Глава 17
9 марта 2022 г., 02:18
Всю ночь да весь день следующий отдыхал Макс измученный на диване, в одеяло закутавшись, но едва молвил ему Гавриил, сидящий подле хмуро, что могут они без него, без Макса, отправиться по делам покамест, — возразил парень тотчас, головой замотал, настоял уверенно:
— Нет, я с вами пойду! Пожалуйста!
— Ты же живой едва, — усмехнулся Гавриил скептически, поглядывая на него спокойно.
— Нет, я в норме! — возразил Макс уверенно, да протянул уже тише, растерянно, глядя пред собой да в мысли, на боку лежащий: — Мне... важно знать...
Хмыкнул Гавриил, изогнув бровь надменную, отвернулся, опираясь о колена, сигаретой затянулся задумчиво, поднеся к устам пухлым неспешно да выдыхая чрез нос дым сизый. Засим молвил:
— Ты смелый. Это похвально. Люд обычно жизни тихой ищет. Впрочем... глупо всех под одну гребёнку. Ты восходил на вершины гор ледяных?
— Э-э, нет... — скосил взгляд на архистратига Макс, не ожидавший такового вопроса.
— Коль возжелаешь взойти когда-то... — хмыкнул Гавриил, дымя сигаретою тонкой, — ...узришь, что путь там из трупов выложен.
— В... смысле?..
— В прямом. Сколь храбрецов не убоялось хлада древних снегов наземных, сколь устремилось их за жизнь человечью покорить вершины заснеженные... да сколь живыми опосля воротилось? Сотни сотен там падали замертво, не совладавшие с хладом смертельным. Так и лежат там поныне, никто их не трогает. Всякий путь до высот немыслимых изложен трупами во пути том погибших. Первопроходец лишь не идёт по трупам, но первым из них может пасть. Я так скажу: не бывает высот без жертв. В каком бы то ни было смысле. — Помолчал Гавриил малость под взглядом Максима растерянного, в одеяло кутающегося, поглядел на него затем, вопросил беспечно, сигарету во пальцах покручивая: — Ты бы как помереть хотел?
— Э... — выдал парень, растерявшись лишь пуще.
— Во кровати али в бою, как муж истинный?
— Да я... да я не знаю даже...
— Меня всегда поражала... старость, — отвернулся Гавриил опять, сигарету покуривая. — Неминуемый процесс увядания, самоубийство организма прописанное. Не пожелал бы никому такого, да и сам бы не вынес. Стать немощным, отупеть, ослабнуть... Жесток Вседержитель, воистину. Сократил человеку срок жизненный, а ведь некогда люд жил века напролёт и вовсе. А ещё ранее не рожал из себя. Н-да, знатно вы Господа вывели...
Выслушал сие Макс, глаза тараща, да ничего не ответил, задумавшись.
Ввечеру же Уриил с Рафаилом прибыли, осведомились чутко о состоянии парня, обступив его да глядя внимательно; а тот и впрямь уж поболе в себя пришёл, не захотел разлёживаться, — сидел он, в одеяло кутаясь, да во приставку самозабвенно рубился, покамест Гавриил близ него советы раздавал любезно, сигарету спокойно покуривая.
— Рад видеть, что пациент на поправку идёт столь уверенно, — оценил Рафаил, ухмыльнувшись сдержанно.
— Гавр, — окликнул Уриил товарища, подсев к нему мягко да обвив руками за локоть. — Про Шакала есть новости.
— Так. — Кивнул Гавриил одобрительно, наблюдая за сражением ярким на экране телевизора шумного.
— Его в Риме видели, — поведал архангел серьёзно, возложив голову на плечо друга крепкое. — Мыслю, там нам пошариться надобно.
— Тогда выдвигаемся, — решил архистратиг уверенно.
— Я с вами! — немедля встрепенулся Макс, взглянув на архангелов с тревогою шибкой да опустив геймпад, во руках стиснутый.
— Тебе бычка не хватило? — усмехнулся Уриил беззлобно, взглянув на него из-за плеча Гавриила хмурого.
— Опасны странствия наши, — молвил парню Рафаил, заложив руки за спину.
Перевёл Макс на него взгляд растерянный, на шрам чудовищный посмотрел невольно, рассёкший собою уста строгие, тонкие; кивнул парень, разумея услышанное, да сказал твёрдо одно лишь:
— Знаю.
Хмыкнул Гавриил, докурил, бросил на пол окурок, вдавив во твердь носком шлёпанца, молвил ровно, подымаясь с дивана:
— Коль помрёшь, так на нас не пеняй.
Поджал Макс губы, глядя на архистратига задумчиво, а засим отложил геймпад во сторону, из одеяла выбрался, вскочил с дивана поспешно да на кухню зачем-то бросился; а воротился под взорами товарищей с ножичком малым, столовым и вовсе, остановился близ Рафаила, сжав в кулаке рукояточку малую, сдвинул брови решительно.
— Хе-хе, эта фигулька тебе никак не поможет, — изогнул бровь Гавриил с насмешкою, воззрившись на ножичек, воздел взгляд на парня решительного. — Лишь сребро да железо чистое. А это — так!.. Что зубочистка и вовсе.
— Зубочистка тоже болезненна, если в глаз ей ткнуть, — посмотрел на него Макс в ответ.
— А он не промах! — оценил Уриил, усмехнувшись да с дивана встав.
— Погнали уже. — Покачал Гавриил головою, сунув руки в карманы спортивок да устремив взгляд в окна светлые слева, на небосвод вечерний, едва лишь тронутый багрянцем заката. — Не доводит до добра беспечность, — добавил он задумчиво, странно, наблюдая облака призрачные, клочками редкими по небу простёртые.
***
Я просто хочу овладеть тобой
И испытать судьбу.
Ведь я знаю, и я знаю, и я знаю, и я знаю,
Как всё будет развиваться дальше.
И я знаю, и я знаю, и я знаю, и я знаю,
Где ты будешь находиться от заката до рассвета.
