Что написано пером

Повисшая пауза затягивалась. Молчание становилось всё более невыносимым с каждой секундой, но продолжалось, продолжалось, продолжалось — до тех пор, пока Хэнк не выдержал и не спросил: — Ну, что там? Неужели что-то настолько страшное, что даже ты язык в жопу засунул, а, Рид? — Или там написана чистая правда? — невинно спросил Коннор. Блядский механический щенок явно взял у старого пердуна пару экспресс-уроков унылого заезженного юморка. Гэвин свирепо зыркнул на обоих по очереди, но ничего не ответил: он продолжал стоять посреди участка, сжимая в руке злосчастную бумажку, и взгляд его то и дело возвращался к написанным там строкам — строкам, которые Гэвин, при всём его похуистическом отношении к любому случавшемуся с ним дерьму, не находил в себе смелости прочитать вслух. «Я смотрю на тебя, когда ты не видишь, как смотрят на произведения искусства». Это не было похоже на завуалированное оскорбление. Или на тупую шуточку. Или на… да, блядь, ни на что это было не похоже! Это вообще что за херня? Как её понимать и как к ней относиться? Гэвин был той ещё занозой в заднице, он это про себя знал и открыто этим гордился — мир можно было поиметь, только сделавшись плохой сучкой, и он достаточно преуспел в этом начинании. Тем не менее, природная склочность характера, помноженная на любовь к чернухе и неспособности вовремя захлопнуть пасть, в своё время обеспечила ему массу недоброжелателей. Насолить Гэвину пытались по-разному: прямо и исподтишка, во всеуслышание и за спиной, как ссыкливые крысы… Но вот это — вот это было чем-то новеньким. Особая форма буллинга или повод наведаться к психотерапевту, а, Анонимное Чмо? Гэвин смял письмо в кулаке и хрипло выдавил наконец: — Ничего нового. Традиционное «ты мудак, и гореть тебе в Аду». Ежедневная рутина, сами понимаете, эти завистники. Коллеги не выглядели убеждёнными. На лице Тины, знавшей его, пожалуй, лучше всех остальных, читалось явное «Кому ты пиздишь». Коллинз недоумённо нахмурился. Хэнк разочарованно цокнул языком. — Поэтому вы так побледнели, а ваше сердцебиение участилось, детектив Рид? — с мягкой улыбкой уточнил Коннор. Въедливое пластиковое чмо, искусственный сучёныш, да чтоб тебя… Гэвин набычился, подобрался, готовый к очередному спору, но от публичных препирательств с Коннором спас его, как ни странно, Ричард — снова сжал его плечо, будто был заботливой мамочкой вспыльчивого пубертатного подростка, и спокойно произнёс: — Детектив Рид имеет полное право на тайну личных переписок. И добавил, не успел Гэвин возмущённо заявить, что никаких, блядь, переписок, тем более личных, он с этим загадочным уёбищем не вёл и никакого отношения к чьим-то проблемам с башкой и чувством вкуса не имел: — Кроме того, меня искренне беспокоит твоё повышенное внимание к сердцебиению детектива, RK800. Есть что-то, чего мы не знаем? Миллер подавился смешком. Коннор мигнул диодом и уставился на Ричарда со странным смешанным выражением недоверия и растерянности. Хэнк возмущённо привстал со своего места. Гэвин ухмыльнулся, пихнул напарника в плечо кулаком и доверительно сообщил ему: — Вот почему ты всё ещё не на свалке. Ричард вскинул идеально прорисованную ненастоящую бровь и сухо ответил: — Всем нам лучше вернуться к работе. — Да, папочка, — насмешливо отозвался Гэвин. И не заметил красного всполоха чужого диода только потому, что в это же мгновение отвернулся от Ричарда и отправил смятую бумажку в мусорное ведро. В самом деле, стоило заняться делами. Их ждали вызовы и отчёты — много всего. Об анонимном придурке, выдумавшем новый хитроумный способ вывести Гэвина Рида из себя, он мог подумать потом. После работы. На тренировке. Наедине с боксёрской грушей.

