Запечатанный

      Иорвет пришпорил коня, который, по его мнению, шёл уж слишком неторопливой рысью.       Верген был полностью вырублен в скалах. Вот совершенно полностью.       Дома, склады, торговые помещения, казармы — сплошной камень, ни одной, за очень редким исключением, деревянной постройки.       Иорвет не раз спрашивал себя, смогут ли эльфы, дети леса, дети гор, здесь прижиться?       Город был построен краснолюдами для краснолюдов. Или гномов. Ну и, конечно, были ещё d'hoine — тем вообще плевать, где жить, лишь бы можно было пакостничать да размножаться.       «Не всем, — одернул сам себя Иорвет, — не всем».       Может, где за городом место для скоя’таэлей найдётся?       Даже пытаться думать про d'hoine хорошо Иорвету иногда давалось с трудом.       Надо бы ему этому ровному деловому отношению поучится у Лиэнн.       Надо бы.       При мысли о Лиэнн он невольно улыбнулся.       Кто бы мог подумать, что изнеженная Aen Elle, которой ему при первой встрече нестерпимо захотелось затолкать её дурацкие кружева в глотку, окажется таким молодцом.       Неудивительно, что он позволил себе с ней больше, чем с кем-либо. И дело не только в её классической истинно эльфийской красоте (которую Иорвет оценил, и ещё как)…       Дело в том, что у неё котелок варит, и на неё всегда можно положиться.       Он поймал себя на том, что давно уже такой яркой симпатии не испытывал. Впервые за годы, да что там, за десятилетия, он думал о том, что неплохо бы провести ночь с женщиной ещё раз. А потом ещё раз. И ещё.       Удивительно даже.       Кажется, он начинал скучать.       Приятные мысли Грозы Севера были прерваны тем, что его лошадь, забравшись всё-таки по крутой тропинке, добралась до ворот Замка Трёх Отцов.       Ему открыл Аэдирнский рыцарь, вид которого заставил Иорвета всё своё с огромным трудом накопленное человеколюбие сразу растерять. Начищенные доспехи, завитые белокурые локоны и надменно-придворный взгляд, которым человек его сразу же смерил, были отвратительны.       Просто отвратительны.       Однако рыцарь, пусть через силу, но вежливо кивнул и пригласил эльфа следовать за ним — Иорвета ждали. Они прошли гулкими коридорами замка, не говоря ни слова, и рыцарь, избегая его взгляда, отворил перед Иорветом массивную дубовую дверь.       Аэдирская Дева, простоволосая, в льняной белой рубахе стояла у стола, перебирая какие-то то ли письма, то ли документы.       Она сердечно и тепло приветствовала Иорвета, и было видно, что она действительно рада его приходу, хотя и удивлена безмерно.       С Девой-Драконоубийцей Иорвет, на удивление для себя, умудрился стать почти друзьями. Общие планы и цели сближали. Он верил ей — верил в то, что она сдержит свои обещания, и ценил ту надежду, которую она подарила Aen Seidhe.       Мысль отправить отряд в горы Амелл вместе с выздоровевшим Ларсом, а самому успеть в Верген, пришла Йорвету в голову внезапно, но показалась крайне здравой.       Помощь Саскии была необходима для его плана.       Через пару часов он без утайки, не умалчивая ни одну деталь, рассказал Деве-Драконоубийце о том, что задумал.       Они уютно сидели у камина в главной зале, и в честь его прибытия даже принесли Эст-Эст.       Иорвет не без удовлетворения заметил, что человеческий слуга наполнял его бокал профессионально-вежливо, если слуге и было неприятно прислуживать эльфу, то он ничем это не показал.       