До Мартовских Ид

      В школе, где обучались мы с Раффлсом, День Основателей всегда выпадал на день почти в самом конце летнего семестра. Этот день в нашей школе, как и во многих других, ознаменовывался крикетным матчем Олд Бойз, когда бывших учеников — некоторые из которых уже успели стать первоклассными крикетистами — стравливали на поле с учениками нынешними. Я, конечно же, почти что из штанов выпрыгивал от восторга при перспективе посмотреть на то, как Раффлс поведёт нашу команду против Олд Бойз, и поведёт, без сомнений, только к победе. Я почти ощущал на языке вкус победной гордости, зная, что он выступит не только перед всей школой, учителями и самими Олд Бойз, но и перед городскими зеваками, которым было дозволено прийти и взглянуть на матч, а ещё перед всеми гостями мальчиков, разославших приглашения своим друзьям и семьям. В том, что Раффлс выложится на полную, я был абсолютно уверен, и меня невероятно волновали мысли о том, сколько же людей придут посмотреть на его победу. Он заслуживал славы, почестей и восхвалений как никто другой; мне казалось, что в мире за последнее столетие не родилось ещё человека, который бы заслуживал этого больше!       Родители мои не смогли или не захотели отправляться в такое долгое путешествие — и я даже не знал, расстраиваться мне или чувствовать облегчение по этому поводу. Я не спрашивал Раффлса, приедет ли кто-нибудь к нему посмотреть на игру. Хотя мы и стали куда более близкими приятелями с начала этого последнего летнего семестра, он всегда старался не упоминать ничего о своей личной жизни — а я в первую очередь был ему лишь фагом. И я никогда не требовал от него чего-то запредельного, я не хотел, чтобы из-за меня он переступал какую-то черту, и очень боялся спугнуть зарождение той настоящей, той искренней дружбы между нами, которой я столь дорожил. Однако, хотя я и не озвучивал перед Раффлсом своё любопытство, это не мешало мне строить насчёт его близких фантастические догадки и надеяться, что, возможно, всего лишь может быть, я смогу познакомиться с ними на Дне Основателей. Потому что у меня не было сомнений — если они придут, Раффлс меня обязательно им представит.       И всё-таки я не хочу создать впечатление, что мы с Раффлсом уже тогда были такими закадычными друзьями, какими станем в недалёком будущем. Несмотря ни на что, он всё ещё был Артуром Раффлсом, шестикурсником, которому совсем недавно стукнуло восемнадцать. Он был Раффлсом, популярным, умным, артистичным и смелым капитаном школьной крикетной команды летом и запасной команды по регби — зимой (в крикете он всегда был немного сильнее, а потому, как подобало его характеру, он предпочитал вести среди запасных, чем быть ведомым в основном составе). А я, конечно, оставался всё тем же неспортивным, не имеющим перспектив и ничем не выдающимся маленьким Гарри Мэндерсом, на тот момент мне было четырнадцать с третью лет, я учился в четвёртом классе, и знали меня только за моё прозвище, за мою злостную ярость, когда меня загоняли в угол (несколько мальчишек таким вот тяжёлым путём выяснили, что маленькие тихие мальчики тоже умеют ломать чужие носы) и за мой ничтожный поэтический вклад в содержание журнала. Хотя на самом деле всё было куда хуже, потому что за пределами группы моих сверстников все знали меня лишь как «того самого маленького фага с детским личиком, который скачет туда-сюда, таская Раффлсовы сумки».       Я был у подножья, а Раффлс — на самой вершине, и он, и его сверстники, и его приближённые товарищи, с которым он проводил большую часть своего времени, были так далеки от меня, что я для них был почти невидим. Это могло бы причинить мне немалые мучения, поскольку по Раффлсу я просто сходил с ума — по дружбе ли, по другой ли причине, истинная природа моей любви к нему волновала меня не так, как её оглушительная сила — и причинило бы, не будь я единственным человеком в школе, а может, даже во всём мире, которому он решился доверить свои секреты. И таким образом, пока другие мальчики, мальчики старше, умнее, спортивнее, мальчики хорошей внешности, ума и харизмы, мальчики, которые хорошо учились, наслаждались временем, проведённым с Раффлсом, и его физической близостью, о которой я и мечтать не мог, я льстил себя мыслью — пусть даже в секрете, пусть даже принимая желаемое за действительное, пусть лишь про себя — что я знал о том, что хранит его сердце.       О чём я не знал почти ничего, так это о его родителях, и мне очень хотелось это исправить. Я никак не мог решить, какие из моих по-детски наивных выдуманных сценариев, какие я составлял у себя голове, имели большую вероятность оказаться правдивыми. У меня было несколько предположений, и каждый раз, стоило мне о них подумать, они начинали обрастать подробностями.       Мне виделся его отец, элегантный, удалой джентльмен, как герой из романов Остен. Он красив, и волосы его черны, как у Раффлса, может, с росчерком седины; он великолепно образован, благороден, добр и умён, хотя и кажется несколько суровым и строгим при первой встрече. Наверное, он политик в Палате Парламента — нет, в Палате Лордов, ведь в Раффлсе с лёгкостью могла бы течь кровь самых видных в стране людей, пока никто об этом не знает. Он бы никогда не стал этим щеголять. И отец его, должно быть, так умён, что занимает должность советника самого премьер-министра… нет, самой Королевы! Мне представлялась и его мама, красивая, конечно, но и умная тоже, духовная наследница Клеопатры, забравшая себе лишь хорошие её черты. А может, его мама была из королевской семьи, дочерью какого-нибудь малоизвестного европейского монарха! Я воображал, как блистает она своими бриллиантами и жемчугами и самыми красивыми и модными нарядами, которые только можно приобрести за денежную валюту, и все сшиты на заказ в Париже и могли бы висеть в гардеробе принцессы — ведь разве не мог Раффлс запросто оказаться членом королевской семьи? Разве не он подавал себя с такой грацией и уверенностью, с хладнокровием, которое подошло бы любому принцу?       