(с) Maruv and Boosin — I want you
Едва добрался Баракиил демонический до Пургатория страшного, раскланявшись пред Маммоном почтительно, — оповестил барон его тотчас о задумке нынешней; во трапезной застал его оборотень, взглянув мельком на четверых архидемонов, что отобедали уж да отдыхали ныне, осмелевшие пуще, расслабленные, разговоры вели с Маммоном, посмеиваясь с ним вместе над шутками, коль звучала какая из уст его; Горжетка пышная по столу беззаботно вилась, меж тарелок да блюд опустевших, подъедала с подносов нечто да опускала нос вёрткий во кубки. Эвелина же ушла давно, увели её фоморы чуткие, почивать ей пора настала. — На тебя клюнут птички, — поведал Баракиилу Маммон, взглянув с насмешкою да о стол облокотившись вальяжно. — Подури их малость, побегай. Да опосля... приведи в Амфитеатр Флавиев. — В... Колизей? — нахмурился Баракиил растерянно, подле стола стоящий, с конца иного. — Именно, — кивнул Маммон благосклонно, прикрыв глаза. — Иди туда уже тотчас. Там Огма. Он объяснит задачу. Хмыкнул Баракиил недовольно, услыхав о пургаторе, но ничего не сказал, кивнул лишь, развернулся да и направился прочь. Да воскорости и достиг Баракиил Колизея великого, древнего, что в низине меж холмами тремя расположен, меж Палатинским, Эсквилинским да Целиевым, памятник архитектуры древней, чудо света воистину; кругом обширным высился амфитеатр в окрестностях Рима нынешнего, полуразрушенный, монументальный, пустой, но отнюдь не покинутый, — экскурсии проводятся в нём для люда издавна, дабы дивился люд да помнил о временах минувших, о нравах древних да о жизнях несметных, что в жертву куражу стороннему принесены были в состязаньях да пьесах. Но ныне пустовал Колизей великий, не наблюдалось в нём люда никоего, будто нарочно кто отвадил народ от экскурсий сим вечером; прошёл Баракиил неспешно на ярус нижний, остановился пред ареной самой, осмотревшись да сунув руки во карманы пальто. А арена великая нагою была тем временем, ибо ранее, в древности, досками плотными была она устлана, — ныне не было досок тех, в веках давно уже сгинувших, да посему стояла арена обширная, обнажив для взгляду нутро своё, коридоры извилистые, подземные, обнаруженные во раскопках в году этак две тысячи десятом и вовсе; мхом зелёным поросли давно подземелья эти, и идут коридоры во кругу всему да лабиринтом этаким, — зверей диких подымали из подземелий сих да на арену во времена стародавние, для иных затей неких пользовали. Окрест арены же ярусы арок возвышались кругом, с коих глядели римляне некогда бои да расправы жестокие аки забаву весёлую, жаждой зрелищ кровавых исполненные, страстей да яркости мук сторонних; шумным был во времена те амфитеатр великий, исполненный толпы сей страждущей, жадно зрящей на убийства да муки, что будто игрою беспечной царили на роковой арене, где под взорами несметными, пристальными, раздирали львы глотки бойцам, оглашая округу рыком да марая во крови пасти оскаленные. Но ныне пуст амфитеатр жестокий, не жаждут зрелищ с его ярусов толпы, не падают замертво смертники на доски пола, что кровью багряною залиты; тишь тяжёлая стоит в Колизее, лишь ветер воет во сводах арочных. Осмотрелся так Баракиил, окинул взглядом недобрым ярусы, поёжившись будто от хлада, — да и тотчас заприметил искомого: шёл Клод Огма по ярусу вто́рому, то останавливался, прикидывая нечто мысленно, то ко стене приближался пуще, чертил пальцами нечто на тверди её. Вздохнул тогда Баракиил, недовольный шибко, но да засим и направился прямиком к пургатору, особливо не поспешая, впрочем; миновав трибуны обширные, поравнялся с товарищем оборотень, остановился, наблюдая скептически, как символ некий Огма спокойно вычерчивает, поводя по стене пыльной пальцами стройными, во движеньях уверенными, маскирует засим словесно, дабы не было видно начертанного. — Это чё? — поинтересовался Баракиил неучтиво, без приветствий всяческих. — Печати, — ответил ему Огма хладно, не отвлекаясь да устремившись далее. — Нахрена? — последовал за ним оборотень. — Птиц силками ловят, — донеслось в ответ туманное, ровное. Хмыкнул Баракиил, призадумавшись, огляделся засим, покамест ставил Огма печать следующую, да невеликим были во размерах символы, этак со длань диаметром. — Так ты чё... — догадался затем архангел, поглядел на пургатора вновь, — ...Повсюду уже успел присобачить такие же? Огромно ведь здание. — Разумеющему нет в разумении сложности, — ответил Огма, продвигаясь далее. — А погоняешь по граду крылатых — время вдобавок мне выгадаешь. — К чему вообще сия спешка? — Потому как ищут уже тебя архангелы. Нельзя медлить. Уразумел Баракиил, хмыкнув, кивнул досадливо. — Иди, — велел ему пургатор твёрдо, печать вычерчивая. — Да подалее. Коль узришь, что близко к закату уж солнце клонится, тогда и веди сюда. — Без тебя разберусь, что делать! — съязвил Баракиил сердито, отвернулся, раздражённый шибко, но да и тотчас прочь быстро направился, взметнув полы пальто чёрного да нисходя меж трибунами донизу. Огма же ничего не ответил, ни взгляду не обратил, ни головы, ни внимания, никак не изменился в лике, расхаживающий по ярусу, вдоль, продолжил дело своё спокойно в одиночестве да в тишине вечерней. ...Сел Баракиил на краю крыши просторной, на одном из домов жилых во квартале некоем, от Колизея весьма далёком; скрестил он руки на груди рассерженно, уязвлённый неучтивостью хладной пургатора спесивого, гадкого; да так и сидел всё, оскорблённый, гордый, размышляя о персональных тягостях. Но засим вдруг и опомнился разом, то ли заслышал издали, то ли по-иному почувствовал как-то: поднялся Баракиил тотчас на ноги, в рост встав да выпрямившись, воздел рогатую голову; да и завидел, ухмыльнувшись ехидно, силуэты в вышине знакомые, три фигуры, что воздевали вразнобой крыла великие, всё ближе становясь да отчётливей. А то, известно, летели в небесах да на высоте немыслимой Гавриил, Рафаил, Уриил; Макс за спиной архистратига болтался, обвив его руками за плечи, жался тесно к нему, окрест поглядывая очами круглыми. — Гавр! — воздел брови Уриил, окликнув товарища, ибо издалека уж завидел искомого, указал рукою поспешно. — Вижу, — бросил Гавриил, нахмурившись. Сощурился Баракиил хитро, гордый станом худощавым, уверенный, поглядел так в небеса с минуту, задрав голову, а засим развернулся тут же да и прочь немедленно кинулся, загребая руками твердь крыши, понёсся зверем диким, взметая бегом полы плаща чёрного да извивая по ветру хвост змеиный, длинный. — Нельзя, чтоб ушёл! — воскликнул Уриил встревоженно, пистолеты из световых всполохов выхватив во полёте стремительном. — Остановить любой ценой! — приказал Гавриил уверенно, нож складной из кармана выхватив да в меч сверкучий обратив немедля. — Да не намертво! — Резвый, однако, — заметил Рафаил спокойно, воздев повыше винтовку чёрную да взглянув во глазок прицела. — Вперёд! Вперёд! — рявкнул Гавриил, лишь пуще устремившись до цели, ринулся быстро, загребая воздух крылами сильными; да устремились