Ничего удивительного.       Слуги всегда были смекалистее рыцарей.       Куда смекалистее.       Саския раздумывала над его словами долго. Очень долго.       — Что-то это звучит, как сказка про любовь со счастливым концом. Эльфийская сказка. То есть, такого в принципе быть не может. Не может, и всё!       Иорвет глубоко затянулся трубкой. Огонь в камине уютно потрескивал и всполохи пламени отражались в его озорном зеленом глазу.       — Даже сказка про любовь со счастливым концом возымеет смысл, — сказал он, — если потом дописать «а через месяц пришел Нильфгаард и все сжёг». Так они и умерли в один день…       Саския тонко улыбнулась.       — Наши шансы противостоять нильфгаардской агрессии, скажем так, очень невысоки. Хоть и выше после того, как непостижимым образом каэдвенский сюзерен отправился к праотцам, никого не спросив. Как и у всех на Севере. Не объединившись, мы падём. А объединиться, увы, не можем. С тех пор, как Темерия пала, об этом можно забыть.       Иорвет пожал плечами.       — На всех мне наплевать. За некоторых даже порадуюсь, когда Нильфгаард их подомнёт.       Саския смотрела на него в упор.       — Вот именно из-за такого отношения Север и сдастся Югу. Потому что каждый думает только о своей заднице. Эльфийской или нет.       Иорвет выдержал взгляд. Ему было что ответить.       — Вот поэтому ты и нужна мне там. Показать миру пример того, что можно иначе. Потому что я, как видишь, для этого не гожусь.       Кто бы что ни говорил про Деву-Драконоубийцу, но прежде всего она была политиком. И политиком неплохим.       — Хорошо, — просто ответила она. — Я верю тебе, Иорвет. А кроме того, твоё предложение действительно здраво звучит. Я сделаю то, о чём ты просишь.

* * *

      Эредин Бреакк Глас терпеть не мог Даламара Ра Риена. Тот отвечал ему полнейшей взаимностью.       Поэтому, встретившись сегодня на балу, они раскланялись настолько любезно, насколько это вообще возможно.       Колкие вежливости, припорошенные ядреным придворным ядом, так и сыпались из них, отскакивая горохом от начищенного паркета.       Эредин улыбался Даламару, в кроваво-красном плаще и начищенной до блеска кирасе — тонкий, черный, с резкими чертами лица и породистый донельзя. В его улыбке была тысяча граней, и каждая грань обещала царапнуть оппонента до крови, если тот вдруг с ним, с Эредином, посмеет в чём-то не согласиться.       Даламар скрипнул зубами.       Эредин был воплощением эльфийской породы и сам любил всё породистое. Породистых лошадей, породистых собак, породистых женщин, вышколенных, породистых человеческих слуг, рождённых здесь, в Тир-на-Лиа, а не похищенных с какого-нибудь хутора.       Последних достать удавалось с огромным трудом — d'hoine в этом мире почему-то не размножались. Видимо, исключительно назло Эредину.       Однако приглашение Эредина пройтись по саду отклонить Даламар не мог. Эредин пригласил его на глазах у всех, намеренно. Отказ был бы грубейшим нарушением этикета.       Прогуливаясь среди Ольх, Эредин решал обычно все государственные вопросы, вернее, не то, что бы так уж сам решал — перекладывал их в основном на плечи Ге’Эльса.       Впрочем, ждущая среди буйства цветов фигура Ге’Эльсу явно не принадлежала. Даламар аж присвистнул, когда узнал.       