***

Следующий рабочий день Гэвина традиционно начался со стаканчика обжигающе-горячего кофе, ленивой перепалки с Хэнком и — кто бы, блядь, сомневался — очередного письма, на этот раз, видимо, для разнообразия, спрятанного в ящике стола. Гэвин его нашёл не сразу: он вообще-то полез в ящик за блокнотом (он мог быть охерительно старомодным, но ничто не помогало привести мысли в порядок и структурировать все свои предположения и догадки так, как это делала бумага), а когда вытащил его, под обложкой оказался уже знакомый белый конверт. Гэвин скривился. Потом, не отрывая взгляда от четыреждыблядского письма, меланхолично уточнил: — Ричи, а ты можешь взломать камеры участка? Где-то сбоку мигнуло жёлтым. — Прошу прощения? — переспросил RK900. Гэвин закатил глаза: да всё ты, сучёныш, расслышал с первого раза. Но всё же буркнул: — Ну, камеры. Хочу знать в лицо придурка, который не умеет вовремя останавливаться. — Это повторилось? — уточнил Ричард. Гэвин отрывисто кивнул. Напарник странно дёрнул плечом и ровно ответил: — Боюсь, протоколы безопасности Полицейского Департамента Детройта обладают слишком сложным уровнем шифрования для того, чтобы взломать их и не быть замеченным. Тем не менее, насколько мне известно, вы можете направить официальный запрос начальству, детектив, и получить доступ к записям с камер на вполне легальных основаниях. Правда, для этого потребуется весомый повод. Гэвин скривился. Он всё это знал и без Ричарда. Как знал и то, что скорее поцелует Хэнка в очко, чем расскажет Джеффу о том, на кой хер ему сдались записи с камер. И всё же этот пластмассовый хрен мог бы и посодействовать справедливости. Они вроде как были друзьями. Ну, небольшая уступка ради лучшего напарника на свете, а? Так нет же. Удивительно, каким невыносимо скучным говном RK900 становился, когда речь заходила о крошечном, прямо-таки милипиздрическом нарушении закона. Уж лучше бы ты был девиантом, благовоспитанное ведро. Впрочем… Гэвин покосился на Коннора, влюблённо взиравшего на что-то ему затирающего Хэнка, и покачал головой: нет уж, этот-то точно подтверждал бытующее среди некоторых противников андроидов мнение о том, что девиантность была по сути своей очень похожа на психическое расстройство. — Так и скажи, что тебе слабо, — без особого энтузиазма буркнул он. И — после секундного колебания — открыл конверт. В конце концов, Анонимный Дебил явно не собирался успокаиваться и вряд ли угомонился бы, даже если бы Гэвин продолжил отправлять его сраные письма в помойку. Так что… Предупреждён — значит вооружён. Эти аргументы звучали слабовато даже в его голове. Но Гэвин, в конце-то концов, всегда был тем ещё любопытным мудаком. Рассудительность — это не про него. Идиотские решения и неудачные выборы — его остановочка. Выпавшая из конверта бумажка была такой же, как предыдущая. Ровный аккуратный почерк с едва заметным наклоном вправо — тоже. А вот слова оказались другими. «Мне нравится твой шрам. Думаю, если бы я был художником, я сумел бы повторить его в точности на твоём портрете, так часто я смотрел на него». Гэвин коснулся кончиками пальцев пресловутого шрама на носу, поймал себя на этом преступлении, отдёрнул руку и прошипел себе под нос, раздосадованный, разъярённый и растерянный в одно и то же время: — Да чтоб тебя, эстет херов… Это не было смешно. Это было… Возможно, уместно для какого-нибудь сопливого фильма о любви (одного из тех, которые Гэвин смотрел в минуты особенно острого одиночества — неприглядный факт его биографии, о котором никогда не должна была узнать ни одна живая душа). Для такой ванильной дряни сойдёт, о’кей? А у нас здесь полицейский боевик с элементами комедии. — Что на этот раз? — тихо спросил Ричард, оторвавшийся от своего терминала. Гэвин зыркнул на него почти ненавидяще и прорычал: — Тебя, блядь, ебёт? Работай и не лезь ко мне. — Я всего лишь хотел… — Завали ебало. А потом он и вовсе вскочил на ноги, набросил на плечи куртку и выскочил из участка — курить, курить, курить. Уже в курилке, с сигаретой в руке и спасительным дымом в лёгких, Гэвин испытал лёгкий укол совести от того, что так ответил Ричарду. В конце концов, его ведро не было виновато в том, что какой-то нелепый клоун вздумал строчить Риду сопливые записочки, похожие на признания или издевательство, он даже не знал, на что больше. С другой стороны, а почему его должно было ебать хрупкое душевное равновесие RK900? В конце концов, он был машиной. Даже не девиантом. Он не умел обижаться. Всё, что доверчивые дебилы вроде Хэнка принимали за настоящие эмоции, было у андроидов симуляцией, фикцией, модулем социального взаимодействия. Вы же, сука, ненастоящие. Так что ничего. Ричард переживёт. За год совместной работы — если точнее, за первые месяцы — он от Гэвина и почище выражения слышал. Ну? Гэвин зачем-то вытащил из кармана джинсов телефон, открыл контакты, нажал на зелёную иконку рядом с подписью «пластиковый хуесос» и напечатал: «не дуйся, я просто мрачно охуел от жизни. ничего личного». И сам на себя разозлился за то, что оправдывается перед какой-то там консервной банкой. Ричард, впрочем, не был рядовым андроидом. Не таким, как Коннор. Было в нём что-то… Гэвин и сам толком не мог понять, что именно. Но Ричард — даже с его презрением к девиантам, хмурой каменной рожей и амплуа правильного мальчика — бесил в разы меньше любого другого пластмассового хуйла. Он даже иногда над шутками его смеялся! Короче, было совсем нехорошо срываться на нём из-за того, что какой-то сентиментальный гондон — или особо изощрённый шутник, Гэвин уже и не знал, что хуже — писал оды его шраму. Шраму, блядь! Гэвин снова дотронулся до носа, чертыхнулся, сделал последнюю затяжку и вышвырнул сигарету в пепельницу. Нужно было возвращаться. Работать. Постараться не слать Ричарда сегодня нахуй — обидится ещё, откажется потом улики анализировать или просто добавит пару неприятных вирусов на его терминал, один раз он так уже сделал, Гэвин пакость оценил, хоть и уже после получасовых воплей, разборок, попытки подраться, разбитой нижней губы и неохотного примирения… А ты, аноним, подумал он, отправляя бумажку в мусорное ведро, катись к хуям, будь так добр. Или хотя бы прикупи книжку «Как правильно подкатывать»: честное слово, ебучий шрам…