за ним и архангелы, всё ниже направляя полёт, дабы схватить беглеца на лету, сразив пулею меткой. Но да ловким был Баракиил демонический, ухмыляющийся на бегу победно, услаждающийся забавой искренно; отталкиваясь руками тощими, но сильными вопреки сей стройности, перемахивал он с крыши на крышу прыжками великими, взмывал в воздух во прыжках тех разом, хватался когтистыми пальцами за трубы, карнизы да выступы; уклонялся от пуль оборотень, во спину напрямик несущихся, чуткий слухом, внимательный, оборачивался на бегу неистовом, награждал преследователей словом колким, ехидным: — А-а, подстилки господни!.. Не поймать, не изловить вам свободного!.. Быстрее, быстрее, ничтожества!.. Вы слишком медленны!!.. Да во погоне сей отчаянной, быстрой, одолели они кварталов множество, и сколь ни силились нагнать архангелы демона, то подсекая, то со стороны бросаясь, — всё одно, не попадался Баракиил юркий, уходил исправно, увиливал; да замаячил воскорости невдалеке уж и Колизей великий, и лишь пуще тогда расплылся Баракиил в улыбке победной, лишь быстрее припустил по зданиям, на дорогу соскочив на проезжую. Там затерялся он во потоке автомобилей пёстрых, петляя меж машинами резво, да после и до амфитеатра добрался прыжками обширными, шмыгнул в арку под ярусом. — Чёрт! Он в бандуре этой ща заныкается!- ругнулся Гавриил рассерженный, прибавил скорости, взмахнув крылами мощными. — Быстрее! Не упустите из виду!!.. Но Баракиил и не мыслил прятаться; проскочив меж ходов да арок, к арене он немедленно кинулся, затормозил на краю пред лабиринтом коридоров подземных, обернулся на небеса, задрав голову. Узрел он тотчас, как с вышины той немыслимой, миновав ярус вышний, спикировали к нему камнем архангелы под вопли Макса тихие, сдавленные, — со всех сил держался парень бедный, едва ли живой со страху в сей гонке неистовой. — Гав-гав, Гав-риил, шавка божия... — прошипел Баракиил ехидно, с неприязнью жуткой, щуря очи жёлтые да к полу пригнувшись хищно. — В силках и сильная птица гибнет!.. — сказал так да и ринулся во коридоры подземные, спрыгнул вниз. Устремились к коридорам обнажённым и ангелы во главе с Гавриилом, бередя воздух взмахами крыл обширных, и воздел архистратиг меч пуще, вот-вот готовый беглеца настигнуть, — но да и осёкся вдруг, глаза дико вытаращив: ибо воспылали вдруг печати заклятые, по всему Колизею соделанные, возгорели огнём кровавым, да озарили свечением сим и нити протяжённые множественные, несметные во своём количестве; чрез арену да повсеместно были простёрты нити, от стен по воздуху, то бишь, аки силки да путы, паутиной натянутые; возгорели, проявившись разом, да и сковали собою крыла великие ангельские; аки мошки в паутину паучью угодили архангелы бедные во ловушку сию, доселе незримую, забились дико, лишь пуще путаясь, да не удержался тогда Макс напрочь, с воплем отчаянным со спины Гавриила сорвался, рухнул наземь средь коридоров извилистых; да и меч сверкучий подле него пал вослед, ибо выронил клинок сей архистратиг, во силках роковых бьющийся, дикий очами испуганными, — хватался он руками за нити, сорвать напрочь силясь, но увяз в них крепко да вместе с товарищами; точно так же боролись с ловушкою Рафаил да Уриил встревоженные, бранился архангел маленький, вопил нечто жалобно, взывал к Гавриилу о помощи в шелесте крыл трепещущих, опутанных нитями прочно. Да выбрался тем временем Баракиил из подземелья наружу, на арену запрыгнул рывком, остановился, обернулся ко пленникам, ухмыляясь победно да радостно. — Что за х*йня?! — рявкнул Гавриил отчаянно, извиваясь в силках, скосил взгляд на оборотня, не оставляя всё попыток вырваться. Ухмыльнулся тогда Баракиил, склонив голову, развёл руками, поклон изобразив шутливый, да и указал куда-то элегантно, легко, во сторону, не сводя с архистратига взгляда насмешливого. Да и затих вдруг Гавриил как-то разом, прекратил в путах биться; замер он, зависший над лабиринтами коридоров арены разверзнутой, затаил дыхание; ибо заслышал вдруг аплодисменты размеренные, гулкие, одинокие в тишине Колизея. Воздел взгляд Гавриил тотчас, резко, ибо указывал Баракиил куда-то назад себя да в высоты ярусов; да и обомлел архистратиг бедный, раскрыв рот да дыша часто, судорожно, вытаращился испуганно, дико; ибо в вышине да на срединном ярусе, на троне златом да массивном, сидел Маммон вальяжно, обширный комплекцией, жуткий, во тогу облачённый в белую да с мантией багряной, великой; ухмылялся барон довольно, в ладоши хлопая ритмично, медленно, да сверкал во лучах солнца закатного венец лавровый на голове его, сиял златом тяжким позади рогов. Да окромя архидемона страшного фоморов вдруг тьма объявилась невесть откуда; повылезли они на свет, заполонив собою ярусы напрочь, с восторгом на пленных воззрились, улюлюкая да воздевая руки; а подле барона обширного встали молча Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема, двое справа да двое слева, остановились, улыбаясь коварно да глядя на архангелов пленных. Заслышал Гавриил немедля, как заскулил Уриил тихонько, отчаянно, точно так же во испуге замерший позади где-то, над ареной да в путах, заплакал сдавленно, уставившись на Маммона страшного да взору дикого отвести не в силах; вдохнул Рафаил поглубже, узрев архидемона известного, остановил сопротивление всяческое, настороженно глядя, внимательно. Задышал Гавриил часто, хрипло, ибо паника истерикой медленной подымалась из глубин сердечных, накатывать волной затеяла, всё пуще подымаясь да выше; рванулся он вновь единожды, не сводя с Маммона взору испуганного, сотряс движением сим силки, зашуршав оперением крыл, схватился за путы горестно, опустил голову резко, бессильно, зажмурился, ибо слёзы на глаза навернулись; закончил Маммон тем временем аплодисменты гулкие, хлопнул дланью по подлокотнику плотному; да тотчас стихли фоморы чуткие, вразнобой поглядев на хозяина, кто пригнулся, кто присел пошибче, как один все замолкли послушно. Осклабился Маммон довольно, гадко, не взглянув на народ свой покорный, продекламировал неспешно в тишине Колизея, наблюдая Гавриила страдающего: — «Сей народ уж давно все заботы забыл... И Рим, что когда-то Всё раздавал: Легионы, и власть, и ликторов связки, Сдержан теперь да о двух лишь вещах беспокойно мечтает... — и воздел Маммон руку сильную, простёр вперёд, ухмыляясь победно, да во кулак сжал торжественно, обратив книзу палец большой неспешно. — Хлеба и зрелищ!» — закончил барон, осклабившись, да и захохотал громогласно, страшно, сотрясая сим хохотом плечи да бряцая нагрудным златом. — Нет!! Нет!! — заслышал Гавриил немедля вопли Уриила истошные, воздел голову, глаза открыв, со слезами, по щекам бегущими; спохватился Макс перепуганный, свернувшийся на мху коридора подземного во калачик скорбный, схватил меч сверкучий, что в ножик складной обратился тем временем, — во карман джинсов сунул парень его рукою дрожащей, да и вовремя, впрочем: нависли сверху фоморы жуткие, схватили Макса за плечи да локти, потащили наверх неучтиво. Усмехнулся Баракиил, наблюдая, как отбивается Гавриил отчаянно от рук фоморов гадких, сотрясая силки немыслимо, покамест тянут на себя рогатые путы эти прочные, дабы наземь архистратига вернуть, над лабиринтом бьющегося. Едва удалось это, всё же, да едва рухнул Гавриил на пол пыльный, в нитях путаясь да вскочить стремясь, приблизился к нему Баракиил, взирая сверху вниз надменно, нагнулся разом вдруг, резко, размахнувшись рукою тощей, — да и огрел кулаком по затылку безжалостно, с силой. Прекратил Гавриил сопротивление своё немедля, воззрившись пред собою растерянно, да и пал без чувств во ногах Баракиила жестокого, не устояв на коленах, — закатил архистратиг глаза, рухнул ликом в пыль, попытался подняться слабо, но да не смог, утратил сознание напрочь, в черноту провалился в кромешную.***