Золотое Дитя старалось смотреть надменно, но вместо этого получалось озабоченно.       Даламар к Карантиру относился с неким предубеждением: причин ненавидеть его вроде не было, но он нелогично не мог ему простить этой его бесконечной одарённости. Сравнивал с Лиэнн.       Его дочь точно до Навигатора не дотягивала.       И поэтому моталась сейчас по кустам и болотам непонятно где.       Карантир переминался с ноги на ногу, и весь вид молодого мага говорил о том, что ему явно не по себе.       «Эх, надо было попытаться его расположение вовремя купить», — пронеслось в голове у Даламара. «Молодо-зелено, наверняка слабые места есть. Пока есть.»       Эредин жестом пригласил их садиться. На резном столике эбенового дерева уже были разложены закуски: легкие фрукты — медовые персики или на кусочки порезанные тоже медовые дыни, выращенные в парниках при дворце.       И голос у Эредина был тоже медовым.       — Разлюбезный мой Карантир, — проговорил правитель Тир-на-Лиа практически с нежностью, — поведай нашему общему другу о своих подозрениях.       Даламар мгновенно собрался, предчувствуя опасность.       Карантир долго смотрел на него васильковыми глазами, собираясь с духом.       Древняя как мир магия странно сочеталась в нём с наивностью юности.       — Вы готовитесь открыть Врата, Даламар, не так ли? Хотите открыть Врата Мира, Ard Gaeth?       Отпираться смысла не было, ни малейшего. Даламар решил сыграть ва банк.       — Да, — уверенно произнес он. — Собираюсь. И открою. И не потому что мне как-то особенно жалко Aen Seidhe. А потому что нам, нам здесь нужна новая кровь. Потому что мы вымираем, а такая возможность предоставляется раз в тысячу лет. Потому что невозможно жить уже на этом мелком кусочке земли и пыжиться от вражды с единорогами. Время Ауберона прошло — пора двигаться дальше. В отличие от вас, — веско сказал он, прекрасно понимая, что бьёт по больному, — у меня есть дети, и мне не всё равно, в каком мире им жить. Уже который год Дикая Охота гоняется за Зираэль по Спирали, и всё без толку. Ещё неизвестно, поймаете ли Вы её. Ещё неизвестно, родит ли она обещанное дитя. А если и родит — сможет ли ребенок всё то, что мы от него ожидаем. Извините, но исключительно с практической точки зрения, риски кажутся непростительно высокими… А здесь шанс плывёт прямо в руки.       Карантир развел на признание Даламара руками с видом «а я же говорил», а Эредин зло и хищно улыбнулся.       А потом властитель Тир-на-Лиа сделал одну бесконечно странную вещь.       Он не кликнул стражников, не бросился на Даламара с кулаками сам, а лишь расслабленно откинулся в кресле, покачивая ногой.       Когда Эредин снова заговорил, его голос звучал всё так же медово.       — Знаете, что, Даламар? Я примерно представляю, что вы, Ра Риены, все без исключения, обо мне думаете. Особенно, учитывая вашу недавно возникшую дружбу с Аваллак’хом. Особенно, учитывая, сколько денег вам должен двор. Но вот только вы отчаянно и жёстко ошибаетесь. Хотя мне на это также отчаянно и жёстко наплевать, — Эредин опёрся рукой на одно колено и посмотрел сидящему перед ним Даламару прямо в глаза. — Так же, как и для вас, выживание и процветания Aen Elle для меня важнее всего.       А потом добавил фразу, которую Даламар ну никак не планировал услышать:       — Думаю, мы с вами сможем договориться.

