Глава 16
9 марта 2022 г., 02:18
На Небе втором, что по имени Ракиа, в замке сером со шпилями вострыми сидел ныне Баракиил-архангел на троне своём одиноко, о подлокотники опершись да руки в замок сцепив, глядел пред собою задумчиво в тишине да пустоте зала тронного; да в думы погружён он был глубоко, в воспоминания о прошлом собственном, размышлял над веками минувшими, хмуря брови надменные чёрные.
***
А история Баракиила восходит ко временам незапамятным, при Григори ещё это было, да после Битвы Великой: на свет появился он во времена стародавние, да уже опосля падения Люцифера с мятежниками, то бишь, битву ту знаменательную не застал самолично, но и до брани с нефилимами жуткими далече было покамест шибко, процветал на Небесах орден Григори под началом Азазеля лукавого да Семиазы строгого. В семье чинов появился Баракиил, у ангелицы волоокой да у мужа авторитетного, строгого, управителя тогдашнего на Небе втором, то бишь, Ракии. Не отличался мальчишка малый силой шибкой да стойкостью, канючил часто, капризничал, подрос когда — так задирать его во дворе сверстники начали, забавой было для них наблюдать, как заливается Баракиил слезами обиды жгучей, бежит ябедничать на обидчиков к матери. «Я чин!! Я чин!! — вопил юнец, разодетый в наряд опрятный, столь схожий с тем, что в век нынешний он при дворце своём носит. — Принц истинный!! — отирал он кулаками щёки стройные от слёз горьких, глядя злобно, как насмехаются над ним задиры, дети чиновничьи, за забор убегая ближний. — Как смеете вы, плебеи, так со мною молвить?! Я отцу расскажу, расскажу!!» Впрочем, тесно общались родители его с чинами многими, водили дружбу и вовсе, приёмы торжественные друг для друга устраивая да проводя вечера во беседах за столами с яствами; не принимали они всерьёз капризы детские, шутили друг с другом о том, да отправлял отец Баракиила во комнату его засим, посмеиваясь равнодушно, беспечно. Убегал тогда Баракиил во покои свои дворцовые, на кровать запрыгивал, колотя кулаками со злости подушки мягкие, зарывался засим в них ликом да и лежал так часы напролёт, роняя слёзы на перины белые да сгорая от злобы жгучей, от уязвлённости сердца ранимого. Да хоть и повезло ему в том откровенно, что лишь словесно издевались сверстники, без покушений с расправой телесной, опасающиеся, что тогда-то их точно накажут, — слова подчас разят больнее камней самых вострых, коль метко бросить их в сердце чувствующее; посему ни с кем особливо Баракиил не водил приятельства, друзей и вовсе не сумел найти, за книгами проводил всё время али рисовать пытался, но бросал часто, когда не удавалось что-то. Замкнутым рос парень, нервным, срывался сходу, коль скажут ему слово лишнее али взглянут косо, воспитание получил персональное, частное, от мудреца из подчинённых отцу. Да засим и вовсе от службы воинской сумел его отпросить отец, разумеющий, что вряд ли пойдёт на пользу испытанье таковое суровое юнцу тщедушному, погрязшему во недугах сердечных; впрочем, мать не считала так же, долго с мужем она бранилась, рассуждая, что тяготы жизненные закаляют сердце, что возмужает Баракиил на службе, окрепнет, наберётся и сил, и уверенности. Но слово за отцом осталось, посему миновала Баракиила стезя воинская. Да тем временем лишь пуще увлёкся юноша трактатами разными, в библиотеке дворцовой проводил всё время, листая свитки электронные, подле шкафа на полу сидящий; но не романы читал Баракиил, не сказанья да литературу художественную, — науками он увлёкся всерьёз, ученьями о словесных методах, об опытах оккультных всяческих, алхимических, коли угодно; да историю не забывал почитывать, об Асии изучал писания, о тверди наземной, то бишь, о падении Люцифера с мятежниками, что во тварей богопротивных обратились опосля падения, рогатыми став навеки; увлекало сие немыслимо ум пытливый, и с восхищением глядел Баракиил несчастный на картины во свитках сих: на портреты чудовищ рогатых любовался искренно, вдохновенно поводил пальцами тонкими по рогам извилистым, по клыкам во пастях оскаленных, очарованный силою лютой, отвагою супротив Бога вышедших, на которую он, Баракиил, не способен и вовсе, даже из дому страшащийся выйти. И терзало сие восхищение сердце Баракиила обиженное, жгло аки ядом до боли тягостной, покоя не дозволяло напрочь; по ночам даже, едва ли не каждою, снилось парню, что рогат он отныне, да что бежит он вперёд по наземной тверди, свободный от