не только в этом, дело во всём, Гарри. Моя жизнь здесь, школа, друзья… — он остановился и посмотрел на письмо, всё ещё зажатое в его трясущихся пальцах, нижняя губа его начинала дрожать. — Здесь ты, Гарри. Как я могу оставить тебя? Ты мой лучший друг.       Я не знал, что ответить. Не доверял себе, понимая, что не смогу сказать что-нибудь неэгоистичное. Я не доверял себе, понимая, что обязательно разрыдаюсь и опозорюсь перед ним — и, хотя Додо много раз видел, как я плачу, и никогда не волновался на этот счёт, я не хотел, чтобы он чувствовал себя виноватым. Я не хотел показывать, как разбивала мне сердце мысль о том, что он покинет меня. Так что вместо того, чтобы говорить, я без единого слова взял руку Додо в свою и положил голову ему на плечо.       Он был моим лучшим другом. Я не мог себе даже представить школы без него. Нет, я мог — просто я этого не хотел. Я ненавидел школу. Меня постоянно травили мальчики и учителя, я был ужасным спортсменом — в школе, где не быть атлетом значило быть хуже прокажённого. Мне нравилась поэзия, писательство, латинский язык и ещё кое-что в этом роде. Даже другие мальчишки, которые писали для журнала и с которыми у меня были хотя бы не антагонистичные отношения, не слишком меня жаловали, а я не особенно заботился о них. Раффлс был моей единственной спасительной благодатью на первом году обучения, светлой хижиной в море отчаяния и тумана, моим источником света, на который я мог посмотреть, чтобы обрести надежду. Но Додо? Додо был землёй под моими ногами. Когда вокруг был только хаос, ужасы и непреодолимые препятствия, когда я думал, что больше этого не вынесу, Додо был здесь, рядом со мной, всегда готовый терпеливо выслушать и предложить освежающе прозаичный подход к жизненным проблемам. Я не знал, как мне прожить хотя бы день здесь без Додо, который зачитывал вслух Уизден, смеялся над моими шутками, поднимал мне настроение в плохие дни, а хорошие делал ещё лучше своим присутствием. Я бы отдал что угодно, лишь бы не потерять Раффлса, как я мог потерять и Додо тоже?       — Тебе следует поехать с ними, — тихо сказал я спустя некоторое время наших безмолвных посиделок. Подбородок Додо покоился у меня на голове, а обе руки были обёрнуты вокруг меня. — Твоя астма только станет хуже, Додо, и ты будешь гораздо счастливее с тётей и дядей. Если ты не поедешь, то будешь самым большим идиотом на свете.       Додо вздохнул и отпустил мою руку, чтобы вытереть с глаз слёзы.       — Но я не хочу ехать, — сказал он. — Или, вернее, хочу, но и не хочу тоже. Если бы я только мог взять тебя с собой, Гарри, я бы умчался в мгновение ока. Полагаю, твои родители не заходят и думать о том, чтобы отдать своего единственного ребёнка на усыновление? Как же жаль, что мы с тобой не братья.       — Они бы скорее обменяли меня на лучшего сына, если бы могли, — ответил я с мрачной насмешкой, — но сомневаюсь, что они бы меня бросили. Они так заморачиваются насчёт наследства. Как иронично, что их наследник такого скверного происхождения.       — Я бы тоже не стал тебя бросать на их месте, — засмеялся Додо немножко печально. Он никогда не потакал моей жалости к себе и не одобрял её, он никогда не принимал мою хандру всерьёз, всегда готовый думать обо мне лишь лучшее, несмотря на все доказательства обратного. — Что мне делать без тебя, Гарри?       — Ты будешь в порядке, — сказал я, действительно так считая. Додо справится. Только я мог так самовлюблённо волноваться из-за этого. — Ты заведёшь кучу новых друзей, — добавил я со всей весёлостью, какую мог изобразить. — И они будут в миллион раз лучше меня. Они будут хорошо играть в крикет.       — Мне не нужны друзья, которые хорошо играют в крикет.       — Ты должен поехать, Додо. Правда, правда должен. Ты знаешь это.       — Знаю, — пробормотал он. — Ты прав. Как всегда. Я просто… я правда буду скучать по тебе, Гарри. Больше, чем по всему остальному. Больше, чем по Лордзу.       — Я тоже буду по тебе скучать, — ответил я, удивляясь спокойствию в своём голосе. — Но мы можем писать друг другу. Это будет весело! Эй, ты мог бы стать международным спортивным корреспондентом для журнала!       Додо засмеялся, вздохнул и сжал мою руку покрепче.       — Ага, — сказал он. — На самом деле, неплохая идея.       — Не удивляйся так. Они у меня иногда проскакивают.       — Гарри, почему бы тебе не поехать и не остаться у меня на неделю или около того перед тем, как я уеду?       — На Рождество? Не думаю, что твоему дедушке это понравится. Он и так был недоволен, когда я приехал на лето, потому что это помешало его дурацкой встрече в боулинг-клубе.       — О, да к чёрту его! — бодро сказал Додо. — Он больше не имеет на меня прав, и, каким бы ужасным он ни был, он не выгонит тебя на мороз прямо с порога. И дядя Тед будет так счастлив с тобой повидаться, он договорится с дедушкой. О, Гарри, ну поезжай, пожалуйста? Мы отлично проведём время, обещаю, и тебе не обязательно оставаться на день Рождества, если твои родители не разрешат, но… смотри, почему бы тебе просто не поехать со мной завтра? К чему ехать сначала домой, можно же сразу ко мне! В мой дом, то есть в дом моих бабушки с дедушкой. Он где-то по пути в Хейуордс-Хит, да? Это будет для тебя как… как небольшая остановка по пути домой. Пожалуйста, скажи, что поедешь, Гарри! Иначе мы больше не увидимся, и… и я не поеду в Австралию, если ты не сделаешь этого!       — Ты идиот, — улыбнулся я, приваливаясь плечом к его плечу. — Конечно, я поеду. Моим родителям это не понравится, но когда им вообще нравилось что-то, чем я занимаюсь?       — Здорово! — сказал Додо с искренней радостью, и улыбка, появившаяся на его мягком смуглом лице, когда я отстранился и посмотрел на него, была наполнена таким неподдельным восторгом, что я почти забыл, как меня огорчал его скорый отъезд. Он был бы намного более счастлив со своими тётей и дядей. У Додо будто наклёвывалась концовка как из настоящей волшебной сказки, и он её заслуживал. В его короткой пока что жизни было много трагических моментов, хотя так и не скажешь, если с ним поболтать. Он давно уже должен был обрести своё счастье. В то время как я жил второсортной жизнью, невзрачной и наполненной унылыми страданиями; недостаточно мрачной, недостаточно весёлой, просто серая посредственность и разочарование. Казалось, мне никогда не суждено было быть главным героем, да даже собственной истории мне не положено, а ведь у второстепенных персонажей никогда не бывает счастливых, продуманных или хотя бы просто трагичных концовок. Мы живём между страницами жизней других, лучших людей и движемся вперёд до тех пор, пока однажды не перестанем и не исчезнем — и никто не будет по нам скучать.       — Мы отлично повеселимся, Гарри! Если это моё последнее Рождество в Англии на долгие годы вперёд и последнее на долгие годы вперёд с тобой, то, клянусь Юпитером, оно будет самым лучшим!       