...Когда очнулся Гавриил, наконец, во сознание когда воротился, вдохнув тяжко да сдвинув брови от боли гадкой, объявшей голову, — тотчас заслышал он крики отчаянные, горестные: — Не-ет!!.. Не надо!!.. Помогите!!.. Хватит!!.. Раскрыл архистратиг глаза мигом, на полу некоем лежащий по-прежнему, да на ином уже, не на арене, подле стены какой-то, — воздел он голову резко, растрёпанный, встревоженный люто, да и узрел, что брошен ныне во камере полумрачной, хладной, неуютной да грязной окрест; тотчас ударило в нос смрадом мяса сырого, кровавого, невесть откуда и взявшимся; да увидал Гавриил бедный, что подле стены дальней, в полумраке тягостном, зажали Уриила рыдающего Люцифуг да Баэль жестокие, — без пальто был вампир, во рубашке да брюках оставшийся, забавлялся он всласть, посмеиваясь, лапал архангела маленького, оглаживая по стану лёгенькому, за лик хватал, умиляясь кротости; Могильщик рядом стоял, о стену рукой опираясь, глядел, склонив голову да упёршись кулаком во пояс. — Гавр!! Гавр!!.. — прорыдал Уриил перепуганный, отпихиваясь слабо руками дрожащими тоненькими, на товарища воззрился в ужасе, вжимаясь во стену каменную; повернул Баэль голову, качнув власами длинными спутанными, поглядел на архистратига спокойно, ухмыльнувшись с насмешкою. — Мелкий!!.. — бросил Гавриил хрипло, тараща глаза дикие, попытался вскочить немедля, оттолкнувшись от полу дланью да встрепенув крыла белые; но да и перехватила его вдруг рука грубая, сильная, за горло схватила крепко, рывком во стену вдавила, с силой. — Куда скачешь? Я не велел подыматься, — заслышал архистратиг, захрипев да закашлявшись; схватился он за длань массивную, сдавившую горло до боли, воздел взгляд испуганно, махая крылами вразнобой да корчась, — да и обмер лишь пуще, сжался в ужасе, ибо узрел пред собой Маммона огромного, жуткого ликом, с ухмылкой довольною. В ином наряде был архидемон ныне, без венца да без мантии, — фартук плотный коричневый повязан на нём был, измазанный во крови засохшей, потрёпанный, объявший чрево обширное да нисходящий до колен длиною поверх штанов под стать; таковые одёжи обыкновенно мясники надевают в лавках, дабы кровищей не замараться особливо, когда тушу разделывать надобно. Воздел ввысь Маммон Гавриила дрожащего да будто аки пушинку и вовсе, что не имеет весу никоего, безвольно по ветру вьющаяся, — прошуршали по стене крыла белые оперением мятым, болью жгучей обожгло тотчас спину под футболкой всклокоченной, когда взмыл архистратиг бедный по велению руки могучей, ногами суча над полом, далёким отныне шибко; скосил взгляд во сторону архангел невольно, ловя воздух ртом судорожно, узрел слева толпу фоморов: стерегли рогатые Рафаила пленного, по рукам прочно связанного да в гуще их стоящего, и глядел доктор сдержанный на товарища очами печальными, прямый осанкою, невзирая на насмешки нечисти, что толкала его поминутно небрежно да бормотала меж собою колкости. Нахема подле двери стояла, поодаль, скрестив руки на груди да наблюдая за действом с ухмылкою, Адрамелех средь фоморов в улыбке скалился, Рафаила под локоть придерживая. У стены же, позади Маммона, Клод Огма спокойно расхаживал, как и товарищ, во фартуке был он, да во перчатках под стать, инструменты жуткие разбирал да раскладывал на столах дубовых, вдоль стен покоящихся. Перевёл Гавриил взгляд затравленный на Маммона обратно, задыхаясь под рукою сильной, немыслимой во крепости страшной, — захват сей не разжать и вовек ни на малость самую, как ни бейся ты да сколь ни усердствуй; осклабился барон жуткий, наблюдая муку пленника очами жёлтыми, чернотою очерченными, молвил мирно, лик дрожащий разглядывая: — Сколь беспомощен ты, полководец... Мы ведь оба с тобою воины. Но у воина честь быть должна да доблесть. А есть ли честь у тех... кто под Господом спины гнёт?.. Ничего не ответил Гавриил бедный, перепуганный люто, вцеплялся он во длань архидемона пальцами слабыми, будто всерьёз помышляя вырваться, да всё таращился на лик грубый, страшный, дыша часто да всхлипывая; а засим заслышал вдруг, что открылась дверь входная со скрипом да скрежетом тягостным, скосил взгляд влево тотчас. А во камеру хладную прошёл неспешно Баракиил демонический, ухмыляясь коварно, насмешливо, на Гавриила поглядел он тут же, ни на ком ином не задержал взгляду более; но да и вытаращился архистратиг лишь пуще, задыхающийся под рукою маммоновой: узрел он девочку малую, во платьице аметистового цвету да с рюшами пышными, за руку оборотня она держалась, опрятная, тоненькая, глядела на архангелов боязно, прошедшая вослед за демоном, и стучали звонко каблучки её туфелек махоньких по полу тёмному, грязному, под шажком кротким каждым. — А-а, Эвелиночка! — осклабился Маммон приветливо, поглядев на девчушку; отпустил Баракиил её ручку, отойдя во сторону, и остановилась Эвелина подле Нахемы гордой, что прямиком возле входу была, в углу, прислонившись спиною к стене; протянула руку нагайна чутко, коснулась мирно плечика девочки, когда отошла та к ней ближе, поглядев на Маммона молча да очами светлыми, искренными. — Работаю я, как видишь, — улыбнулся ей барон с нежностью сдержанной, покамест таращился Гавриил на девчушку очами дикими, под рукою его корчась горестно да крылами шурша обширными, по стене да до полу простёртыми. — Ты изловил ангелочков тех? — вопросила Эвелина тихо, коснувшись ручкою хвоста Нахемы змеиного, бедра покатого под тряпицей на поясе. — Ты говорил, что пойдёшь охотиться! Это они? — Они, — кивнул Маммон утвердительно. — Чиноначальники из Сефирота божеского. Нахмурилась девчоночка тут же, поглядев на Гавриила страдающего, во глаза его тревожные, тёмные; а засим сказала твёрдо, к архистратигу обратившись серьёзно: — Как вам не стыдно?.. Отчего вы такие жестокие?.. Затих Гавриил растерянно, смирив хрипы да супротив отчаянный, сдвинул брови с недоумением искренным, дыша прерывисто под дланью мужеской. — Ваш Боженька истреблял народы, как ему захочется, — продолжила Эвелина тем временем. — По воле его вы, ангелочки, вырезали селения, города, земли целые... Вам наплевать на людей. Вам на всех наплевать. Для вас, наверное, жизнь человека