насмешек язвительных, от законов да правил всяческих, — и просыпался на утро Баракиил разбитым, но одномоментно и вдохновлённым странно, размышлял подолгу, сидя на краю кровати, глядел пред собою задумчиво. Да спустя время некое затеял он выходить из дому всё чаще да чаще; в библиотеку ходил во центральную, во здание обширное, вычурное, аки храм али дворец невеликий, стремящийся ввысь шпилями вострыми; охрану оставлял он снаружи, в зал великий проходил одиноко, сторонясь общения да не отвечая особливо даже тогда, когда кланялись ему иные, узнавая в нём принца юного, сына управителя земель местных. Уходил Баракиил к стеллажам со свитками, ни на кого не глядя, да искал всё на полках нечто, конкретное, впрочем, да редкое, не сходу для глаз заметное. Да в один из дней этаких стоял Баракиил юный пред полками близ стены самой, перебирая руками свитки, во порядке выставленные, когда заслышал вдруг глас спокойный: — Что ищет здесь принц столь усердно уже который день? Обернулся Баракиил вправо, замерев на месте, да и узрел растерянно, что остановился подле товарищ псоглавый некий, высокий, строгий, — да впрочем, известно было всякому, кто таков престранный: Инпу это был, Анубис, соглядатай из пантеона божеского, поставленного над Та-Кемет кураторами. Во тоге тёмной был Инпу, в обширной, обмотанной вкруг торса умело, остроухий, чертами грубый, да благородный единовременно с этим, свиток некий держал он во руках когтистых, изучая письмена внимательно; отвлёкся псоглавый от свитка, на Баракиила поглядел благосклонно, сверху вниз взглянув, ибо мал был ростом юнец покамест. — Я наблюдаю за вами давно, — добавил Инпу беззлобно. — Упорства вам не занимать, воистину. — А не надо за мной наблюдать, — съязвил Баракиил враждебно, отвернувшись к полкам. — Это моё дело, а не твоё, на своё смотри. Хмыкнул Анубис с интересом, понаблюдав ещё с минуту за парнем, а после и отошёл со свитком, статный станом да стройный, чинный; ко столику он прошёл, что был неподалёку средь прочих, на табурет сел, возложив на столешницу рукопись да во пальцах держа во когтистых, читать принялся спокойно, неспешно. Глянул мельком на него Баракиил сердитый, да отвернулся вновь, вздрогнув кудрями влас тёмных, к поискам воротился, хмуря брови надменные чёрные. Но спустя минут этак десять вздохнул юноша тихо, опустил руки, замер; поразмышлял малость о чём-то, глядя пред собою задумчиво, а после и развернулся уверенно, ко столику устремился к известному. Заслышал шаги быстрые Инпу ухом чутким, отвлёкся от чтения, воздел голову мирно; узрел он, что остановился подле него Баракиил напряжённый, хмурый, недоверчивый очами тёмными, глядит внимательно, с опаскою тайной, да требовательно одномоментно с этим. — Может... — подал голос Баракиил ровно, окинул взглядом быстрым библиотеку обширную, а то мало ли, вдруг смотрит кто; да и впрямь смотрели, впрочем, поглядывали с интересом явственным, ибо ведали, сколь необщителен принц капризный, удивительным было, что подошёл самолично к кому-то, неприступный спесивец. — Может знаешь ты... — нахмурился Баракиил, узрев внимание этакое, на Анубиса поглядел досадливо, достойно держащийся, прямо, аристократ да сын чина, — ...где трактаты лежат... о трансформации да трансмутации телесной. Хмыкнул Инпу с интересом, глядя на принца да держав во руках свиток разверзнутый, поглядел так с минуту, да уточнил засим, будто ведал уж всё наперёд: — Об оборотничестве? Взглянул Баракиил на него лишь с недоверием пущим, помялся малость, затем кивнул. — Здесь нет таковых трактатов, — ответил тогда Анубис, изучая его очами чёрными. — Это наука запретная. — Запреты, запреты... — усмехнулся Баракиил надменно, безрадостно, повращав глазами с досадою. — Повсюду запреты здесь, вдохнуть воздуху нельзя свободно, вдруг закон сим какой нарушишь. — Законы для порядку созданы, — склонил Инпу голову мирно, встряхнув ухом вострым. — А порядок ведёт ко благости. — Ясно, на кой чёрт у тебя я вопросил и вовсе... — да и развернулся Баракиил резко, разом, вздёрнув голову гордо, устремился из залу прочь, взметнув мантией тёмной да длинной; а Анубис оборотился вослед да ещё долго глядел, раздумывая, покамест не скрылся Баракиил за дверьми высокими. ...