Но потом я с такой же простотой мог представить, что он из семьи настоящих плутов — добродушных, романтической породы плутов, конечно. Его отец мог бы быть капитаном пиратского корабля или разбойником с большой дороги, потомком самого Дика Тёрпина или Чёрной Бороды. Умён, но злораден и чарующ, как никто другой, он может украсть у вас драгоценности и вы будете ему даже благодарны, ведь, Боже, как пленителен он был во время кражи! — да и в любом случае, какая занимательная история для беседы с друзьями! А мать его я видел как цыганскую ворожею, или как укротительницу львов, или даже как амазонку вроде Ипполиты, сильную, храбрую, дикую и независимую, рассекающую поля на большом вороном коне, смеющуюся навстречу ветру, развевающему её золотые волосы.       Я мог вообразить себе его детство, его ранние годы, наполненные приключениями, любовью и свободой — может быть, именно поэтому ему так необходимо было куда-то вечно сбегать по ночам, думал я. Может, Раффлс был прекрасной птичкой, заточённой в этой ужасной, суровой, равнодушной школе, так отчаянно пытающейся и всё-таки никак не могущей подрезать его крыльев. Но я держал в руках ключ к его побегу, я мог помочь ему широко расправить эти крылья, вернуть его к отцу-пирату из Палаты Лордов и маме — принцессе Амазонии, которые любили его и очень скучали и которые бесконечно гордились тем человеком, в какого постепенно вырастал их гениальный сын!       Конечно, то были совершенно фантастические предположения насчёт семейства Раффлса. Когда я забывал про весь этот романтизм, я рисовал себе куда более реалистичные сценарии. Его отец вполне мог быть младшим отроком какой-нибудь старинной фамилии; может быть, он адвокат, может, доктор или ещё кто-то высокооплачиваемый, образованный и уважаемый. Игрок университетской команды, и никаких сомнений. Наверное, он играл в крикет по выходным летом, и не будь он так глубоко отдан своей профессии, стал бы одним из лучших игроков-любителей во всей Англии. Вероятно, именно он и научил Раффлса играть, когда вытаскивал его на воздух солнечными полуднями и показывал ему подачи и отбивания, как я всегда мечтал делать со своим отцом. А что до его матери, она была бы мягкой, но сильной, каким и Раффлс был; она бы носила платья простые, но элегантные, которые всегда бы сидели на ней идеально до последней складочки, и обращала бы внимание на все те маленькие детальки, что так возносят над мужской женскую моду. Она играет на пианино или, может, рисует — как Раффлс — и держит домашнего котёнка, и читает философию ради забавы, и у неё самые лучшие на свете объятья.       Таковы были размышления моего голодного до любви четырнадцатилетнего я. Не то чтобы мои собственные родители были ко мне жестоки или не проявляли доброты совсем. Мама моя живо интересовалась моими успехами, стараясь, чтобы и они, и я следовали по пути, которые она считала наилучшим. А мой отец… что ж, я не могу винить никого из них за разочарование, их настигшее, когда их так горячо ожидаемый, долгожданный сын оказался мной.       Тем не менее, строя себе воображения по поводу семьи мальчика, который со всех сторон казался мне идеальным, я был обязан верить, что они, как и он сам, обязательно должны сочетать в себе всё, чего в моей семье мне так не хватало: ум, тепло, заботу и понимание. Чем больше я думал о них, тем крепче убеждал себя, что они точно приедут посмотреть на лучший крикетный матч в пока короткой жизни своего сына и что я вот-вот их обязательно встречу и наконец утолю своё любопытство. И, быть может, надеялся я, я смогу им понравиться.       То был вечер как раз накануне Дня Основателей, и я сидел на полу в комнате Раффлса, приводя в готовность всю его экипировку к завтрашнему утру. Я почти искрился от преждевременного волнения. Помимо вероятности встретить его родителей, я с большим нетерпением ждал возможности посмотреть, как он играет против Олд Бойз, потому что я, как и его родители, несомненно, горячо гордился своим замечательным другом и его талантом к крикету. К несчастью, эти гордость и восторг сделали из меня без устали болтающую что-то и всему вокруг взволнованную досадную помеху. Я знал, что Раффлс не любит много разговаривать перед матчами и о матчах. Обыкновенно у меня хорошо получалось сидеть тихонько и придерживаться его желаний, но в тот вечер молчаливый стоицизм был невозможен в моём состоянии. Я бы скорее вырастил себе крылья и вылетел в окно, чем перестал болтать, точно невменяемый попугай.       — Ну правда ли не хорошо, что погода устаканилась? На прошлой неделе лило как из ведра, я так беспокоился, что они всё отменят. Вот в чём главная проблема матча на День Основателей — его нельзя перенести. Ну, можно, конечно, но это ведь будет уже совсем не то, верно я говорю? А это правда, что Т. Э. Картер здесь и выйдет на поле завтра? Он играет за ККМ сейчас — я его на спичечном коробке видел!       — М-м, — ответил Раффлс, или не ответил вовсе, отклоняясь на спинку кресла с закрытыми глазами, и лучи медленно заходящего солнца просачивались в кабинет и ложились золотым сиянием на его чёрные кудри.       — А этот парень Спроусон, — продолжал я, — Додо сказал, что он в прошлом году был здесь и играл с тобой за школьную команду, это правда? Он же сейчас в Кембридже, уже в университетской команде, и заканчивает своей первый учебный год… но я уверен, что ты куда лучше его. Лучше их обоих! Ты играешь в крикет лучше, чем они все вместе взятые, Раффлс, я в этом уверен!       Это нарисовало усмешку на губах Раффлса, и его попытки игнорировать меня обернулись прахом, когда он приоткрыл один голубой глаз и осмотрел меня снизу вверх.       — Неужто я слышу идолопоклонство в твоих словах, Мэндерс? Ах, тебе бы стоило знать меня лучше. Из всех людей ты один должен понимать, как много у меня недостатков.       — Нет, — сказал я и почувствовал, как теплеют мои щёки. — Это никакое не идолопоклонство. Не будь так тщеславен. Это просто констатация факта, Раффлс, даже ты с фактами поспорить не можешь. Ты же знаешь, как щепетилен Додо по части спортивной статистики — он будет ассистентом редактора спортивной колонки в журнале в следующем году, хотя ему будет всего пятнадцать — и он говорит, что ты лучший крикетист, которого когда-либо видела эта школа. Простая математика, Раффлс. И совсем не идолопоклонство, если требуется уточнять.       — Факт в том, что я «лучше их всех вместе взятых», так? — рассмеялся Раффлс, игриво хлопнув меня по понурым плечам. — О, ну не расстраивайся так, Банни, я просто дразню тебя. Я ценю твою поддержку, старина.       — Правда? Или ты опять дразнишься?       — Правда-правда, — ухмыльнулся он. — Очень важно знать, что у тебя есть кто-то, кто будет болеть за тебя на трибунах.       — Не просто «кто-то», Раффлс! — воскликнул я, к этому времени уже, как портной, восседая на его коврике среди беспорядочно разбросанных вокруг недоуложенных, недоначищенных и давно позабытых частях экипировки. — Все будут болеть за тебя!       — Все будут болеть за школу, Банни, но только не за меня, — поправил Раффлс. — И правильно сделают! Речь ведь о чести! О гордости! О нас, о молодой крови, о новом поколении, которое покажет, что у него есть всё, чтобы противостоять старому!       Пока он говорил, его ясные глаза горели озорным блеском, и это невыразимо грело моё сердце. За те недели, что прошли с его ужасающего разрыва с Китом Хопкинсом, настроение Раффлса увяло и омрачилось, он был сам на себя не похож. Конечно, никто больше этого не заметил. На публике он был так же ослепителен, как и раньше — большую часть времени. Но когда он оставался наедине с собой или наедине с собой в моей компании (а я считался почти никем), внутри него таилась такая тоска, что временами мне казалось, я этого не выдержу. В моменты его самых мрачных настроений я выполнял свои задания вдвойне медлительно и рассказывал ему все истории и анекдоты, о которых только мог вспомнить, болтая о какой-то своей детской, бессмысленной ерунде в отчаянных попытках отвлечь его. Иногда это работало. Я был счастлив, что мог дать ему хотя бы это.       Но, хотя в тот вечер Раффлс был неразговорчив, я знал, что настроение у него хорошее.       Я усмехнулся ему в ответ.       — И мы сделаем это, да, Раффлс? Покажем, что это новое поколение не пальцем делано?       — Ну, я на это надеюсь, — рассмеялся он. — Иногда чрезмерная уверенность так же опасна, как её отсутствие. Я вполне в курсе всех слабостей нашей команды — и своих собственных! Но если мы будем играть по-умному, если не побоимся пойти на парочку рисков… Что ж, наши шансы побить Олд Бойз не проигрывают никакой другой команде, и не важно, с членами ККМ или нет!       — А я буду болеть за тебя всем сердцем! Ну, за всю команду, конечно, — добавил я, — но за тебя особенно, Раффлс. На трибунах у тебя будет верный друг, победа, поражение, ничья, мне всё равно — хотя я уверен, что ты раздавишь этих пришельцев, как всегда!       — А к тебе кто-нибудь приедет посмотреть на игру, Банни? — спросил он ни с того ни с сего. Неожиданный вопрос застал меня врасплох.       Не то чтобы я совсем не говорил ему о моей семье — я бы сказал Раффлсу почти всё, если бы он спросил — но эта тема никогда не всплывала в наших с ним беседах. Мне не хотелось каким-либо образом связывать Раффлса с ними. Мне всё же пришлось сказать им, что я помогаю капитану крикетной команды, и они были ужасно горды этим фактом, но с тех пор я как мог умалял эту свою роль и значение нашего… знакомства. Так что, насколько мои родители могли судить, Раффлс был почти не знакомый мне мальчик, для которого я выполнял самый минимум заданий. Без сомнений, они искренне думали, что это по вине моей бездарности. Их гордость, что я был фагом такого уважаемого мальчика, быстро иссякла наряду с интересом к этой теме.       Если бы они только знали правду! Если бы только они знали, как Раффлс давал мне писать за него сочинения, как поручал мне самые разные задания, как разрешал мне разбирать его спортивную экипировку! Если бы только они знали о всех похвалах от него в мою сторону, о той доброте, которую он мне оказывал, о всех тех разах, когда он вставал мне на защиту! Тогда они бы узнали, что такое гордость!       …Если бы они только знали, как сильно он на меня полагался, как я помогал ему во всех его ночных преступлениях, если бы только знали о секретах, которые он доверял лишь мне одному. А что, если бы они узнали, как сильно и как именно я им восхищался? Тогда они бы узнали, что такое настоящее разочарование.       Но каким-то образом, каким-то тёмным и извращённым образом, это доставляло мне удовольствие. Несмотря на укол вины, возникавший из-за этого, или даже по его причине, я не мог ничего поделать и чувствовал глубокое удовлетворение от мысли о том, чтобы с головой уйти в то, что мои родители определённо не одобрили бы, если бы узнали. И я ничего не мог поделать — лелеял мысль о том, что моя… не осмелюсь сказать дружба с Раффлсом, но то, что было между нами, было моё, не моих родителей, и они не имели к этому никакого отношения. Что Раффлс, пусть только в дружеском смысле, был мой.       — Я… нет, — запнулся я свои о собственные слова. — Зачем моим родителям сюда приезжать? Я же не играю. Если бы играл, они бы приехали, но я не играю, так что и они не приедут. Просто посмотреть, как чужие сыновья хорошо играют в крикет, едва ли стоит такого длительного путешествия.       — Наверное, — сказал Раффлс, осматривая меня с тяжёлым выражением в глазах. В них я поймал крупицу жалости, которая мне совсем не понравилась.       — Сюда очень далеко ехать, Раффлс, — продолжил я, вставая на защиту своих родителей и сам не зная почему. — И они очень заняты. И мама мне часто пишет, так что она всё знает, что происходит в школе. А школа отправляет отчёты — и спортивные тоже. Так что я их не виню за то, что они не хотят приезжать — ты же знаешь, я ужасный спортсмен, Раффлс, а наша школа помешана на спорте. Другие мальчики куда лучше меня. Думаю, именно поэтому они меня сюда и отправили. По крайней мере, это одна из причин.       — Ты и впрямь не самый спортивный мальчик здесь, но ты только на первому году, Банни… и в любом случае совсем не грех плохо играть в футбол или крикет, что бы тебе там ни наболтали другие мальчики. Зато в других вещах ты хорош, Банни. Разве этого мало твоим родителям? Они не приезжали посмотреть на тебя в школьной постановке во втором семестре?       — Нет, не приезжали, — воскликнул я, — и я безумно рад этому! Отец бы не был счастлив узнать, что я играл Цецилию, а мама… ну, она права. Актёрство — не лучшее занятие для юного джентльмена, не правда ли? И не так уж я хорошо сыграл. Она была права. Я рад, что они не приехали. Они оба были правы.       — А я считаю, ты был изумителен, Банни.       Не в первый раз рвалась на части моя юная душа: неодобрение моих родителей против похвал Раффлса, взаимоисключающие друг друга; две точки зрения, диаметрально противоположные. У меня решительно не было возможности примириться ни с одной из них, и я и не старался. Я покачал головой и посмотрел на свои руки, сложенные на коленях.       На секунду воцарилась тишина, а потом Раффлс заговорил снова.       — У тебя есть братья или сёстры, Банни?       Я снова покачал головой, прекрасно зная, что моя необычайная сдержанность, несомненно, всё сообщала Раффлсу красноречивее, чем могла бы сообщить безудержная болтовня. Путаница в мыслях завязала мне язык.       — Нет, — всё-таки сказал я. — Ни сестёр, ни братьев. Думаю, родители хотели бы больше детей, но… — Я пожал плечами. — Но получили меня.       Секунду Раффлс смотрел на меня со странным выражением на лице. Когда я посмел встретиться с ним взглядом, светлая, тёплая улыбка осветила его хмурое лицо.       — Что ж, если они не приедут, так даже лучше, — сказал он, подтягиваясь ко мне и ободряюще сжимая моё плечо. — Тогда мне не придётся винить себя за просьбу пойти со мной завтра в павильон, а? Я бы ужасно корил себя, если бы к тебе приехал кто-то, а я в это время заставлял тебя весь день таскаться со мной на случай, если мне понадобится помощь.       — Не может быть! — счастливо воскликнул я. — Я могу пойти с тобой в павильон? Неужели? Это правда? Ты не говорил раньше!       — Ну, ты же мой фаг, мне нужна твоя рука помощи, разве не так? Что, если мне внезапно понадобится, скажем, вода или карандаш, отправить срочное сообщение Королеве посреди матча, кто знает? Капитан же не может шататься туда-сюда, правильно я говорю? Совсем не поднимает боевой дух! И всегда лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью, чем просить игроков носить для меня мои вещи. Так что скажешь, Банни? Готов протянуть мне лапку помощи завтра на целый день?       — Ну конечно! Тебе даже спрашивать не нужно! — восхищённо запищал я. — Что тебе будет угодно, я весь в твоём распоряжении.       — Я знал, что могу на тебя рассчитывать! Не в обиду тебе, Банни, но именно сейчас мне нужно, чтобы вся эта в хаосе разбросанная экипировка была собрана и я смог немного прикорнуть перед тем, как солнышко снова выглянет из-за горизонта. Нам предстоит довольно ранний старт, а уже… — он кинул взгляд на свои карманные часы, — Боже милостивый, уже перевалило за полдесятого!       — Ой, чёрт, прости меня, — выругался я (заработав себе укорительный «цык» от Раффлса) и вернулся к сортировке его снаряжения. — Я просто очень волнуюсь. Завтрашний день обещает быть замечательным!       — Всё в порядке. Надеюсь, он тебя не разочарует.       — Уверен, такого не будет! Но даже если ты проиграешь, я точно не разочаруюсь в тебе. Ничто и никогда не заставит меня в тебе разочароваться, — заявил я, пакуя вещи. — Раффлс?       — М?       — А к тебе кто-нибудь завтра приедет? — В других обстоятельствах я бы не посмел спросить его об этом — и до этого момента и не спрашивал, хотя мне отчаянно хотелось — но его собственные расспросы о моей семье показались мне достаточным оправданием. Это ведь он, в конце концов, поднял эту тему, а не я. Всё по справедливости. Он это начал. — Всё-таки это твой последний День Основателей. Мне было интересно, придёт ли кто-нибудь из твоих.       — Нет, — ответил Раффлс, не сообщая более никаких подробностей.       — А, — сказал я, и, когда он умышленно взял в руки книгу и начал читать, мне не хватило смелости спрашивать дальше.       На следующее утро я встал рано, частично благодаря своей взволнованности, а частично потому что мне хотелось быть уверенным, что я буду в полной готовности выполнять всевозможные Раффлсовы приказы, когда он проснётся. Я раздувался от гордости за своё приглашение пойти с ним в павильон! И хотя мне было сказано не отвлекать игроков разговорами — если только ко мне кто-нибудь не обратится первым, конечно, — Раффлс всё равно разрешил мне веселиться, сколько смогу, и сказал, что он позовёт меня, если будет нужно, так что мне не стоит беспокоить себя мрачными прогнозами. Я должен был быть под рукой на случай всяких чрезвычайных ситуаций — и всё-таки мне можно было вволю наслаждаться этим волнительным днём. И я знал точно, что так и поступлю, потому что не существовало вида на поле лучше, чем из павильона, и потому что всякий раз, когда Раффлс не будет участвовать в игре, я мог наблюдать за матчем с его стороны. Короче говоря, всё утро я был вне себя от счастья.       Сама игра в крикет тоже не охладила моей радости — под лидерством Раффлса школьная команда держалась просто превосходно. Олд Бойз отчаянно сопротивлялись, но благодаря его острому глазу и проницательному уму наши останавливали их на каждом посту. В первом иннинге Раффлс был великолепнее прежнего, хотя я, конечно, и не ожидал от него ничего другого. В полдень они разошлись на обеденный перерыв, и Раффлс покинул поле мокрый, с розовеющим под горячим летним солнцем носом, но в таком хорошем настроении, какого я не наблюдал у него уже давно. Я уже был наготове с флягой холодной воды и полотенцем, и он прдарил мне самую яркую улыбку и самые искренние благодарности за эту небольшую помощь. У меня не было ни шанса поболтать с ним об утренней игре, но мне с лихвой хватало и просто следовать за командой по пятам и слушать их обсуждения о выступлении, о том, что у них хорошо вышло, где стоило поднапрячься и каковы их планы на последующие иннинги.       Когда команда, со мной в хвосте, неспешно направилась к палаткам, где был поставлен огромный шведский стол для пикника, внимание одного из мальчиков привлекло что-то неподалёку от нас.       — Ну-ка, ну-ка, что это за девчонка нам махает? Просто лакомый кусочек… она из города? Быть не может, я бы точно такую запомнил!       Раффлс покачал головой и рассмеялся словам своего товарища, но стоило его глазам упасть на девушку, шедшую по направлению к нам, выражение его лица тут же сменилось.       — Гарри! — воскликнул он, ощутимо и стремительно из удивления впадая в смущение и затем в нескрываемую радость. — Какого чёрта ты тут делаешь, старушка?       — Подумала, ты удивишься, — усмехнулась юная леди и прямо там, на глазах у всех, заключила Раффлса в объятия и даже клюнула его в щёку!       Мальчики захихикали и заулюлюкали, а я постарался не выглядеть слишком расстроенным. Мой до сей поры замечательный день грозил в значительной мере испортиться. С тех пор, как наша с Раффлсом дружба окрепла, я уже не ревновал его с такой силой, как раньше. Кит больше не считался, и я знал точно, что, пусть у Раффлса очень много друзей, он не особенно о них заботится — по крайней мере, не так, как он заботился о Китти — и он никому из них не доверял так, как мне. Никого из его друзей по крикету, с которыми он проводил большую часть своего времени, совсем не трогали поэзия или искусство, но они трогали меня, и с моей точки зрения это меня несколько над ними возвышало. И хотя я чувствовал себя глубоко виноватым за свою лицемерную радость, это не отменяло того факта, что это была правда.       Но теперь перед нами стояла девочка, в присутствии которой Раффлс светился любовью, и эта любовь завязывала мне сердце в узел. Так скандально смела была эта леди, обнимая его и целуя в щёку у всех на глазах — а Раффлс не возражал даже! Он был рад! Раффлс никогда не выказывал признаков сильной симпатии к девочкам — и всё-таки он много чего о себе не упоминал, ни мне, ни кому-то ещё. Вполне возможно было, что где-нибудь у него да есть какая-нибудь девчонка. Может, он даже был с ней помолвлен. Может, именно к ней он и ускользал каждый раз под покровом ночи — и это я ему помогал! И, словно вишенкой на торте, чтобы насыпать ещё больше соли на мои раны — у нас с ней было одинаковое имя. Это уж слишком.       — Конечно, удивлюсь, вот уж сюрприз, — просиял Раффлс, в ту секунду совершенно не обращая внимания на кого-либо ещё, кроме этой женщины с волосами цвета воронова крыла. — И сюрприз замечательный, раз уж на то пошло, разве что с ног меня не сбил. Кажется, я сказал тебе не беспокоиться, Гарри — сюда добраться целое путешествие, подружка! Тебе правда не стоило, мне тебя и дома достаточно!       — И пропустить твой последний школьный матч? Не в этой жизни! Нет ничего более важного, чем это, Артур. Да и я рада, что приехала: вы, ребята, просто фантастически хорошо справляетесь, — сказала она, лучезарно улыбаясь нам и заставляя некоторых мальчиков налиться румянцем. — Эта вторая команда вам проигрывает.       — Тебе-то откуда знать? — расхохотался Раффлс. — Гарри, да ты даже биту от калитки отличить не сможешь!       — Нет, но джентльмен позади меня выглядит так, будто может, и он сказал, что вы все прекрасно играете. Кто я такая, чтобы спорить с джентльменом?       — Послушай-ка, Раффлс, старина, ты не собираешься представить нам свою подружку, нет? — сказал шестиклассник по фамилии Симкинс с нахальной усмешкой.       — Подружку..? А! — нахмурился Раффлс, на секунду сбитый с толку, а потом, кажется, наконец-то всё понял. Он в нетерпеливом раздражении покачал головой. — Святой Боже, ребята, ничего подобного — это же моя сестра, Гарриет!       Хор из приглушённых «о» пробежался по толпе, а потом все потребовали, чтобы красавчик Раффлс представил им свою симпатичную сестрёнку. Я, в свою очередь, не только почувствовал облегчение, что эта до сей поры загадочная леди не его потенциальная возлюбленная, но и к тому же был ужасно взволнован перспективой знакомства с членом семьи Раффлса! Я так долго хотел узнать о них хоть что-нибудь, и вот он тут, один из них, вживую! Не могу отрицать, что в тот момент я был ей очарован.       И теперь, когда я знал, что эта женщина — сестра Раффлса, я не мог понять, как сначала умудрился подумать иначе — семейное сходство было видно невооружённым глазом. Её голову украшали те же чернильно-чёрные кудри, хотя всё же был заметен медно-красный подтон, тогда как волосы Раффлса хранили иссиня-чёрный, и, конечно, у неё они были намного длиннее. Глаза её тоже были другие — золотые, тёплые, в противовес его холодно-серым; он прятал доброе сердце под своими углами и краями, а она была сама мягкость снаружи и стальной стержень внутри (хотя последнее я понял, конечно, много позже — но это уже совсем другая история). Если оставить эти маленькие различия, Артур и Гарриет Раффлсы были похожи как две капли воды. Глядя на то, как она стоит с ним рядом и с достоинством принимает поток приветствий от нетерпеливых и наивных юных ребят, я поймал в её глазах тот же сардонический блеск, а в уголках рта её таилась та же озорная ухмылка, которую я так часто наблюдал за Раффлсом.       — А кто же это? — сказала она, когда каждый назвал своё имя и выразил своё удовольствие быть представленным такой очаровательной леди. Я понял, что она обращается ко мне.       — А! — усмехнулся Раффлс. — Гарри, это ещё один Гарри — хотя в здешних кругах он больше известен как Банни. И, Банни, как ты уже понял, это моя сестра, Гарриет. Банни — мой фаг, Гар, и к тому же совершенно первоклассный парень во всех отношениях.       — Приятно познакомиться, — пробормотал я, осторожно хватая и пожимая её протянутую руку.       — И я очень рада наконец с тобой познакомиться! — сказала она с той же, что и у Раффлса, ослепительной улыбкой. — Я о тебе наслышана.       — Правда?       Этот небрежный комментарий мучительно заинтриговал меня, но к тому моменту мы уже подошли к палаткам и за нас взялся обслуживающий персонал и лакеи, подносящие нам всевозможные блюда с едой на любой вкус, а потом нас повели к столикам, где для нас были сервированы персональные места. Раффлса, как законного капитана команды, усадили за большой главный стол с остальными игроками, командой Олд Бойз и учителями. Сестра его, вопреки тщетным протестам Раффлса, растворилась в толпе, пообещав, что встретится с ним позже. Меня же впихнули за стол к младшим мальчикам, где я быстро нашёл своего лучшего друга, Додо, отчаянно желающего услышать всё о том, что я видел и слышал этим утром со своей привилегированной позиции в павильоне.       