ничего и не весит. Потому что вы живёте вечно и о смерти всё знаете. Никогда не понять вам смертных. Тех, кто страшится потерять жизнь и близких. Тех, кто скорбит над годом каждым прошедшим, над неделей, над днём. Для вас-то год, два, десяток, — лишь песчинка малая. Ведь для вас нет смерти. Вот от того вы и жизнь не цените. Ни свою... ни стороннюю. Для вас и правда... ничего святого. — Сказала так девчушка печальная да и отвела взгляд засим, к Нахеме прижавшись плечиком да стиснув в пальчиках край пальто её чёрного. Но не успел Гавриил растерянный поразмыслить над сими словами тщательней: усмехнулся Маммон, взглянув на него снисходительно, да засим и взялся пальцами грубыми за ткань футболки чёрной, с рисунком в виде черепа белого, сорвал разом да без усилия всякого; забился архистратиг немедля, заскулив сдавленно да воззрившись на барона в ужасе, покамест и спортивки гладкие архидемон стягивал с бёдер пленника дрожащих да плотных, с трусами разом. Раздев несчастного донага и вовсе, бросил Маммон его с силою прямиком во средину камеры, и рухнул Гавриил скорбно на пол грязный, зажмурившись, сжался скорбно, прижимая к себе крыла белые, от удара столь крепкого скорчился, дыша часто чрез уста приоткрытые, да в голове помутилось вдобавок, ибо затылком приложился он об пол, о кирпич шершавый; подошёл к пленнику Огма тем временем, невозмутимый равнодушным ликом, воздел руки ему над головою умело, уверенно, цепью крупной перемотал да сковал; да и воздел засим Гавриила на цепи той длинной, чрез крюк, под потолком изогнутый, рывками на себя тягая звенья прочные под звон громкий, размеренный. Взмыл ввысь Гавриил бедный, в себя приходя всё пуще, простёр крыла великие до полу скорбно, что легли во грязи той печально оперением белым, покамест терзали позади Люцифуг да Баэль Уриила рыдающего, стянув одёжу с него да во стену вжимая тесно. Поднял голову Гавриил с трудом, за руки на цепи подвешенный в полумраке хладном, раскрыл глаза измученно, исподлобья взглянув, из-под чёлки; да узрел он мутно, горестный ликом, сжавшийся, что отошёл Маммон грузно ко столам дубовым, великий, страшный, во мясницком фартуке, инструмент выбирает ныне, опустив рогатую голову. — Н-не надо... — прошептал Гавриил охрипший, узрев, что взял Маммон в руки пару клещей чёрных, жутких, кривых каких-то да массивных люто. — Н-не на-адо!!.. — проскулил архистратиг отчаянно, сквозь прищур жалобный глядя на барона жестокого, что развернулся да подходит неспешно, наблюдая испуг сей с усладою; замотал Гавриил головою, качаясь на цепи прочной, руки напряг с усилием, вырвать стремясь из оков, металлом бряцающих, да зашуршали по полу грязному крыла скорбные оперением пышным, подметая песок да пыль. Обошёл Маммон тем временем архистратига бедного, всё порывающегося из оков безуспешно, позади него встал, вплотную, объял рукою обширной стан нагой да полный, взглянув во лицо архангела из-за руки его, сбоку; прекратил Гавриил вырываться, скосил взгляд на лик жуткий, воззрился с ужасом во глазах испуганных, дрожа мелко да дыша часто, судорожно, ощутил, как огладила рука тяжёлая по талии да бедру подрагивающему. — «У сильного всегда бессильный виноват, — продекламировал Маммон с ухмылкою, одаряя щеку архангела дыханием жарким да в очи его жадно вглядываясь. — Тому в Истории мы тьму примеров слышим». Да, архистратиже? Что там далее, ведаешь? Но не ответил Гавриил, зажмурившись, всхлипы горестные издал лишь, тихие, да слёзы горькие по щекам его покатились редко, на грудь дрожащую капая. — «Ягнёнка видит он, на до́бычу стремится... — продолжил Маммон беззаботно, оглаживая архистратига нагого да носом горбатым зарываясь во власы его белоснежные, на ухо ему вещал, дрожь гласом грубым вызывая пуще. — Но, делу дать хотя законный вид и толк... Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом Здесь чистое питьё мутить моё С песком и илом? За дерзость такову... Я голову с тебя сорву». — Засмеялся архидемон бархатно, вдыхая жадно аромат желанный, покамест заливался слезами горестными Гавриил во его объятии, рыдая тихо да сдавленно. — Ну и так далее, — усмехнулся Маммон жестокий, поглядывая на пленника скорбного с насмешкою в очах пронзительных. — Ты и сам ведать должен. Сколь волков я таких повидал!.. Во шкурах овец они прятались... под белоснежной да чистой шерстью... ну аль под крылами, коли угодно... под такими же, как твои... — прижал барон к себе архистратига лишь пуще, оглаживая по бедру да талии, да во руке левой поигрывал парой клещей чудовищных, позвякивая ими с усладою. — Но порою случается... что встречается им на пути волк иной... И под Святостью он не прячется... Вот тогда у них, при виде этакого, и срастается плотно шкура овчинная с шерстью волчьей... да блеянье срывается с уст... Поблеяй, поворкуй мне, птичка... Да назови сперва... мою строку любимую... — склонил голову Маммон на бок, любуясь пленником заплаканным, скорбным, да засим прижался плотно устами пухлыми ко щеке Гавриила дрожащего, прошептал горячо чрез оскал звериный: — «Ты виноват уж тем... что хочется мне кушать...» — а засим, не отстраняясь, взял в руку каждую клещи чудовищные, разверзнутые во готовности страшной, воздел над грудью Гавриила нагого, что отстраниться устремился в ужасе, — да и сдавил клещами сими соски архистратига бедного, крутанул безжалостно, мощно, до крови; и огласилась камера пыточная криком истошным, безумным, диким, ибо боль немыслимая, невыносимая, жгучая, оглушила собой Гавриила, изогнувшегося на цепи да в объятиях Маммона жестокого, наблюдающего сию муку с усладой. Отвернулся Рафаил, глаза закрыв скорбно, не в силах далее глядеть на пытку; расплылся Адрамелех в улыбке жадной, радостно, во все глаза наблюдая зрелище; обернулся Баэль с интересом, взглянув со спины на Маммона великого, что терзал Гавриила орущего, на цепи да над полом мечущегося; оживились фоморы пуще, ухмыльнулась Нахема гордая, да всё придерживала за плечико чутко Эвелину махонькую, что держалась за край пальто нагайны, наблюдая пытку зверскую очами детскими, светлыми, и не было в очах тех никоего страха да ужаса, но да и радости с усладою не было, — спокойно глядела девчушка, задумчиво, будто растерянно да с печалью тайною. Да и Баракиил смотрел со всеми на зрелище, близ Нахемы да подле стены; сунув руки во карманы пальто, ухмылялся он в торжестве победном, наблюдая муку врага заклятого, ненавистного сердцу люто, ни на миг не отвратил взгляда прочь, с усладой слушая крики дикие. ...