Запечатанный

      Аваллак’х заставил воды озера сбросить лёд, воздух вокруг перестал быть морозным и трескучим, зима, нехотя и ворча, отступила, и горное озеро погрузилось во власть ненастоящего лета. Лиэнн, чей наряд был тонок до неприличия, не мёрзла совсем.       Эльфы пустили по ожившей, пошедшей приветственной рябью воде бумажные фонарики — в каждом мерцал огонёк магической свечи.       Лиэнн знала, что это такое — по золотой бумаге струились золотые же письмена, тёмное червонное золото на золоте светлом — молитвы Деве Полей о том, чтобы мир Ольх принял Aen Seidhe.       Фонарики пели — магически звучали написанные на них молитвы. Тихая, нежная, величавая мелодия разрезала тишину тёмных, переходящих в ночь, сумерек. Эти песни были о том, как грустно покидать родной мир навсегда, и о том, как радостно обрести новую надежду в мире другом.       Вспомнилась легенда о том, что когда её предки плыли по небу на Белых Кораблях, такие золотые фонарики тоже плыли по небу рядом, указывая путь…       Сумерки спускались на горную долину, плавно перетекая в ночь, и это волшебное золотое свечение: и гор, и озера, и бумажных фонарей отражалось в глазах эльфов, стоящих вокруг.       Если всё пойдет по плану, то три с половиной тысячи Aen Seidhe и пара десятков Ольх пройдёт через ворота.       Скоя’таэли, пришедшие со всех концов севера, стояли, готовые ко всему и увешанные оружием, так же, как и их одежда заплатами. Немногие оседлые, куда более сытые и ухоженные, в основном ещё молодые, решились тоже. Из странного места в окрестностях озера Элтраль, где эльфы якобы (якобы!) жили в относительном мире с людьми — не пришёл никто.       Лиэнн заметила, что её родные Ольхи, которых, по сравнению с Aen Seidhe, очень и очень немного, смотрят на золотые огни без сомнения восхищённо, но все же не так, как Аеn Seidhe. Во взглядах Aen Elle была уверенность в том, что всё так, как и должно быть, не могло быть иначе. В выражении лиц, как ни крути, проскальзывал оттенок превосходства исторически удачливой нации.       А вот для Aen Seidhe чудо было самым настоящим.       И Саския, Дева-Драконоубийца, тоже была — величественная, в блестящем доспехе, с копной белокурых волос. Рядом с ней, чуть поодаль стоял верный Иорвет, с интересом наблюдая за происходящим. Иорвет держал за плечо Киарана — тот был бледен как мел, лица на аэп Эасниллене не было совершено.       В Лиэнн шевельнулось беглое сочувствие, но сразу же затихло. Ещё полгода назад она бы всем сердцем жалела так глупо и отчаянно влюбившегося Киарана, которого она хорошо знала. Который был её настоящим другом и не раз выручал. А сейчас она смотрела на его сведённые брови, напряжённую фигуру, прекрасно понимала, насколько ему плохо, и ничего, абсолютно ничего не чувствовала по этому поводу.       Наверное, вот она, цена того, чтобы чувствовать, как хаос течёт по венам. Такие мелочи как дружба больше не волнуют, что очень подходит, кстати, для королевы. Надо будет спросить у короля Ольх — есть ли у него друзья?       Что-то не похоже.       Эредин Бреакк Глас стоял рядом с Лиэнн, облачённый, как ни странно, в простую черную кожу. Его красные всадники стояли чуть в отдалении, в полной боевой готовности, но без пугающих доспехов Дикой Охоты.       — Потому что, — объяснил он Лиэнн, — если что пойдёт не так, вылавливать эльфов из воды в кружевах будет несподручно. Знаете, Лиэнн, я же не только на троне сижу.       И, подмигнув, добавил:       — Красоту и величие Aen Elle сегодня олицетворяет будущая королева.       Лиэнн комплимент не порадовал совершенно — в последнее время не радовало ничего, и Эредин тоже был ей безразличен.       Стоящие вокруг озера эльфы расступились, пропуская величественную, одетую в белые с золотом одежды процессию, во главе которой шел Аваллак’х, серьёзный и торжественный, как канун Саовины.       