Но спустя дней несколько, ввечеру, когда вот-вот к закату Светило начало клониться, оповестила вдруг Баракиила мать, постучав во покои его; парнишка на кровати сидел, скрестив ноги, во тогу облачённый в домашнюю, с халатом схожую, читал свиток молчаливо да мрачно. — Я занят! — рявкнул он раздражённо на стук; но приоткрылась засим дверь мягко, да шагнула в комнату дева спокойно, глядя на сына очами светлыми, чинная, придерживающая руками подол. — Сынок, — молвила она гласом мелодичным, чистым. — К тебе гость почтенный. Удивлена я, что знакомы вы с ним. Да рада за тебя, разумеется. Прими, даже коли не ждал. Поднял голову Баракиил резко, вздрогнув кудрями тёмными, хотел было ответить нечто язвительно, колко, но да округлил глаза удивлённо тотчас, замер: ибо прошёл за ангелицей следом Инпу статный да сдержанный, в тоге тёмной да златом шитой, с накидкою поверх, на плече. Остановился Анубис недалеко от проёма дверного, кивнул деве почтительно; та склонила голову в ответ да и вышла из комнаты вон, прикрыв дверь осторожно да мягко. Во все глаза глядел Баракиил на гостя нежданного, приоткрыв уста, не разумел, удивлённый напрочь, отчего бы божеству, столь занятому, возжелалось визитом почтить его ныне; а Инпу шагнул вдруг до кровати неспешно, качнув полами тоги обширной, египетской, подошёл так, склонив голову да наблюдая ангела, остановился подле него засим, — да и протянула вдруг принцу рука когтистая, тёмная, свиток золочёный некий, загадочный своей неизвестностью, внезапный, единственный. Воззрился Баракиил на сей свиток растерянно, на лик собачий воздел взор медленно; ухмыльнулся Анубис сдержанно, молвил: — Это то, что найти ты стремился да что спросил у меня тогда. Лишь пуще округлил глаза Баракиил смятённый, отложил письмена во сторону, протянул длань несмело, за свиток взялся с конца иного. — Но нет места на Небесах для практики, — заметил Инпу спокойно, отдав свиток да опустив руку крепкую. — Отринут Небеса немедля, коль затеешь на себе испытывать. Опасно сие занятие. Посему... — помолчал он малость, наблюдая Баракиила взволнованного, — ...приходи ко мне во храм наземный. Там во тайне всё остаться сможет. — Мне... нельзя нисходить на твердь... — молвил Баракиил несмело, волнение сокрыть стремящийся под дыханием частым. — Со мною — можно, — кивнул Анубис уверенно. И уразумел всё Баракиил в тот час; сорвался с места он, ко шкафу кинувшись, переоделся во костюм обычный, в одёже сей нескладно путаясь, — да спустя время некое шёл с Анубисом по залу тронному, что в Та-Кемет был во дворце обширном, в Синополисе, что в верховье, в Дельте. Пустынно было во дворце том роскошном, полумрачно, хмуро, но с восхищением разглядывал Баракиил убранство, свиток важный ко груди прижимая крепко да покачивая крылами великими при шаге каждом, на псоглавого исподтишка поглядывал, не разумея, куда ведёт он ныне. — Вот комната для тебя отдельная, — указал Инпу рукою влево; там узрел Баракиил проём дверной, исписанный резьбой да символами письма египетского, невдалеке от трона был он, напротив, зиял свечением факелов. — Читай да упражняйся без страху, — обернулся Анубис к ангелу, когда остановились они подле трона златого внушительного. — А коль в чём трудность — меня вопрошай. — Благодарю, — кивнул ему Баракиил растерянно, недоверчивый всё ещё, робкий. Склонил голову Инпу почтительно, повёл рукою во сторону комнаты. И пошёл тогда юноша к проёму дверному указанному, заглянул поначалу с опаскою, засим прошёл во комнату, узрев, что покои то просторные некие, с ложем единственным да мебелью некоторой. Сел он неспешно на ложе твёрдое, задумчивый да взволнованный шибко, отверз свиток заветный тотчас; вдохнул Баракиил судорожно, узрев, что не обманул Анубис, ибо чертежи предстали взору некие, письмена, схемы, символы, формулы; а после опомнился внезапно ангел, нахмурился чуть, поднялся с ложа без шуму особливого, приблизился ко проёму дверному, из-за стены робко выглянул; да и узрел, как надел Анубис на главу свою немес царский, воздев руки, гордый видом да ушами вострыми дрогнувший, да и в одёже то уже был в иной, полунагой торсом статным, во злате весь да с обширной мантией; а после на трон опустился псоглавый устало да тяжко, возложил на подлокотники руки — да и остался сидеть так в тишине зала тронного, одинокий, молчаливый, раздумчивый, вздымающий плечи сильные дыханием глубоким, ровным. Поглядел с минуту на бога великого Баракиил притихший, впечатлённый величием сим, да после воротился к ложу, за чтение по-новой принялся. Да отныне этак с месяцев несколько приходил Баракиил с Анубисом во дворец