А про Макса не позабыли тем временем, лишь «на потом» оставили: во камере он во иной очнулся, в подземелье всё том же, будто разбуженный криками истошными, что донеслись до него эхом глухим в тот миг. Раскрыл парень глаза в полумраке тюремном, узрел комнатку пред собой невеликую, пошевелился, вдохнув глубоко да поморщившись, сел с трудом на кушетке скудной, на коей и лежал доселе; да хотел было кепку на голове оправить, что сбилась набекрень шибко, но не смог, ибо повязаны были руки его за спиною, прикованы ко стене на цепь краткую. Выдохнув испуганно, судорожно, дёрнул Макс плечом, освободиться попытавшись слабо, да после сильнее рванул, уверенней, но да напрасно, впрочем; замер он, дыша тяжко, осмотрелся засим внимательней, обращая головой во стороны. — Так!.. — прошептал парень гласом дрожащим, испуганным. — Спокойно!.. Без паники!.. Господи... — опустил он голову, ведь не шибко помогли утешения собственные, ибо иного всяк обмануть возможно, лишь не себя самого. — Кто-нибудь... — пробормотал пленник бедный, зажмурившись, сжался скорбно, задыхаясь от страху. — Кто... нибудь... И сидел Максим так невесть сколь и времени, вне себя да едва ли во здравии, — а очнулся от мыслей тягостных тогда лишь, когда заскрежетал засов на двери входной. Вскинул голову парень тотчас, вдохнув шумно да всколыхнув цепь звякнувшую, да и узрел, как, дверь тяжкую отверзнув неспешно, прошёл во камеру Огма спокойный, бесстрастный ликом да сигарету покуривающий. — Кто вы?.. — немедля вопросил пленник, таращась на незнакомца строгого. — Что... происходит?!.. Но не ответил пургатор, ко столам подошёл лишь, что были и тут подле стены одной; отверзнув ящик из-под столешницы, инструменты пыточные доставать Огма принялся, на стол прочный в ряд складывая; и узрел сие Макс, обомлел, задрожал лишь пуще, да слёзы тотчас на глаза навернулись. — Вы ч-чего?.. — вопросил он невнятно, глазам своим не веруя да помышляя порой, что ошибка тут явственно, что не разумеет он, Макс, чего-то. — Замолчи уже, — бросил Огма ровно, не обернувшись да приборы раскладывая. — Что вам нужно?!.. — всё таращился на него парень дико, отстранился, ко стене попятившись, сжался там одиноко, отчаянно. — Это шутка?!.. Что вы хотите делать?!.. Вздохнул пургатор устало, с досадою, дымя сигаретою тонкой, да произнёс ровно, негромко, задумчиво: — Как же вы меня все задрали... Взял он клещи очередные со стола да из череды инструментов пыточных, вздёрнув пуще рукава закатанные рубашки белой за плотностью фартука, развернулся, шагнул к Максу стремительно, воздев руку вперёд свободную; схватил он парня испуганного за подбородок пальцами крепкими, вскинул голову ему, завопившему пуще прежнего, разжал челюсть, надавив в захвате том, да и запустил резко клещи страшные прямиком парню в рот, зуб дальний один ими стиснув; и закричал Макс бедный дико, сдавленно, зарыдал, противясь отчаянно, ибо боль обожгла тотчас вострая под клещами, зуб из десны выдирающими; пала кепка красная с головы парня на пол, откатилась к ногам пургатора, замерла одиноко во мраке да и осталась лежать подле туфли мужеской, под брызгами крови багряной, что падали сверху на ткань её да пропадали во красноте незримыми. ...Утративший сознание в миг некий от боли немыслимой опосля пыток зверских да долгих, очнулся Гавриил измученный прикованным ко стене той, где прежде терзали архидемоны Уриила слабого, беззащитного под таковым напором; не наблюдалось в камере ныне архангела маленького, увели его давно куда-то, да и Рафаила здесь боле не было, как не было и толпы мучителей; лишь Маммон ко столу отошёл, возвращая инструменты по ящикам, снял неспешно перчатки плотные, аки фартук мясницкий залитые кровью архистратига багряною; да Баракиил вдобавок подле стены всё стоял в одиночестве, глядя с ухмылкою гадкой на пленника. Во крови весь был ныне Гавриил обессиливший, в гематомах лиловых, в порезах глубоких да шибких; воздел он голову слабо, болезненный на вид, едва ли живой и вовсе, вдыхающий тягостно воздух плотный, железом смердящий, чрез с уста приоткрытые, разбитые да во крови испачканные; дрожали руки его истерзанные, над головой воздетые, под оковами плотными чёрными, да когда б не кандалы сии, не устоял бы архангел нынче на ногах ослабших, что друг к дружке прильнули коленками, ощущая под пальцами хлад пола каменного, багрянцем крови повсеместно залитого; лежали вдоль стены простёртыми крыла обширные, поникли скорбно оперением белым во грязи да мраке, измятые да облапанные прежде руками грубыми, что за перья тягали безжалостно, обращаясь на своё усмотрение. Поглядел Баракиил с минуту ещё на Гавриила измученного, услаждаясь его видом болезненным, а засим оттолкнулся спиной от стены, пошёл неспешно ко пленнику, держа руки во карманах пальто да покачивая хвостом вертлявым. — Великий архистратиг!.. — заслышал Гавриил усмешку, воздел голову медленно, слабо, поднял взгляд очей мутных, поглядел изнурённо на оборотня, что остановился напротив, близко, свысока наблюдая архангела, ростом не шибко вышний, на малость некую. — Один из Сефирота божьего... — продолжил Баракиил с гонором сдержанным, покачивая головою рогатой. — Да полководец вторый. Как достичь ты смог высот таковых, подстилка?.. Что и нужно, дабы высот достичь?.. Не ответил Гавриил поначалу, глядя во глазищи жёлтые, исполненные ядом презрения, да после и прохрипел невнятно гласом бесцветным, севшим: — Идти... Очевидно... Ведь горы... не ходят... сами... И к нам... никогда... не пойдут... Хмыкнул Баракиил надменно, разглядывая лик окровавленный, да сжалось сердце во груди уязвлённо опосля слов этаких, невесть по какой и причине. — Ты лишь подножная грязь... — прошипел оборотень чрез зубы стиснутые, нагнувшись к архистратигу пуще, язвительный, едкий, ядовитый будто змея хищная, стан извившая во готовности кинуться. — Чернь, взомнившая себя право имеющей... — схватил Баракиил архангела за подбородок цепко, запрокинул ему голову выше, буравя очи тёмные взором жгучим да яростным, — ...Сын горшочника безродный, ничтожество!.. Запомни отныне: ты — пыль! Лишь обиженный на мир мальчишка! — оттолкнул демон брезгливо главу Гавриила прочь, разжав захват пальцев когтистых да отойдя на шаг, сморщил нос, наблюдая, как уронил архистратиг голову на грудь устало, прикрыв глаза на миг да поглядев пред собой взором мутным. — Я всё-о о вас ведаю! — взвил оборотень язык змеиный, ухмыляясь презрительно да изогнув спину хищно. — Надменные черви!.. Да будто никто не знает, что приходует Господь вас, каждого! Такова цена высоты, а, Гав-риил? Гав-гав, шавка божия! Скулёж — вот язык твой истинный!.. «Гав-риил... Гав-риил... Гав-риил...» Да и прояснился вдруг взор очей Гавриила измученного, едва заслышал архистратиг манеру знакомую, имя собственное, престранно смолвленное, — не единожды за жизнь свою слышал архангел особливость этакую, уста конкретные ему так молвили, на Небесах это было точно; моргнул Гавриил пару раз, всё пуще в себя приходя, всё отчётливей разумел, сбираясь с мыслями, покамест шипел Баракиил нечто и далее, не замечая ошибки соделанной; воздел голову архистратиг медленно, взгляд возвёл на демона едкого, и осёкся немедля тот, ощутив неладное нечто, замолчал, на архангела глядя. — Ты!.. — выдохнул Гавриил поражённо, уверенно, взором жутким в Баракиила вперившись; да и сгинул прочь тотчас лик демонический серый, угасла желтизна очей, рога разом истлели напрочь; и предстал отныне Баракиил