Вслед за ним, окружённая со всех сторон высокородными эльфийскими девами, несущими её огромный шлейф (все знакомые Лиэнн — одна другой краше, одна другой стервознее), шла Ирис.       Ирис была красива так, как не бывает.       Платье Ирис — традиционное платье невесты Aen Elle, которое никогда и ни при каких обстоятельствах не должно было оказаться на человеке, шло ей необыкновенно. Белый шёлк оттенял не по-северному смуглую кожу, жемчуг и белые цветы так и сияли в чёрных волосах. Так сияют звёзды на ночном небе — звёзды же не увидишь днём. Ирис и сама была как ночь здесь в горах — величественной и далёкой, как черный бархат неба и белый мрамор, по которому течёт золото красоты и совершенства, которых почти никогда не достичь.       Лицо у неё было строгим, торжественно-грустным и отрешённым.       Была бы это её настоящая свадьба, вдруг подумала Лиэнн, наверняка платье было бы куда проще, а жених — да тот и вовсе ограничился бы свежей рубашкой. И вообще это было бы под деревом, в лесу, без всяких изысков, а потом все бы неизящно напились сидру.       Зато невеста была бы бесконечно счастлива.       Вперёд вышел Даламар в сопровождении старшего брата Лиэнн, красавца Хоэга.       На лице у обоих сияло беспардонное политическое счастье — Лиэнн аж передёрнуло. Даламар долго и прочувствованно говорил о том, как прекрасно, что Aen Seidhe перейдут в новый, ждущий их мир, как ему жалко прощаться со всеми здесь (на этом месте он, не скрывая облегчения, поклонился Саскии) и как важно то, что единороги теперь — партнёры и друзья на веки вечные.       В речи Даламара было важно отнюдь не содержание, а что её говорил именно он.       Не Аваллак’х, не Эредин Бреак Глас, не Г’аэльс, который был сейчас на другой стороне Aerd Gaeth, в точно таком же лагере и ожидал их прибытия, нет.       А именно он — Даламар Ра Риен.       Даламар наконец-то закончил, сорвал апплодисменты и долго кланялся.       «Ну, подожди, папа. Мы ещё посмотрим, кто кого».       А потом Аваллак’х достал флейту и заиграл. Нежная и грустная хрустальная мелодия, которую пела флейта, подходила волшебной ночи и горам куда больше, чем политические речи.       Повинуясь ей, воды озера рассекала и стремилась к берегу белая светящаяся лодка — небольшая изящная ладья, лёгкая и ладная, будто сделанная из бумаги, расписанной золотыми рунами. Золотые фонарики приветственно расступались перед тонким и острым носом. Их песня, сливаясь с мелодией флейты, возносилась к тёмным небесам.       Лиэнн почувствовала, как мощная, древняя как мир, магия, охватывает всё вокруг — из-под земли, из самых её недр идёт дрожь, вибрация. Там, глубоко под скальными породами, в горных глубинах, бушевал и пытался вырваться наружу первозданный хаос — и это было прекрасно.       Горы окрасились золотом и стало отчётливо видно, что это не просто мрамор, покрытый копотью земли — о нет! — они были живые — почти дышали — розовые и золотые прожилки внутри нежно вибрировали. Ворота перестали быть малозаметной частью ландшафта, их готические, резкие и в то же время поражающие своей математической гармонией линий арки, выступили вперёд. Лиэнн они тоже казались живыми.       Лиэнн казалось, что она сама, точнее, её ненужное тело, облачённое в нелепые в своей вычурности праздничные одежды, сплошной шёлк и бархат, чтоб его, просто перестало существовать.       Что она, Лиэнн, превратилась в зрение и слух. Чтобы слышать это и видеть.       Всё-таки Аваллак’х был великим магом, раз сумел разбудить хаос, что бы кто там ни говорил.       Аваллак’х зашёл в лодку первым и галантно предложил Ирис руку. Шлейф её платья проскользнул по белым доскам, и она села на белую скамью — напряжённая, отрешённая, с болезненно прямой спиной. Огромные чёрные отчаянные глаза Лиэнн могла разглядеть даже сейчас, в меняющем и смягчающем всё золотом цвете. Ирис сейчас была похожа на загнанного оленя.       