его, поначалу читающий попросту, а после перешедший ко практике; и помогал ему Инпу наставлениями, учил спокойно, что верно да что не особливо, разъяснял словесами понятными, коль встречалось нечто сложное в текстах; и вопрошал Баракиил нередко: «Отчего ты помогаешь мне в этом? То супротив Вседержителю нашему, так отчего ты не стал наушничать?..» И отвечал тогда ему Анубис, восседающий на троне великом, возложив на подлокотники руки да взирающий пред собой спокойно: «Потому как гнётом сидит Вседержитель над нами. Несвободой он нашу волю душит. Мне понятно твоё алканье. Мы сами мыслим о вещах мятежных». «Вы?» «Пантеон наш великий. Осирис мне молвит нередко... как устал он от гнёта Господнего. Чую я, друг мой, что войною закончим мы вскорости. Волнение и в пантеонах иных. Громовержец возомнился, верховный из Греции. Вздорит с верхушкою нашей страшно. Да и другие с земель иных, ведаю, разговоры мятежные водят. Помяни, друг мой, моё слово. Сотрясётся от войн твердь земная воскорости». «Ты хочешь Господа свергнуть?.. — вопросил тогда Баракиил, во все глаза на Инпу таращась. — Как Денница некогда?..» Усмехнулся Анубис, качнув головою собачьей, ответил: «Я врачеватель тел да покровитель погребенья усопших. Коль почил кто во просторах Та-Кемет великой, о том я ведаю тотчас уверенно. Каждодневно, друг мой... Ежеминутные смерти окрест. Вздох последний, сорвавшийся с уст ледяных, отовсель я слышу, в единый хрип сие дыханье сливается. Весь мир — вздох единый предсмертный. Повторяющийся раз за разом, ни на миг не смолкая и вовсе. Одного лишь хочу я: оглохнуть. Дабы боле его не слышать». Мурашки ознобом пробежали тотчас по спине Баракиила притихшего, что наблюдал за Анубисом молвящим, подле проёма комнаты известной стоя, глядел молча, как смотрит пред собою Инпу, гордый профилем главы собачьей, а очи его, аки угли чёрные, тоскою исполнены страшной, тайной, в сердце чутком навеки запертой. Да ничего не сказал Баракиил задумчивый, удалился обратно во комнату. Да ночью дня того и свершилось, наконец, задуманное, оправдались усилия да тренировки усердные, в коих подбадривал Баракиила Анубис, когда хотел ангел порою всё бросить; и во свете лун полных, пред окном дворца, воздел голову да руки когтистые Баракиил, рогатый отныне, демонический ликом жутким, оборотень натуральный, истинный; расплылся он в улыбке ликующей, воззрившись на длани очами жёлтыми, на Инпу поглядел засим; тот на ложе сидел, наблюдая сие спокойно, да на взгляд тот кивнул одобрительно, ухмыльнулся тепло, прищурившись. И сорвал тогда Баракиил с себя одёжу просторную, рванулся ко квадрату окна разверзнутого, оттолкнулся от подоконника резко руками тощими — да и выпрыгнул прочь, в темноту ночную, загребая руками песок да несясь вперёд рывками стремительными. Засвистел ветер окрест, в лицо бьющий порывисто, загудел в ушах шумом яростным; вдыхал сипло Баракиил бегущий, таращась вперёд очами жёлтыми, во тьме горящими огнями яркими; летели песок да земля сухая во стороны под когтями рук да ног демонических, извивался хвост длинный змеёю вёрткою, вздымались востро лопатки под кожею серой, упругою, мышцы стройные собой перекатывали; да во груди сердце билось неистово, счастливое, услаждающееся бегом быстрым, разливалось там ликование страшное, радость шибкая, неподдельная, искренная. До полуночи самой мчал Баракиил по степям да пустыням, леса миновал, брега озёр да рек, да улыбался неустанно, во улыбке сей скалился, ибо впервые ощутил свободу истинную, неподвластность законам никоим, одиночество ветра дикого, над преградами да запретами вьющегося. Не ведал напрочь Баракиил обезумевший, опьянённый свободой желанною, в коих землях он проносился и вовсе, да остановился тогда лишь, когда на скале очутился некоей, что выдавалась над равниной востро, высоченная собой, нагая; затормозил Баракиил на краю выдающемся, поднялся на ноги, расправив плечи тощие, вдохнул поглубже запах сухой, изменчивый, пропитанный благоуханием трав терпких да песка, опалённого солнцем; да и захохотал громко оборотень, схватившись руками за голову, огладил себя по щекам стройным, роняя слёзы с подбородка острого; закрыл глаза он, запрокинув рогатую голову, опустил постепенно руки, вздымающий плечи стройные дыханием частым, сбивчивым; а засим вдруг шорохи заслышал некие, позади раздавшиеся. Обернулся Баракиил тотчас, оборотился неспешно, глаза открыв да воззрившись внимательно: а то сгрудилась за ним нечисть всяческая на расстоянии некоем, разномастная, жуткая, с интересом глядели бесы да черти страшные, кто на месте стоял, кто подошёл поближе, рассматривая незнакомца громкого да склоняя на бок рогатые головы. — Кто такие? — вопросил Баракиил, вскинув голову гордо, бесстрашный отчего-то отныне, решительный. — Дети леса, сыны степей да скал!.. — зашипели, заклокотали нечистые, толпясь да извивая шеи. — Мы не видели тебя здесь раньше!.. — подали глас иные, руки протягивая к незнакомцу когтистые да обращая хвостами длинными. — Назови, брат, своё имя! — Как зовут тебя, незнакомец, ответь!!.. — поднялся галдёж повсеместно. Лишь пуще приосанился Баракиил, опьянённый свободою, с головою, кружащейся люто, будто дурманом каким объятой; да и ответил оттого бездумно: — Бараки!.. — но и осёкся тотчас, уразумев, не смолвил до конца роковое имя, растерялся будто, отошёл на шаг. — Бараки! Бараки! Бараки!.. — подхватила да одобрила нечисть, подалась тотчас к товарищу новому, воздев руки в единстве общном; да и ухмыльнулся Баракиил торжествующе, дозволил рукам сим увлечь себя прочь куда-то, пошёл в гуще толпы беснующейся. Привели его рогатые вскорости во лесок ближайший, где вовсю уж костры пылали, неистово плясали пламенем меж частокола древесного; увлекла нечисть за собою Баракиила беспечного, хватая за руки да ликуя шумно, пустилась в пляс вкруг костров пылающих, воздевая коленки шерстистые да руками в запале размахивая; да взвился в танце и Баракиил с усладою, руки вскидывал, в гуще общей скачущий, в вереницах хороводов кружился, воспевающий ночь в единстве с природой вольною, воздающий почесть свободе сей пляскою, счастливый воистину, искренно.***
Очнулся Баракиил от раздумий, когда окликнул его глас знакомый, ровный: — Друг мой. Опомнился архангел, восседающий на троне внушительном, повернулся влево; Инпу узрел он немедля, что глядел на него серьёзно, из комнаты соседней вышедший, свитки некие во руках держал, разбирал, видать, да отлучился от сего ненадолго. — Взывает к тебе клиент наш, — сообщил псоглавый спокойно, в ответ глядя очами чёрными. — К себе зовёт, то бишь. Есть новости. Ухмыльнулся Баракиил задумчиво, рассматривая лик товарища, да ничего не ответил, кивнул лишь с благодарностью доброй, странною, будто с нежностью какой и вовсе, наблюдая, как удалился опосля Анубис обратно во комнату, прикрыв за собою дверь.***
Неужели зло так привлекательно?
© М. Ю. Лермонтов
В полдень дня следующего, передохнув после визита в Лабиринт треклятый, собрались вместе Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, да извинилась нагайна вскользь за задержку недавнюю: звонком её отвлекли телефонным, обсудить было срочно надобно. Да засим и выдвинулись архидемоны вчетвером до Италии солнечной, до Рима прямиком до великого, и стояли уж вскоре пред Пургаторием обширным, позади оставив мост протяжённый, уставленный гаргульями скалящимися. — Итак... — подал глас Рофокаль неуверенно, когда встали друзья рядком, воздев взоры на чертог великий, — ...Фсерьёс? — взглянул вампир на товарищей. — Да, — отрезала Нахема уверенно, гордая ликом, надменная. — Что-то я сомневаюсь... — произнёс Адрамелех опасливо. — А чем чёрт не шутит? — воздел брови Баэль, опираясь о трость да сунув руку свободную во карман пальто. — Сулят сделку выгодную! Чего страшиться нам? Смерти? Смешно! — Есть вещи, стократно худшие, — ответила Нахема ровно, скользя взором по дверям массивным. — Тебе ли не знать, Могильщик. Да ничего более не смолвила нагайна смелая, вперёд скользнула на хвосте змеином, воздела руку, взялась изящно за рукоять молотка дверного, что ликом гаргульи таращился, разверзнув обширно пасть клыкастую. Стукнула дева кольцом массивным во дверь три раза, отошла засим, прислушавшись чутко; да и разверзлись со скрипом да клокотом двери чертога жуткого, сами собою раскрылись тягостно, приглашая гостей безмолвно во нутро оказанное. Помедлили архидемоны, переглянувшись друг с другом взволнованно, да засим и впрямь прошли осторожно в холл просторный, тихий, полумрачный да античный убранством. Закрылись плавно да медленно двери за ними вослед, засов тяжкий воротился на место; остановились товарищи, рассматривая помещение жуткое, не разумели покамест, что и делать надобно, идти ль куда самолично али выйдет к гостям ныне кто-то хозяином чутким. А после и опустили вдруг головы одномоментно, разом, ибо