опешивший для Гавриила собою истинным, — бледным, болезненным, с кудрями влас тёмных, ниспадающих на скулы точёные; уразумел архангел, что видит ныне архистратиг чрез морок, схватился за лик свой в испуге, обернулся на Маммона резко, будто убоявшись тотчас, что и для прочих он не демон более; да после, повернувшись ко пленнику, подскочил к нему резко, дикий взором очей испуганных, размахнулся да и врезал с силою, так, дабы тотчас пала на грудь голова Гавриила пленного, вновь в черноту кромешную канувшего без сознания всяческого. Хмыкнул Маммон тем временем с интересом сдержанным, наблюдавший разговор молчаливо да опирающийся рукой о стол, поглядел на Баракиила встревоженного, что встал напротив Гавриила бесчувственного, дыша тяжело да часто, — одёрнул оборотень пальто небрежно плечами тощими, обернулся к барону вновь, поглядев растерянно. — Говорливый больно, — оправдать он попытался содеянное. — Пусть знает место!.. Усмехнулся Маммон, ничего на сие не ответил, сказал лишь, устремившись ко двери неспешно: — Пошли, Торговец. Обмоем победу малую. — Х-хорошо, я... — обернулся Баракиил на Гавриила пленного, дыша тяжко, взволнованно. — Дозволь прежде мне отыграться всласть, — попросил он ровно, вновь поглядев на барона великого, остановившегося подле двери входной. — В одиночестве. Я приду к вам позже. — Ну, заслужил, — одобрил Маммон, разрешил, снисходительный ликом, за ручку дверную взялся. — Да смотри, не калечь особливо, да не до смерти. Откинется — на место его пойдёшь. Оробел малость Баракиил опосля слов этаких, но кивнул засим согласно, уверенно. Когда захлопнулась плотно да тяжко дверь входная массивная, заскрежетав да замками щёлкнув, прошёл Баракиил ко столам разбито, опёрся дланями о столешницу плотную, опустил голову устало, со вздохом, пред собою воззрился отчаянно. — Узнал... Узнал!.. — прошипел он злобно, качая головой да вздрагивая кудрями влас тёмных, ниспавших на лик. Да что и делать-то с этим ныне? Растреплет ведь шавка божия!.. А коль пред Маммоном выдаст?.. Пред иными?.. Язык ему выдрать?.. Но да наказал ведь пургатор жестокий не калечить пленника... Что же делать-то? Что же делать?!.. В думы тяжкие погрузившись прочно да во столешницу взглядом вперившись, заслышал Баракиил воскорости шорох тихий, обернулся тут же; узрел он, что пришёл Гавриил во сознание, пошевелился малость, запрокинул ко стене голову тяжко, глаза раскрыв да в потолок устремив взор мутный. Отстранился тогда Баракиил от стола дубового, злобный, едкий, без улыбки всяческой, подошёл ко пленнику быстро, стремительно, схватил за лик пальцами тонкими грубо, подавшись ближе змеёю хищной. — Ты не выйдешь отсюда более... — прошипел архангел, прожигая очи тёмные взором презрительным, покамест глядел Гавриил в ответ изнурённо, злобно. — И я всё для того соделаю!!.. — Мяснику скажу... — процедил архистратиг враждебно. — Он по стенке тебя размажет!.. Хотя нет: точно так же под потолком подвесит!.. Вот тогда посмеёмся вместе!.. — Не смей!!.. — выплюнул Баракиил желчно, жгуче, встряхнув лик ненавистный грубо. — Иначе... о, обещаю тебе, коль язык ты за зубами не сдержишь, с дружком твоим, с Уриилом, такое сотворю я отныне!.. — Не трожь Мелкого, падаль!!.. — прорычал Гавриил хрипло, яростно, всё порываясь из захвата пальцев цепких да таращась на предателя дико. — А-а, то-то!! — осклабился Баракиил довольно, узрев, что помыслил верно. — Запомни же это, шавка!.. О, как же я тебя ненавижу!! — да и вскинул руку с ножом вострым, что, оказывается, со стола взял прежде, да и всадил архистратигу под животом да сбоку безжалостно, глубоко, до крови немедленной; захрипел Гавриил, зажмурившись, изогнулся во крике злобном, покамест всаживал лезвие Баракиил раз за разом, смеясь ядовито, презрительно, в лик ненавистный вцепившись пальцами да взглядом жадным в сию муку вперившись. — Да, поскули, Гав-риил, поскули!! — шипел он гадюкою, льнущий ближе к архистратигу мечущемуся. — Это я наплодил нефилимов!!.. Это я Азазеля подставил!!.. Это я сбытом крыл промышляю да продаю наших жаждущим!!.. Это я!! Это я!!.. — запрокинул он голову, лишь глубже нож вострый в рану всаживая, в упоении слушал хрипы Гавриила корчащегося, обезумевший будто, торжествующий в безумии странном. — Это я... во всём... виноват!!.. ...Да тем временем за столом протяжённым во трапезной пиршество очередное торжеством обширным разверзлось: воздевали архидемоны кубки, по руку правую от Маммона сидели, одаряя словесами хвалебными, — барон во главе стола был, на троне златом восседал вальяжно, вино попивая неспешно; иные стулья пустовали покамест, окромя одного, — Рафаил сидел от Маммона слева, глядел во тарелку молча, сдержанный ликом строгим да печальный очами светлыми, да руки его за спинкою стула массивного кандалами были прочно окованы. — За полководца великого! За господина всесильного! Честь да хвала тебе, царь Рима славного! — восклицали Люцифуг, Баэль да Адрамелех в упоении, соприкасаясь друг с другом кубками, на Маммона подобострастно поглядывали, что кивал одобрительно, медленно, глаза прикрывая с ухмылкою, да воздевал на вилке златой куски плоти кровавые: на блюде обширном лежали пред ним длани чьи-то отрубленные да язык заливной вдобавок, с корнем вырванный прежде из горла чьего-то стенающего. Да и стол протяжённый весь уставлен был яствами схожими, лежали на блюдах златых да подносах вычурных тела расчленённые ангельские, по тарелкам распределённые тщательно. Нахема же, хоть кубок и воздевала со всеми, не молвила особливо почестей, посматривая на Маммона задумчиво да во тарелку опуская взор; и заприметил сие барон наблюдательный, возложив себе в рот клыкастый очередной кусок плоти кровавой, — скосил архидемон взгляд на нагайну гордую, повернул засим голову, склонив снисходительно, да и молвил спокойно, заставив деву вздрогнуть немедля, ибо всякий раз пробирало от гласа грубого: — Не рада со всеми, царица? Воздела голову Нахема задумчивая, поглядев на Маммона растерянно, отвела засим взгляд, подумала малость, молвила: — Нет, рада, Великий. — Отчего же нет улыбки довольной на личике твоём прелестном? — осведомился Маммон беззаботно, вкушая плоть ангельскую да вином запивая багряным, шибко с кровью свежею схожим. — Потому как... не все мои алканья исполнены, — ответила Нагайна сдержанно, благородная прямою осанкою, вилкой острой элегантно пронзающая куски мясные, на тарелке возложенные. — Ты щего, подруга? — осведомился Люцифуг беспечный, покамест подливал ему вина иного во бокал фомор некий, подошедший сбоку. — Имей софесть, итак нам подарок щедрый! — отвернулся он от нагайны, глотнул напитка подлитого, — да и закашлялся, очи вытаращив, отплёвываться затеял судорожно, вскинув брови да отирая уста. — Это што, крофь?!.. — воскликнул он удивлённо, воззрившись на вино игристое, что колыхалось во кубке златом во руке его. — Ты ж полюбляешь вроде, — усмехнулся Баэль с насмешкою, облокотившись о стол вальяжно да икнув единожды. — Так