* * *

      Они почти собрались. Почти.       Нора была бесконечно добра, и было крайне досадно, что поблагодарить её как следует не удастся. Денег, которых у Киарана было неожиданно много благодаря щедрости Лиэнн, сунувшей ему в последний момент свой расшитый кошель, Нора не взяла.       — Куда они мне? — удивилась она. — В этой жизни я Элтраль покидать не планирую. А здесь у нас деньги особо не нужны. Лучше minne своей шубу зимой купишь. Из лисы из чернобурой. Ей пойдёт.       Про джинна и далеко идущие планы Киаран промолчал. Если всё пойдёт как надо, скоро здесь появится расфуфыренный гонец от Aen Elle.       Киаран был абсолютно не уверен, что зимой Ирис понадобится шуба, и что зимой она всё ещё его minne будет.       Если совсем честно, то он был не уверен, можно ли о ней так сказать и сейчас.       Они даже ни о чём так толком и не поговорили.       Он смотрел на то, как Ирис поправляет последнюю дорожную сумку, хлопает себя по лбу и торопливо убегает в дом — видно, что-то забыла. И уже сейчас понимал, что видеть её суету вот так по утрам ему осталось от силы недели две-три.       Потом вряд ли.       Он начинал скучать по ней уже сейчас. Уже заранее. И скучать, и злиться, что всё так вышло. И дело было, к сожалению, не в остром наслаждении от физической близости. Вернее, не только в нём.       Не будь всей этой истории с джинном, он бы просто перебросил её через седло и увёз бы в закат — ничьё мнение спрашивать не стал бы.       Не зря он всю свою жизнь от любви на войне бегал. Не зря.       Он спрашивал себя, если у него, уравновешенного и сдержанного, каким он себя всегда считал, так сносит крышу, что же происходило при вызимском дворе, наполненном, как известно, похотливыми d'hoine pavien под завязку?       Если смотреть на это в исторической перспективе, то значения это не имело. Но вот именно сейчас и лично для Киарана аэп Эасниллена имело, и ещё какое.       Он понимал, насколько это глупо и по-другому: желать эту женщину только себе. Сейчас от неё зависит будущее Aen Seidhe.       А после этого она может пожелать себе стать королевой Редании, Каэдвена или даже Нильфгаарда. И даже король ей не понадобится.       И это будет честно.       Вряд ли кто-то в здравом уме, имея такие возможности, пожелает стать подругой лесного разбойника.       Есть ещё, конечно, альтернатива — Верген, про который рассказывал Иорвет, но и это немного, если ты можешь пожелать себе весь мир.       Так что ему придётся, скорее всего, скрипя зубами, отойти.       Киаран сумрачно вздохнул. Он прожил на свете достаточно лет, чтобы не питать иллюзий.       Они сердечно простились с Норой и остальной деревней.       Ирис чуть не задушила Нору в объятиях, а потом долго внушала Перешу, что дескать, не балуй, береги маму, времена изменятся, вот увидишь.       Переш слушал и старался не смотреть ей прямо в ворот рубахи. По мнению Киарана, вырез был слишком глубокий (рубаху Ирис одолжила у него), и поэтому вряд ли подросток что-то понял.       В результате деревню получилось покинуть уже за полдень. Яркое, жаркое солнцe, светило в небе, сочная июльская листва радовала глаз, и запахи лета, смешиваясь с запахами волос Ирис, приятно щекотали эльфу ноздри.       Вот так и пахнет, наверное, счастье.       Скоро всего этого не будет.       — Ты какой-то смурной, — сказала ему Ирис, когда деревни, сначала эльфская, а потом человеческая, наконец, скрылись за пологим, поросшим обиженным буком склоном.       — Что случилось?       Она сидела перед ним в седле. Просить вторую лошадь Киаран не стал — деревенские лошадьми были небогаты, а мощный Пятнышко веса Ирис, кажется, просто не замечал.       — Жалко с ними расставаться, — соврал Киаран. — Кто знает, увидимся ли ещё?       Ирис в его полуложь-полуправду сразу и безоговорочно поверила.        — Даааа… — протянула она. — Действительно жалко. Эльфы все такие милые. Я так рада, что познакомилась с ними. А в Вызиме я только и слышала, что остроухие, дай им волю, нас всех порешат. Ну что за бред!       Киаран поперхнулся.        — Не везде отношения между людьми и эльфам столь безоблачны. По крайней мере, в Темерии… Нам было… за что… d'hoine не любить.       Ирис заерзала перед ним в седле.        — Прямо-таки не любить…       Киаран горько вздохнул.        — Это ещё очень слабо сказано…       Ирис вдруг положила свои ладони поверх его и натянула поводья. Конь послушно перешёл на шаг, и она, ловко, как кошка, выпрыгнула из седла.        — Я не могу разговаривать, когда не вижу лица собеседника, — напряженно пояснила она. — Я понимаю, что всё было сложно. Но что по этому поводу думаешь ты?       Ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть в лицо. Киаран попытался отойти от неприятной темы:       — Не глупи. Возвращайся в седло. Ещё часов восемь светлой дороги. Не будем их терять.       Ирис упрямо уставилась ему в переносицу.       — Ответь мне. Я хочу знать. Ты рад, именно ты рад, что Темерия пала? Ненавидишь тамошних людей?       Киаран вздохнул. Не хотелось ни врать, ни говорить правду. Тема была личной, очень личной. И ещё раз про себя подивился предусмотрительности Лиэнн, которая отправила его вместо Иорвета.       Тот бы уже от таких расспросов рвал и метал. И был бы, по мнению Киарана, более чем прав.       Разговаривать так было глупо и крайне, вопиюще, невежливо. Киаран тоже спешился и теперь они оба шли рядом с конём. Он попытался взять её за плечо, но Ирис необидно, но быстро отстранилась — казалось, намеренно избегая его касаний.       Киаран попытался быть убедительным.       — Король Фольтест приказал бы повесить меня на столбе, если бы поймал. А Вернон Роше это поручение бы исполнил. С удовольствием. Трудно не ненавидеть за такое.       Ирис дернулась, как будто он её плетью огрел.       — Но ты же не темерка, и, по большому счету, даже не d'hoine. Ты была почти заложницей там, при дворе. А теперь подарила эльфам надежду… как… Аэдирнская дева. К тебе отношение особое.       Ирис посмотрела на него огромными, глубокими, как озеро Элтраль, чёрными глазами.       — Не стоит делать для меня исключение… — она запнулась, подбирая слова. — Родины кроме Темерии у меня нет, и я обычный… почти обычный человек. По крайней мере, я себя человеком считаю.       Киаран смотрел, как эти огромные, чёрные, как ночь перед рассветом, глаза наполняются слезами, и сделал ровно противоположное тому, что ему хотелось.       А хотелось ему привлечь Ирис к себе, утешить, заправить непослушную смоляную прядь за ухо, прижаться губами ей к виску, и гладить её по голове, как ребенка, пока она не успокоится.       «Всё хорошо, цветочек, я же с тобой. Не плачь, me minne. Пожалуйста, не плачь».       Но вместо этого он лишь пожал плечами.       — Я говорю как есть.       Ирис замкнулась в себе и до вечера молчала, игнорируя все его попытки заговорить. Киаран почти силой заставил её сесть на коня — пешком далеко не уйдешь, и она сидела перед ним — деревянная, напряжённая, лопатки сведены.       Киаран был уверен, что она кусает губы и сдерживает слёзы, но ничего поделать с этим не мог.       Когда они наконец остановились на привал, Ирис молча вытащила из поклажи своё одеяло и улеглась в отдалении. Ни есть, ни разговаривать она не хотела.       Ну, хорошо, значит, ему придётся дежурить первым.       Он стреножил коня, сел, прислонившись спиной к стволу дерева.       Ему хорошо было видно, как плечи Ирис вздрагивают, но утешить её — значило соврать, а врать Киаран не хотел. Будет только хуже потом, только ещё больнее.       Неприглядные сумерки постепенно сменились тёмной ночью, но звёзды, Киарану в последнее время благоволившие и смотрящие даже на него почти что кокетливо, глядели сейчас вниз холодно и безразлично.       Холоден и безразличен был и лес вокруг, и вдалеке журчащая река.       Колючее несчастное одиночество беспощадно и жестоко навалилось на Киарана, придавило собой. За последние пару недель он, оказывается, очень привык засыпать, когда кто-то рядом уютно сопит ему в шею — Ирис всё время было недостаточно тепло, и он с ней теплом с удовольствием делился.       Но сегодня ночью она решила помёрзнуть.       Как же правильно он раньше предпочитал быть один! И какой он был дурак, что сорвался.