заслышали голосок внезапный, тоненький, девичий: — Привет! А то вышла к архидемонам невесть откуда Эвелина приветливая, встала напротив да рядом, во платьице роскошном, аметистовом, с подъюбником белым да рюшчатым; заложила она ручки за спину, качнув локонами влас волнистых да пышных, ниспадающих на плечики узенькие да бантами под цвет одёжи убранными; пристукнула каблучками туфелек аккуратных да махоньких, с бантиками заместо пряжек, да поглядела на гостей дружелюбно, с улыбкою кроткой на личике изящном фарфоровом. — Экая новость! — воздел брови Баэль удивлённо, переглянувшись с товарищами, вопросил, нагнувшись малость да осклабившись девчушке в ответ: — Ты чьих будешь этакая? — Мне дядя Маммон разрешил вас встретить! — улыбнулась Эвелина Могильщику. — Фот как!.. — протянул Люцифуг с недоумением искренным. — Санятно!.. — А ты кто Маммону, родная? — нагнулась к девочке и Нахема чуткая, опершись руками о хвост свой, взволнованная тоном сдержанным, будто встревожившись всерьёз за чадо. — А я ему дочка! — возвестила Эвелина беспечно, отвернулась засим, вздрогнув кудрями, улыбнулась лукаво, по-доброму. — Пойдёмте! Мы обедаем ныне! Ждёт вас дядя Маммон во трапезной! Развернулась девчоночка опосля сих слов да и пошла до коридора бодро, покачивая подолом платьица, изящная аки принцесса истинная, благородная во движении всяком. Да и вновь переглянулись друг с другом товарищи, удивлённые таковым заявлением, поразмышляли во смятении этаком, да после и поспешили за девочкой, озираясь окрест опасливо. Да привела их Эвелина воскорости в зал протяжённый некий, не шибко широкий, с окнами арочными по руку левую, зарешеченными изнутри да светлыми; ковёр великий возлежал на полу каменном, камин плясал огоньками пламени во стене, что справа, полумрачно здесь было, сумрачно, мерцала люстра златая, ветвистая, под потолком огоньками свечей; да как и во иных помещениях, тяжким было убранство, массивным, украшательства наблюдались крупные, не отличалась изяществом мебель. А посередь да во длину стол наблюдался дубовый, коричневый, протяжённый шибко, уставленный разнообразием блюд от конца до края, и остановились архидемоны сходу, оробели, замерли, ибо узрели они Маммона великого, жуткого: за столом сим сидел барон, во главе да с конца иного, восседал на троне златом, массивном, обширный комплекцией, грубый ликом, во злате, с мантией на плечах могучих; да вкушал Маммон ныне блюдо мясное некое, нанизывая куски на вилку, вином запивал багряным, поднося к устам кубок литой. Улыбнулась Эвелина тотчас, подбежала ко столу, аки пушинка подлетела лёгенькая, уселась на стул свой мигом, что подле стола был со стороны боковой да правой, близ Маммона степенного, тёмный древом да высокий спинкою, как и прочие. — Дядя Маммон! Я привела, смотри! — поведала девчоночка радостно, указав на застывших ручкой; отвлёкся от трапезы архидемон жуткий, улыбнувшись Эвелине в ответ, воздел взор очей крупных, очерченных кругами тёмными, расплылся в улыбке лишь пуще, узрев гостей оробевших, молвил: — А-а!.. Рад вас видеть, господа. День добрый. Закивали архидемоны вразнобой поспешно, да лишь Нахема гордою держаться стремилась, спокойной, склонила голову она почтительно, не сводя с барона взгляду внимательного. — Отрадно, что подошли вы как раз к обеду, — продолжил Маммон, ухмыляясь устами пухлыми, и глас грубый его да тяжкий вселял в сердце робость лишь пуще. — Окажу сим я почесть, благодарность вам выражу. Ведь что определяет хозяина доброго? Угощение богатое, щедрое. Так садитесь же, господа. Не стесняйтесь. Переглянулись друг с другом друзья, взгляды потупили, да засим и повиновались несмело: прошли они ко столу протяжённому под взором Маммона жуткого, да и Эвелина с интересом глядела, чинно сидящая аки леди истинная; да будто по согласию какому общему, вослух не прозвучавшему, впрочем, уселись архидемоны за стол дубовый, заскрежетав по ковру ножками стульев массивных, — да с краю самого сели, притом, на места ближайшие, с конца сего первые. И вздрогнули товарищи тотчас, ибо заслышали укор снисходительный: — Ну не-ет, не настоль далече! Отчего же вы так неразборчивы? Подле меня садитесь. Прошу. Сжались едва ли заметно архидемоны бедные, поджали губы неловко, помедлили, — но да делать нечего: поднялись они с мест выбранных, прошли далее с опаскою сдержанной, прямиком подле Маммона сели, по руку правую; ближней к барону очутилась Нахема