сказывал. — Ну та-а-а... — протянул Рофокаль, покраснев смущённо, отвернулся засим, пробурчал, ковыряя во тарелке вилкой: — Нет, мне нравится!.. Она просто... мерская!.. — Хе-хе, — выдал Могильщик, отвернулся от вампира понурого, взглянув мельком на Адрамелеха притихшего, что кушал угощение молча да о своём размышлял о чём-то, на Нахему поглядывая. — О, разумею! — кивнул тем временем Маммон уверенно, кубок тяжкий воротив на стол да обращаясь к нагайне. — Ведь что крылатые тебе, не так ли? — ухмыльнулся он, поглядев на деву задумчивую. — Когда помыслы твои лишь о Калифе пустынном, о Хозяине Востока знойного. — Это я там хозяйка! — оскалилась Нахема с досадою, взглянув на Маммона злобно, не на него шипящая, на Азазеля лишь. — Он в Долину прогнал меня!.. — вцепилась дева во столешницу когтями вострыми, встряхнула головою в сердцах. — Да арабов своих любимых расселил по Масру! Не покушаюсь я на иные земли, но Та-Кемет — моя, моя Та-Мери, исконно! Извечно так было: мне — Чёрная земля, заселённая, ему — Та-Дешер, то бишь, Красная!.. Пустынь простор, стало быть!.. О, себялюбец жестокий, ветреный!.. Ядовит на язык, точно змий во песчаных дюнах!.. — но да и смирила вдруг Нахема пыл яростный, ухмыльнулась коварно, прищурившись, ибо вспомнила кое-что. — Впрочем... — выпрямилась дева спокойно, взглянула на товарищей с улыбкою ехидной, гордою, — ...глядите-ка, братья... что добыл мне слуга мой верный. — Да и взмахнула вдруг рукою нагайна плавно, и легли из дымового всполоха во длань её грациозную фотографии некие, этак пять во количестве, ибо не все Мустафар отдать соизволил, утаив у себя большинство. Раздала Нахема щедро друзьям по фотографии в руки, да одну засим протянула Маммону, воздев элегантно длань да склонив голову на бок. Хмыкнул тотчас Маммон, воззрившись на фото с ухмылкою, когда смешки да возгласы протяжные, насмешливые, раздались из уст архидемонов, разглядывающих Калифу танцующего, разодетого в женское; взял барон фотографию из пальцев нагайны когтистых, вальяжно на троне рассевшийся, жуткий ликом грубым, поглядел так с интересом явственным, попивая вино из кубка; засим молвил мирно: — Экая тут у нас красотка... Женою быть, значит, любо? — Трансфестит! — хохотнул Люцифуг, к Баэлю подавшись ближе да взглянув на фото, ему вверенное, когда на своё насмотрелся. — Ну и ну, фот умора!.. — А ничего чикуля! — оценил Могильщик, отпихнув вампира локтем небрежно, облокотился о стол, покрутив фотографией в пальцах, усмехнулся коварно, осклабившись да поглядев на товарищей: — Такую б да в могилку хладную!.. Под земельку, где не слышно криков!.. — Ожидаемо, — пожал Адрамелех плечами, ухмыльнувшись с любопытством сдержанным да рассматривая Азазеля стройного на фото глянцевом. — Он же этот, чокнутый!.. — Таил, видать, — молвила Нахема гордая, глядя на Маммона хитро. — А во тайне то зачастую держат, чего стыдятся искренно. Ты, великий... — смирила нагайна ухмылку, серьёзности исполнив лик, — ...обещал, помнится. Могу ли на честность твою я и в этом рассчитывать? — О, царица!.. — расплылся барон в улыбке, поглядев на неё благосклонно. — Я держу своё слово. Всегда. Да отверзли вдруг дверь фоморы из коридора сумрачного, поклонились, разойдясь во стороны; обернулись на них архидемоны, да Рафаил поглядел со всеми, молчаливый, печальный, сдержанный; да и узрели все вдруг, как прошли во проём дверной четверо братьев Они внезапные, — Акихико, Изаму, Рюу да Хиномару Джиро; встали демоны сходу, сложив длани пред грудью, поклонились чинно, серьёзные очами внимательными, и молвил Джиро засим, поглядев на Маммона да выпрямившись: — Конбанва, Маммон-шама! Приветштвуют тебя шамураи да вожглавичели Они. Благодарим жа приглашение щедрое, — и вновь поклонились демоны неспешно, чинно. — Да прошти жа жадержку, великий, — добавил Хиномару ровно, переглянувшись с братьями. — Жашнул в лимужине ани. Не могли добудичьшя. — Да со словами сими и разошлись Они попарно во стороны, склонили головы, поведя руками на проём дверной; а во проём тот из коридора сумрачного шагнул неспешно Горо жуткий, горбатый, великий, о трость опираясь тяжко да ухмыляясь лукаво; остановился барон средь братьев, глядя на застолье притихшее очами златыми из-под тяжёлых надбровных дуг, молвил, всколыхнув сим клыки изогнутые, выдающиеся вперёд из-за уст: — Нимен хао, пощтенные!.. Ладный дом у чебя, Маммон-шан, — склонил голову Горо почтительно, наблюдая архидемона жуткого, восседающего во главе стола, — спокойно смотрел Маммон на пришедших, мирно, облокотившись о подлокотники тронные, фотографию всё во руке держал, подпирая лик кулаком. — Рошкошны твои владения, — одобрил сёгун рогатый, трубку длинную попутно покуривая да испуская из пасти клыкастой дым сизый нитями призрачными, вьющимися окрест клыков. — Благодарю, — кивнул ему Маммон, прикрыв глаза на миг. — Да изволь, император, садись за стол мой отныне. Я рад, что ты согласие выказал. — Да вечь обещал ты мне щедрое, — ухмыльнулся Горо, ко столу неторопливо направившись, неспешный во движении каждом, медленный; за ним и четверо братьев последовали, разглядывая с любопытством трапезу. — Как бы мог откажачь я... — добавил барон, садясь подле Рафаила скорбного, — ...когда обещан вжамен мне Ветер, танчующий во пуштынях иждревле? — Калифа?.. — вопросила Нахема растерянно, покамест глядели на Они Люцифуг, Адрамелех да Баэль, наблюдали молча, как рассаживаются за столом самураи рогатые, рассматривая яства несметные. — Он шамый! — усмехнулся Горо, дым ветвистый выдыхая из пасти. — Задумка у нас родилась во беседе недавней, — пояснил Маммон, взглянув на нагайну взволнованную. — Стратегия верная. Что поведал ты мне, расскажи при всех, — обратился барон к гостю жуткому. — Шпуталшя жмий пуштынный недавно с коротышкой ижвештным, — объяснил Горо любезно, довольный лукавым ликом, покамест определил ему Джиро передничек невеликий белый за ворот кимоно запахнутого, на груди устроив заботливо. — А тот, в швою очередь, о штатуше большем грежит. Шыграем на дружбе их. Не отверчечьшя Калифе ныне, не брощит в беде он того, кого другом швоим нарёк, — да и засмеялся барон гулко, размеренно, сотрясая сим плечи обширные да пред собою глядя, заклокотал хрипло, так, будто гора какая роняла с себя камни обвалом. — Верно ты, царица, мыслишь... — молвил Маммон тем временем, поглядев на Нахему растерянную, — ...прочь от себя прогоняя каждого, кто дружбы хочет с тобою тесной да кто во ближние тебе набивается. Ненадёжны сии привязанности. Чуткость сердечная — беда да слабость. Чем пристрастней ты, тем больнее разят тебя в спину. Да полно тех вокруг, кто богатства крадёт чужие. Не люби никого — да то бронёю тебе прочной будет. Не изранят, коли ранить некуда. Сердца нет — так и некуда бить. — Да и отпил архидемон вина багряного из кубка внушительного, запрокинув рогатую голову, покамест смотрела на него Нахема, серьёзная ликом задумчивым, под хохот Горо жуткого, дымом сизым да ветвистым кашляющего.