Я открыл свою посылку от Раффлса в ту же ночь. Я собирался подождать до Рождества, хотел бодрствовать до полуночи в своей комнате и открыть её самой первой, в полном одиночестве, чтобы как будто во всём спящем, ничего не подозревающем мире были бы только мы с Раффлсом. Но сидя на кровати за перегородкой и слушая, как храп и ёрзания трёх других мальчиков, с которыми я делил комнату, постепенно наполняют тяжёлый ночной воздух вокруг, я обнаружил, что охвачен ползучим, гложущим, всепоглощающим чувством отчаяния. Я взглянул в окно на холодную, открытую ночь, на звёзды вверху, на покрытую инеем землю и на мгновение задумался о том, чтобы пойти по стопам Раффлса и вырваться из удушающей тесноты этого общежития, если бы только на час, если бы только чуть-чуть подышать этим воздухом, если бы только ненадолго отвлечься от своей печали. Но, в отличие от него, у меня не было никого, кто впустил бы меня обратно. Меня никто не ждал. Я был совершенно один. Так что я открыл свой подарок раньше, в час тридцать утра в последний день осеннего семестра, чтобы поднять себе настроение.       Это была книга. Небольшая книжка. «Вест-Покет» издание «Кануна святой Агнесы» и других избранных романов Джона Китса. Это был красивый, чистенький маленький томик, далеко не новый, но тем лучше для моих глаз было видеть на нём следы потрёпанности и любви. И тем лучше тоже, что на форзаце была дополнительная пометка от Раффлса и рукописное посвящение, которое гласило просто: Банни. И хотя она была маленькая, и хотя не могла заменить всего, что я потерял, всего, что я потеряю вскоре, всего, чего у меня и не было никогда, каким-то образом эта книга в моих руках придала сил, в которых я нуждался, чтобы двигаться дальше. Она вдохновила меня порадоваться за моего друга вместо того, чтобы грустить за себя, и улыбнуться, и быть счастливым, и сделать всё, чтобы последнее Рождество Додо в Англии было наполнено только лучшими воспоминаниями.       В начале января он уехал. Мы переписывались несколько лет, а потом, в какой-то год — я даже не помню, в какой — просто перестали. Я исчез из его жизни, как исчезал из жизней многих, невзрачный и никем не замеченный.       Раффлс никогда мне больше не писал. Я так и не получил от него записки с обратным адресом. Из газет я понял, что он, по крайней мере, вернулся в Англию после своего австралийского турне; что он начал следующий год уже в Кембридже; что он помогал им побеждать Оксфорд в крикете четыре года подряд. Но он так никогда и не написал мне снова. И прошло много, много лет, прежде чем я осознал, почему.       Но в то Рождество 1882-го, несмотря на скорый отъезд Додо в другой конец света и на то, что Раффлс был… где бы он ни был, когда я сидел в библиотеке дома родственников Додо, где трещал камин и его дядя Тед воодушевлённо рассказывал истории о своих приключениях (половина из которых, по-моему, была выдумана), где меня окружали всё то тепло, то добродушие, та забота, которых мне так недоставало ни в школе, ни дома, с оттягивающим мне карман рядом с сердцем томиком Китса от Раффлса, я почувствовал, всего на миг, что так далёк от одиночества, как никогда не был раньше. Всего на миг я почувствовал себя любимым. ---------------------- Послание Раффлса в книге «Святая Агнеса & Избранные сочинения» Дорогой Банни, Тебе и правда следует читать больше Китса, мой дорогой мальчик. Ты хорош в своей любимой Россетти, а ещё знаешь Браунинга куда лучше, чем я, но Китс у тебя отчётливо проседает. Так не пойдёт, Банни, так что отправляю тебе свою персональную копию Святой Агнесы. Там не самые лучшие иллюстрации, но я добавил несколько собственных зарисовок на полях и титульных листах, чтобы немного оживить для тебя эту книгу — там внутри даже спрятано несколько кроликов! Порча книг — непростительный грех, и не сомневаюсь, что Данте выделил бы уголок и для таких грешников, как я, если бы ему пришла в голову эта мысль. Но я никогда не был из тех, кто следует правилам — кому как не тебе об этом знать! Святая Агнеса и другие оды — одни из моих самых любимых поэм, Банни. Надеюсь, ты получишь такое же удовольствие и вдохновение и так же отразятся они в тебе, как отразились во мне когда-то. Весёлого Рождества, Банни. Искренне твой приятель, А. Дж.