гордая, за нею Адрамелех присел робко, подле него — Баэль, цилиндр мятый свой сняв почтительно да во руках держа; последним Люцифуг разместился, растерянный очами круглыми, сцепил руки в замок на столешнице; да каждый вразнобой на Маммона поглядывал, отводя тотчас взгляд, напряжёнными сидели гости, не решались и слова молвить. — Надеюсь, я вас не стесняю, — улыбнулся Маммон довольно, поднёс степенно к устам кусок мяса на вилке златой, в рот клыкастый вложил неспешно, с усладою вкусил, смакуя, покамест глядели на сие архидемоны с опасением явственным, будто страшились, что точно так же их нанижут на вилку следом, коль чего не по нраву придётся. — Не стесняешь, великий, — ответил Баэль поспешно, помотав головою нагой да качнув власами спутанными. — Для нас честь подле тебя присутствовать!.. Усмехнулся Маммон, кивнув, одобрил этак, засим руку воздел, хлопнул вдруг по столешнице резко, грубо, так, что сотрясся стол протяжённый, звякнули приборы столовые, на нём возложенные, покачнулось вино во кубках, да и архидемоны разом вздрогнули, воззрились на длань массивную; а на зов сей фоморы из коридора подоспели вдруг, разномастные на вид, неприглядные, будто гады, из болот повылезшие; обступили гостей притихших, что главу повернуть опасались, от греха подальше, воззрились внимательно, чутко. — Что возложить вам во блюда ваши? — поинтересовался Маммон беспечно, попивая вино из кубка, покамест кушала Эвелина салатик некий, зелень лёгкую воздевая на вилочку. — Та мы... не голодны... — пробормотал Люцифуг рассеянно, поглядывая на барона кратко, покамест жалась к нему Горжетка пушистая, обращая очами-пуговицами. — Ну-у!.. — протянул Маммон снисходительно, поглядев на вампира робкого, покачал головою, осклабившись. — Мистер Рофокаль!.. Нам пища людская не для жизни надобна, о коем голоде речь? Разумеет человек в удовольствиях! Пища — вот одно из них! Не оскорбите отказом. Коль не знаете, что выбрать... так за вас я выберу. Взмахнул тотчас Маммон рукой повелительно, и вновь тогда кинулись фоморы преданные, без слов уразумели указ, всякой всячины во тарелки гостям сгрудили, вина в бокалы подлили, удалились опосля, кланяясь, пропали в черноте коридора. — Не стесняйтесь! Откушайте со мной за компанию, — подбодрил барон степенный с ухмылкою, наблюдая, как рассматривают архидемоны угощение своё престранное; а во тарелках их тем временем и внутренности были свалены некие, и глаза чьи-то, зрячие некогда, и десерты сладкие кремовые, и фрукты южные, и плоти куски недожаренные да совместно с кожей; иное да прочее наблюдалось средь диковинных кушаний, таковое, что меж собою и мешать не стоит, ежели не хочется опосля откинуться; и пробормотал Адрамелех тихонько, растерянно, во тарелку свою глядя с опаскою: — Так люд не ест... Откашлялась Нахема засим, отведя взор от блюда собственного, взглянула мельком на Маммона жуткого, что вкушал плоть кровавую мирно, раз за разом воздевая вилку; поглядела так на сие нагайна с минуту-иную, да после голос подала ровно, молвила: — Благодарим тебя за щедрость твою, великий... Но быть может, перейдём мы к делу? Отвлёкся Маммон от своего занятия, посмотрел на Нахему задумчиво да сверху вниз; засим расплылся в улыбке лукавой, облокотился о стол неспешно, подпёр щеку кулаком, наблюдая нагайну очами насмешливыми, ничего не ответил покамест; да не по себе тотчас царице соделалось, отвела она взор немедленно. — О, владычица земель египетских... — протянул Маммон с ухмылкой коварною, рассматривая деву прелестную, гордую прямой осанкою, покамест поглядывали на них остальные товарищи, ковыряясь в угощении вилками неохотно, вяло. — Процветал твой народ да здравствовал... Преклоняли пред тобой колена... А мы ведь с тобою похожи... — простёр засим Маммон руку грубую, провёл пальцами мягко по щеке нагайны, за подбородок взял по-хозяйски, неучтиво, болезненно, к себе повернув легко; но да мотнула головой Нахема, отворотилась с испугом сдержанным, не воздевая на барона взгляда. — Мы оба зеркала не любим... — ухмыльнулся Маммон спокойно, рассматривая лик нахмуренный. — Но есть в нас затем и различие. Я с усладой на тебя смотрю. Ты же, царица, взгляд отводишь от меня как прочие. Промолчала на это Нахема, лишь взор мрачный потупила. — Отчего решила, что дурна собою? — изогнул бровь архидемон жуткий, опираясь щекой обширной о кулак свой да не сводя взору с нагайны. — Чем не милы тебе клыки