По окончании ланча я снова отправился к Раффлсу за компанию с Додо, умоляющим меня провести его в павильон. Я уже был очень близок к тому, чтобы сдаться, но именно тогда, когда я был на самой грани, появился Раффлс со своей сестрой, и Додо тут же поумерил свой пыл. Додо всё ещё был фагом Кита Хопкинса и был ему предан так же сильно, как я сам был предан Раффлсу. И пока я мог довольно просто, хотя и довольно несправедливо в ретроспективе, очернить Китти у себя в голове и таким образом без зазрений совести не обращать на него внимание, крикетный фанатик Додо разрывался меж двух огней, ведь он всё ещё питал к Раффлсу самое глубокое профессиональное уважение. И Додо не знал всего масштаба событий, произошедшего между нашими старшими товарищами, как я. Он понимал только, что Китти и Раффлс больше не общаются друг с другом и что в то время, как Китти был подавлен сложившейся ситуацией, Раффлс был весел, как обычно. Я знал всё, но даже под страхом смертной казни не смог бы выдать правды, так что во имя нашей дружбы мы с Додо предприняли решение не позволить этим противоречивым чувствам встать между нами. Додо всё ещё предпочитал не встречаться с Раффлсом, если это было возможно, хотя по большей части именно потому, что ему до смерти этого хотелось и он чувствовал себя предателем по отношению к Киту (как он признался мне позднее).       — Приветик, Банни, — весело сказал Раффлс, когда под руку с сестрой подошёл к нам ближе. — Как прошёл ланч?       — Просто замечательно! — ответил я чуть энергичнее, чем было нужно — помимо общего волнения сегодняшнего дня я несколько переборщил с сахаром. — Я и не знал, что будет ещё и мороженое на десерт! Ещё и клубничное, а это ведь самый лучший из вкусов!       — Неплохо сказано, парнишка, — серьёзно кивнула Гарри, и я не был уверен, насмехается она надо мной или нет. — Я тоже приятно удивилась — не пробовала мороженого уже тучу лет.       — Я предпочитаю кофе, — сказал Раффлс. — Ну ладно, Гарри, боюсь, здесь наши с тобой пути расходятся. Мне нужно пойти и подготовиться к предстоящей игре. Может, я бы и смог каким-то образом выбить тебе место за главным столом — не умотай ты чёрт знает куда — но вот не уверен, захочет ли хоть кто-то, включая тебя саму, видеть тебя в раздевалках. Хотя я могу выболтать тебе место в нижнем павильоне, если хочешь. Как раз составишь Банни компанию!       — Как бы заманчиво это ни звучало, — улыбнулась мне Гарри, — боюсь, я уже пообещала свой день кое-кому другому.       — Ах, уже? — ухмыльнулся Раффлс. — Не тому ли загадочному джентльмену, комментирующему нашу игру, а? Мне уже стоит отметить дату встречи в календарике, Гар?       — Умолкни. Всё совсем не так, неисправимое жабье отродье. Мы с ним просто разговорились, вот и всё. Мистер Фетерстоунхоф служит в церкви, Артур, всё довольно просто. Его брат — один из младших игроков Олд Бойз. Стэнли, кажется, так зовут паренька? Может, ты знаешь его, его выход был не раньше твоего. Что ж, в любом случае, он уже поступил в Кембридж, играет за кембриджскую крикетную команду. Как и мой новый друг, хотя тот уже на высшее идёт — он как раз собирается поступать на аспирантуру в сфере философии и теологии. Он ужасно умный, знаешь, он бы тебе понравился. Просто с ума сходит по Платону.       — А ты времени зря не теряешь, Гарри… вижу я, как тебе интересно за крикетом следить!       — Смолкни.       — Я просто дразню тебя. И всё-таки ты обязана представить нас друг другу!       — Чтобы ты рассказывал ему про меня всякую чушь? Вот ещё!       — Я? Обижаешь, Гарриет.       — Иди уже, — засмеялась она, пытаясь вытолкать его через дверь прочь к павильону и поворачиваясь ко мне. — Гарри, займись им, ладно? Я возлагаю на тебя ответственность за моего зверского младшего братика. Каждый раз, когда он будет вести себя, как придурок, с моего разрешения и от моего имени можешь выворачивать ему запястья. А если он ведёт себя исключительно гадко, щипай его за уши. Он это просто ненавидит, — добавила она с игривой усмешкой, прикусывая язык и подмигивая мне так, словно мы с ней были закадычные друзья-конспираторы.       Я нервно перевёл глаза с сестры на брата и обратно, не уверенный, как мне нужно ответить на это никого не обидев.       — Эм…       — Ах, отстань от него, Гарри, — сказал Раффлс. — Ладно ещё я, но хотя бы беднягу Банни оставь в покое. Мне приходится носиться с тобой по кровному родству, но он-то не обязан! Не обращай на неё внимание, Банни. Она закоренелая зануда, которая только и умеет всех бесить.       — Да, не смотри на меня, Гарри, — улыбнулась она мне. — У тебя есть братья или сёстры? Нет? А, ну, понимаешь, это практически велено свыше, чтобы старший держал младшего в узде путём поддразниваний. Я очень серьёзно отношусь к этой обязанности. Ты никогда не поверишь, что я, вообще-то, вполне самодостаточная юная леди двадцати трёх лет, но уверяю тебя, дома меня все ужасно уважают. Ну, а сейчас вам обоим пора готовиться. Не хочу навлечь на себя гнев всей школы, заставив самого капитана опоздать на игру… Ох, чёрт!       Эта ремарка имела место благодаря тому, что, когда она с лёгким ветерком отвернулась от нас, чтобы уйти, её юбка зацепилась за гвоздь, торчавший из дверного косяка. На верхнем слое материала образовалась солидная дыра.       Пока Гарриет выпутывалась из юбок, Раффлс бесстыдно разулыбался. Я никогда не видел, чтобы он вёл себя так по-детски, только со своей сестрой он мог себе это позволить. Это было очаровательно.       — И совсем не смешно! — шикнула она на него. — Оно новое. Ну, по крайней мере, ещё не старое. В любом случае, это самое новое платье из всех, что у меня есть, и оно мне очень нравится! Что мне теперь делать? Не могу же я расхаживать здесь в таком виде! Посмотри, оно ведь насквозь порвано. Как же быть?       — Скажи, что это по новейшей парижской моде, — бессердечно сострил Раффлс, вызывая со стороны со своей сестры почти одичалый рык.       В отличие от него, я уже тогда имел способности по части женской моды, так что разочарование Гарриет ввиду порванного платья я почувствовал как своё собственное. Это было очень красивое, хотя и довольно простое, платье, которое замечательно ей шло. Порвать его из-за глупой случайности и в таком заметном месте было просто ужасно, и, как она и сказала, она теперь не могла появиться на публике, раз уж её наряд находился в подобном состоянии. К счастью, я мог не только лишь посочувствовать.       — Эм, — вклинился я, ловя её отчаявшийся взгляд, — у меня есть… у меня есть швейный набор. Он в моей комнате, но я могу сбегать и забрать его, если хочешь? А потом мы можем зашить твоё платье, чтобы ты смогла хотя бы оставшуюся часть дня перетерпеть.       — О, ну что за ангелочек! — воскликнула Гарри, хватая в свои мои руки и с благодарностью их сжимая. Я заволновался, что она вот-вот начнёт щипать меня за щёки. — Ты уверен, что всё в порядке, дорогой ты мальчик? Это будет ужасно мило с твоей стороны! Ну разве не лапочка?       — Чего? — резко возразил Раффлс, стерев с лица ликующую ухмылку и раздражённо надув губы. — Ну-ка, подожди минуточку, Гарри! Не можешь же ты просто взять и украсть у меня Банни! А что, если он мне понадобится?       — Он не твоя собственность, так что и украсть его у тебя я не могу. Кажется, я говорила тебе не вести себя, как придурок? Ты не имеешь права указывать ему, что делать.       — Он мой фаг! Указывать ему, что делать, — буквально определение моих обязанностей!       — Артур Дж. Раффлс!       — Не смотри на меня так. Ты же девчонка, тебе никогда не понять.       — Пардон? А по-другому выразиться не желаешь?       — О, припрячь своё негодование. Я просто говорю, что ты никогда не ходила в частную школу и потому не понимаешь, как тут всё устроено. Да и откуда тебе? А теперь, как бы мне ни хотелось остаться здесь и поспорить с тобой, я должен идти готовиться к предстоящему матчу. И Банни мне тоже нужен.       — С каких это пор ты не способен одеться самостоятельно? Я думала, мы уже говорили об этом на уроках в прошлом году?       — Да, как раз перед разговором о том, как проходить через двери, не срывая их с петель.       — Прошу прощения? — пискнул я, немало волнуясь. Стоило мне прервать их ребяческую перепалку, брат и сестра Раффлсы взглянули на меня с удивлением. Казалось, они вообще забыли о моём присутствии, несмотря на то что это я был предметом их горячего спора. — Что, если я помогу тебе собраться, Раффлс, а уже потом принесу твоей сестре швейный набор?       — Но в таком случае ты пропустишь начало матча! — жалобно сказал Раффлс. Не то чтобы его тон прямо уж совсем походил на нытьё, но он определённо изучал карту этих неизведанных доселе земель с авантюрным блеском в глазах. — Ты же мой талисман на удачу, Банни! Как я могу справиться без тебя?       Раффлс мог вить из меня верёвки — стоило мне услышать эти слова, моё юное сердце было готово взорваться. Как бы мне ни хотелось понравиться его сестре, сейчас я бы с радостью вылил ей на голову бутылку воды, лишь попроси он меня об этом.       — Твой талисман на удачу? — вслух повторил я самому себе, цепляясь за эти слова, прикусывая их зубами, чтобы убедиться — они реальны.       — Я серьёзно, Артур, — продолжила Гарри, и её тон внезапно сделался укоряющим, почти материнским, превращая её прямо у меня на глазах из беспечной глупенькой девицы в разумную, мудрую, но суровую молодую женщину. — Я знаю, что тебе приходится справляться с большим давлением из-за крикета и всего прочего, но это не повод вести себя так низко. Со стороны Гарри чрезвычайно мило было предложить мне помощь, и ты должен похвалить его и наградить за такое джентльменское великодушие, не критиковать его. — Она повернулась ко мне. — Ты очень чуткий молодой человек, мистер Мэндерс, и я ценю это, даже если мой брат — нет. Спасибо тебе.       Раффлс поморщился, застонал, вздохнул, а после наконец пожал плечами и смягчился.       — О, да иди уже, если тебе так хочется, Банни. Гарри права. Конечно, я могу и сам подготовиться и отнести свои сумки. Прости меня. Я должен постыдиться, что малейшее неудобство с моей стороны могло помешать тебе быть таким благородным кроликом. С твоей стороны очень по-рыцарски прийти на помощь девушке. Даже если «девушка» — всего лишь Гарри, — добавил он, метнув своей сестре добродушную ухмылку, теплота которой доказала всю несерьёзность их прежнего пылкого спора. — Она права. Это очень мило, Банни, и даже больше. Простишь ли ты мне моё гадкое поведение, если я пообещаю отложить его в долгий ящик на остаток дня?       Я взволнованно кивнул, отвергая его ненужные — хотя и сказанные с глубоким старанием — извинения, и собрался с духом, чтобы встретить его взгляд.       — Ты уверен, что не против, Раффлс?       — Уверен, — улыбнулся он мне. — Конечно, уверен, Банни. От тебя я не мог ожидать меньшего.       — Я вернусь ещё до начала игры, — сказал я, уже направляясь в сторону нашего факультета. — Я обещаю!       — Хорошо, — помахав мне, ответил Раффлс и покачал головой. Обменялся удивлённым взглядом со своей сестрой и пошёл к павильону. А я, в свою очередь, вежливо кивнул мисс Гарриет Раффлс, а после побежал в свою комнату так быстро, как только мог.       Когда я вернулся, с красным от бега лицом и жутко задыхаясь, но твёрдо держа швейный набор в своей руке, Гарри сидела на траве под деревом недалеко от павильона, лениво сплетая пальцами травяные стебли в пряди. Она взглянула на меня, когда я приблизился, и улыбнулась на мой вопрос, не пропустил ли я начало игры.       — Нет, не волнуйся, — сообщила она. — Они ещё даже на поле не вышли — ты так мчался, что только пятки сверкали! Кажется, отсюда до главного здания несколько далековато, нет?       — Несколько, — задыхаясь, сказал я.       — Какой же ты джентльмен, — и она улыбнулась мне так, что любой другой мальчик немедленно встал бы перед ней на колени, чтобы сделать предложение. Я передал ей свой швейный набор, отмечая, как в уголках её глаз собираются морщинки, совсем как у Раффлса, когда его разбирал смех. — Спасибо тебе огромное, Гарри. Очень мило с твоей стороны нарушить ради меня свои планы. Я очень ценю это.       — Да ничего страшного, — смутился я. — Ты сможешь сама зашить или мне стоит остаться и помочь тебе? Я неплохо умею шить.       — Веришь или нет, но я не совсем уж безнадёжна, даже если по виду и не скажешь! — рассмеялась юная леди. — Могу с радостью сообщить, что я вполне способна зашить небольшую дырочку на своей юбке. Хотя, полагаю, мне должно быть лестно, что ты считаешь меня девицей из высшего общества, которая прикасалась к иголке разве что ради вышивки каких-нибудь жутких ширм для камина, а? Неужели у меня правда такая высокая манера говорить?       — Нет! В смысле… да? Я не хотел…       — Я знаю, чего ты хотел, прости меня, — сказала она, в тёплом жесте накрывая мою руку своей рукой. — Просто дразнюсь. Это у меня такая дурацкая привычка. Но не воспринимай это всерьёз, ладно? Это лишь показатель того, что ты мне нравишься! Только тех, кто нравится мне, я позволяю себе дразнить.       — А, — сказал я, не зная, как ещё ответить. — Спасибо.       — Тебе спасибо, милый ты росточек! Я-то думала, мальчики в этих школах-интернатах все невыносимые маленькие гоблины, Гарри. Ты мне просто глаза на мир открываешь.       Казалось, язык намертво прилип к нёбу — я абсолютно ничего не мог сказать в ответ. Сестра Раффлса была прямо передо мной, добрая, умная, красивая, в шутливом настроении, и я нравился ей! Я представлял себе эту сцену раньше, я мечтал об этом в минуты, когда должен был убирать Раффлсову комнату или писать сочинения на уроки латинского — но столкнувшись с этим вживую, я был ошарашен. Я опустил взгляд на траву у своих ног и начал крутить выбившуюся нитку на рукаве рубашки. Дело было в том, что я уже и так получил от этого дня куда больше, чем рассчитывал, а мне всё ещё было мало. Встреча с Гарриет принесла больше вопросов, чем ответов. Узнав Раффлса чуть ближе, я увидел ясно те бескрайние пропасти, что всё ещё пролегали между нами. Я хотел расспросить Гарриет о её семье. Хотел спросить об их прошлом. Я хотел знать, что любил Раффлс в моём возрасте, с какими людьми он дружил, чем занимался тёмными зимними вечерами, когда никого не было рядом. Я хотел знать имена его родителей, хотел знать, какими они были и чем они гордились больше: его крикетным мастерством, или талантом к рисованию, или его особенной смелой добротой. Я хотел знать всё.       Я понял, что если спрашивать, то либо сейчас, либо уже никогда. Мне могло больше не предоставиться возможности остаться с ней наедине, а спрашивать что-то в присутствии Раффлса я бы не осмелился. Именно сейчас был самый благоприятный из моментов — а я всё никак не мог набраться храбрости и спросить хоть что-нибудь! Я прикусил губу.       — Если я когда-нибудь и видела задумчивое лицо, то вот оно, — сказала Гарри, улыбаясь мне самой нежной сестринской улыбкой. — Хочешь попросить пенни за работу?       — Что? О нет. Я… ничего такого, просто… ну. Эм… ну, дело в том, что я… я только хотел поинтересоваться… Раффлс никогда ничего не говорит о своей семье, и я…       — Да?       Я посмотрел на Гарриет прямо, разглядывая её открытое умное лицо, её глаза со светящимся в них сочувственным, ободряющим теплом, её платье, пусть отлично подобранное и идеально на ней сидящее, всё равно казавшееся не самым дорогим и не самым модным. Учёл тот факт, что она пришла сюда без родителей, и, что ещё более важно, что Раффлс даже не спросил её об их отсутствии и вообще не задумался об этом ни на мгновение. Что ни брат, ни сестра ни разу не упомянули других членов семьи и даже не обменялись сообщениями о том, как они поживают. И что-то во мне вдруг осознало, что мечты, не важно какими нелепыми и мудрёными подробностями они могут обрасти, всё равно чаще всего куда менее сложны, чем жестокая реальность. Я осознал, что мне было совсем не важно и не нужно знать о Раффлсе то, что он не хотел сообщить мне сам. Мне было достаточно просто видеть, как счастлив он от встречи с Гарриет. Мне было достаточно просто быть ему другом.       — На самом деле ничего, — сказал я.       Гарриет впилась в меня живым, проницательным карим взглядом и улыбнулась снова.       — Ты хороший мальчик, Гарри. В тебе есть добропорядочность, я вижу это, и равные ей дух и доброе сердце. Я рада, что в этом году у Артура появился такой друг, как ты.       — Я тоже, — улыбнулся я, отчаянно надеясь, что не краснею.       — Кстати об этом чертёнке, тебе лучше поскорее бежать к нему — убедись, что он не связал вместе шнурки, или что он там ещё может выкинуть, — сказала Гарри, рассмеявшись искристым злорадным смехом. — Ты ещё не пропустил выход на поле, так что поторопись, и тогда сможешь застать этот момент. Уверена, у тебе ещё останется время пожелать моему младшему братику удачи, если будешь бежать достаточно быстро — знаешь, он будет просто на седьмом небе от счастья. Я знаю, он не всегда это показывает, но под всем этим бахвальством он скрывает самую мягкую щенячью душу. Не говори ему, что я тебе такое сказала.       — Не скажу. Но Раффлс ведь и правда чуть-чуть похож на… на спаниеля, правда? — предательски хихикнул я с любовью.       — Это всё волосы, — вздохнула Гарри. — Постоянно говорю ему нормально подстричься, но он и ухом не ведёт. Да и слушал ли он когда-нибудь свою старшую сестру? Ну ладно, а теперь беги и делай своё дело, маленький Гарри Мэндерс! Беги и протяни Артуру свою счастливую кроличью лапку, или как он там тебя называет. Упрёкам не будет конца, если я задержу тебя дольше, чем положено! И хорошенько насладись игрой, Гарри!       С сердцем, полным до краёв, я покинул сестру Раффлса и поспешил увидеться с ним самим прежде, чем он подойдёт к складке. Может, он и не отметил отсутствия своих родителей, как не сделал этого и я, но, если меня с ним не будет, это он отметит точно. Если меня с ним не будет, Раффлс будет скучать.       В конце концов, это ведь я был его талисманом на удачу.