хищные? Очи кобры да хвост чешуйчатый? Красота во чертах звериных. Свобода в них да первозданная сила. Впрочем, к горю твоему я внимателен. Оттого и пригласил к себе. — Отвратил затем Маммон взор от Нахемы гордой, на остальных поглядел с ухмылкою. — Коль пришли вы ко мне ныне, знать, на сделку со мной вы согласные. — Молвил барон серьёзно. — Обещание своё я помню. Получит каждый из вас по заслуге. Дарую то, что желаете жутко. Известно мне, что самолично испробовали вы изловить троих архангелов важных. Зачем вам они, поведайте. — Дабы терзать с усладой... — ответил Баэль негромко, уткнувшись взглядом в тарелку собственную. — Слыша крик живой, а не молчание могилы хладной... — Дабы куражиться аки кошка с мышками... — молвила Нахема сдержанно. — Оказав всем, что сильны клыки, что по-прежнему умелы когти. — Дабы давить да измываться всласть... — сдвинул брови Адрамелех решительно. — Местью став для них за кровь излитую, за боль да муку народа нашего, стенающего под Светом Пречистым. — Дабы фсем окасать, што шутки плохи с чинами фышними... — кивнул Люцифуг вослед. — Пощёт фернуть себе да уфашение искренное. — Так и займёмся мы теми архангелами, — одобрил Маммон ответы, наблюдая за гостями внимательно. — Дабы узнал о силе нашей мир. — Они, кажись, этого вашего ищут отныне... — мотнул головой Могильщик, ковыряя во блюде вилкою. — Торговца душами. «Бараки» звать. — Ну так дадим им искомое, — осклабился Маммон уверенно, отстранился ко спинке трона неспешно, хлопнул вновь по столешнице дланью. — Оповещу я его о том. На наживку верную сама бросается рыба. Отпразднуем же, господа, наш союз. Приободрились заметно архидемоны, переглянувшись друг с другом, уразумели, что нет, видать, им опасности от барона жуткого, взялись за вилки мирно, разумея, что внесут им ныне кушанье новое некое, торжественное под стать моменту. Да и впрямь выбрели из коридора фоморы вереницей этакой, внесли на себе блюдо протяжённое, крупное, на плечах держали его да руками придерживали, сокрытое крышкой внушительной; под взорами за столом пирующих подошла сия процессия ближе, водрузили фоморы на столешницу блюдо обширное, прямиком пред гостями да пред хозяином с девчушкой малой; с интересом взглянули архидемоны на невидаль этакую, ибо и впрямь было крупным яство, с гроб натурально размерами; взмахнул Маммон рукой повелительно, ухмыляясь коварно, уверенно, восседающий вальяжно на троне, — да и воздели фоморы разом крышку блюда загадочного, отвратили куда-то во сторону. И обомлели Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, застыли разом, округлив глаза: заворочался на подносе обширном юноша некий, донага раздетый, по рукам да ногам был он связан, избитый, растрёпанный, вытаращился на рогатых очами дикими, замычал тотчас истошно, ибо рта раскрыть не мог, сшиты были уста его нитями, окровавлены страшно, болезные; зарыдал неизвестный, забился, задёргался, да и завидели тогда гости безмолвные, что на спине его нагой развороченной обрубки крыл истекают багрянцем. Усмехнулся Маммон, наблюдая потрясение гостей опешивших, к Эвелине обратился любезно под вопли пленника глухие, отчаянные: — Принсипесса! Не окажешь почесть? — Конечно, дядя Маммон! — ответила девчоночка с радостью; поднялась она на стул, шурша подолом платьица, встала ножками в аккуратных туфельках на сиденье твёрдом, нож столовый взяла в ручку изящную, подалась к угощению ближе; да и вонзила во бедро пленника нож тот, наточенный шибко, отпиливать принялась усердно кусок плоти без колебаний всяческих; завопил да захрипел несчастный, забился пуще, дрожа да рыдая отчаянно, да привязан был к подносу чрез торс, прикручен был плотно, намертво. Во все глаза таращились архидемоны на девчушку спокойную, на то, как терзает нож вострый плоть живую, дрожащую, истекающую кровью немедленной; перевели засим товарищи взоры на Маммона жуткого, а тот усмехнулся беспечно, попивая вино из кубка, да пояснил спокойно: — Они вкуснее, когда боятся. Отвратили архидемоны от барона взоры растерянные, на ангела поглядели вновь, что корчился от боли немыслимой, задыхался от муки страшной, извивался, обезумевший, взмокший, дрожащий во криках хриплых; а засим и переглянулись друг меж другом Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, ухмыльнулись торжествующе, странно, — да и воздели тарелки пустые, протянули согласно, ожидая угощения мирно под вопли лютые, заполонившие трапезную.