Лодка, которой были не нужны вёсла, тихо отплыла.       Все ждали. На берегу не было эльфа, который не знал бы про скрытый в глубине портал между мирами и про джинна. И каждый из них был благодарен странной человечке. Хотя папаша Даламар ни слова про неё и не сказал. Когда всё закончится, они её отблагодарят. Даже у них с Эредином был заготовлен для неё подарок, хотя Лиэнн глубоко и глубоко сомневалась, что в будущей жизни кроваво-красные рубины Ирис пригодятся.       — Если бы она хотела, чтобы её увешали драгоценностями, — сказала тогда ему Лиэнн. — Она бы давно этого добилась. Сыскала бы благосклонность этого дхойновского короля… как его… Фольтеста, и было бы ей счастье.       Эредин развел руками:       — Глупо, согласен. В Вергене, где правительница одевается как дровосек, сверкать камнями будет затруднительно. Но — традиция. Королевский подарок должен быть королевским.       Лодка рассекала воду, золотые фонарики, танцуя и кружась, расступались перед ней.       Тихая песнь лилась, дрожь земли усиливалась, и Лиэнн хорошо было видно, как Аваллак’х снимает с шеи и передаёт Ирис тот самый флакон. Над этим эликсиром они работали два месяца. Это был огромный риск, но он был оправдан.       Лодка, как и должна была, остановилась прямо над бьющим источником.       Девушка торжественно приняла из рук Аваллак’ха флакон и выпрямилась в лодке во весь рост.       — Спасибо Вам. — сказала она тихим голосом, но Лиэнн всё прекрасно расслышала — Вам всем! Джинн говорит спасибо, и я говорю. Благодаря вам наши жизни теперь имеют смысл.       И резко опрокинула флакон в рот.       Золотые узоры, нанесённые на её лице и руках, вспыхнули огнем. Казалось, золото просачивается сквозь кожу. Дымкой, невесомой пыльцой поднимается вверх.       Горы задрожали, вода зазвенела, и висящая в воздухе золотая взвесь медленно начала принимать очертания широкоплечей мужской фигуры.       Ирис вдруг сдавленно вскрикнула, некрасиво согнулась, схватилась рукой за сердце и, потеряв равновесие, с размаха рухнула в воду.       И в тот же момент погасли все золотые огни.

***

      Тусклый свет канделябра смягчал лицо короля Ольх, превращал его черты из хищных в просто благородные, сглаживал все углы, не давал металлу на мундире агрессивно блестеть.       Давно прошли те времена, когда здесь всё дышало показной роскошью и вычурным весельем. Не слышались больше постоянные учения Дикой Охоты, не гремели их латы, не горели сверх всякой меры огромные свечи в огромных люстрах, не слышался торопливый топот слуг-d'hoine.       Наступила новая эпоха.       «И никто никого не пытается в коридорах удавить или отравить», — думал про себя Эредин Бреак Гласс. — «Аж скучно».       Нельзя сказать, что ему не нравилось приобретённое спокойствие. В своё время все эти церемониальные обязанности, глупые танцульки (как будто девку по другому закадрить нельзя, ага) раздражали нещадно, в отличие от теперь ненужной уже охраны границ.       Именно это он всегда рассказывал сыновьям про Красных Всадников.       Мы охраняли границы.       Умалчивая обо всем остальном.       А сейчас король Ольх склонился над кроватью младшего сына.       — А потом? — требовательно спросил ребёнок, совершенно не желавший засыпать. — Что было потом?       Король вздохнул.       — Мы говорили об этом миллион раз, Ноэль. Потом вышла из озера Королева Ольх и открыла Aerth Gaeth. И теперь мы живём вместе в мире и согласии. Ну, почти. Все мы.       Ноэль откинул со лба прядь пшеничных густых, непослушных волос, так резко отличавшихся от гладких, цвета воронова крыла локонов отца и брата, и несогласно поморщился.       — Так это я знаю. Про маму. Дедушка мне этой историей плешь проел, — Ноэль явно повторял слово в слово за старшим братом, что заставило Эредина ухмыльнуться. Несмотря на все старания Даламара, беспрекословным авторитетом дед для старшего внука так и не стал.        — А что стало с остальными? С джинном? С человеком, в которого джинн был запечатан? А что с теми эльфами, кто остались? А что с этим, другим миром? А люди там до сих пор есть?       Король Ольх привычно подумал о том, насколько отличается Ноэль от старшего брата.       Наследный принц заснул бы уже на половине истории.       А Ноэль, как обычно, исходил вопросами.       Эредин вздохнул, в который раз пообещав себе не искать в младшем ребёнке черты нелюбимого свёкра, а принимать всё как есть.       — Ворота были открыты четыре дня, — сказал он. — Я прошёл одним из первых, Г’аэльс ждал меня на другой стороне. Я думал в тот момент о своих подданных, Ноэль. О них. А не о джинне. Поэтому, извини, дружок, не знаю.       Эредину Бреак Гласу вспоминать тот период жизни не очень-то хотелось. Эти жёсткие разделы сферы влияния с Даламаром. То, как его вынудили жениться и как он с будущей женой поначалу просто мирился, хоть с первого дня и делал всё, чтобы договориться, обеспечить им обоим более-менее приемлемое взаимное сосуществование. Рассказывать такое сыновьям про мать казалось кощунством.       А младший принц всё не унимался.       — А мама говорила, что джинн выглядел как человек!       Эредин подумал, что для Ноэля люди были столь же мифическими созданиями, что и джинны. Людей в своей жизни его младший сын видел, наверное, от силы несколько раз.       Но если углубить эту тему, зная Ноэля, можно досидеть до полуночи.       — Говорила, значит выглядел, — сказал Король Ольх. — Спи уже!       Ноэль заёрзал на подушке, потёр глаза кулачком.       — Всё-таки не всё ты знаешь, папа, — уже сонно произнес он. — Хоть и король…       И, зевнув, добавил:       — Надо будет спросить у единорогов.

***

      Свой поступок Лиэнн потом объяснить не могла.       Ей помогла магия, что бурлила в ней. В отличии о того же Аваллак’ха, который уже успел растратить свой хаос, Лиэнн была наполнена этой силой до краёв. Именно тогда, в этот самый миг — так, как никогда больше в жизни.       Она бросилась в воду, совершенно не размышляя. Никакого плана у Лиэнн не было — одни инстинкты.       Время послушно дрогнуло, замерло и остановилось для всех, кроме неё.       Воды озера были тёплыми только на поверхности, а внутри была страшная темнота и страшный холод. Лиэнн нырнула, погружаясь вниз, воздух в лёгких кончался и секунды продолжали мучительно тянуться лишь для неё одной, отдаваясь болью в висках.       Если она потеряет сознание — это конец.       Ирис, закутанная в белое платье, как в туман, успела уже порядком погрузиться, а сейчас висела в воде, в остановленном Лиэнн времени — многослойные шелка окутывали фигуру, а вокруг неё догорали последние золотые искры.       Резким рывком Лиэнн подплыла к ней и ухватила за руку, потом под плечо. Молясь о том, чтобы хватило сил, она потащила человечку вверх. Но что-то не пускало, влекло наоборот вниз, влекло и Ирис, и пытающуюся её спасти Лиэнн. Оно было таким мощным и страшным, это что-то, что несмотря на всю свою проснувшуюся магию, несмотря на весь хаос, который, Лиэнн знала, был у неё внутри, шансов против этого не было никаких. Щупальца воды схватили ноги и руки жестоко и холодно, и потянули вниз. Лиэнн продолжала бороться, не выпуская холодной руки Ирис и почти теряя сознание — гул в голове и жжение в лёгких становилось нестерпимым. В глазах помутнело, паника окончательно победила рассудок и страшное горькое сознание неминуемой смерти заставило её биться в жуткой конвульсивной истерике.       И вдруг — всё резко кончилось.       Там, где был низ, стал верх и задыхающаяся Лиэнн вынырнула на поверхность.       Кислород радостно наполнил лёгкие и Лиэнн кашляла, отфыркивалась и молотила по воде руками, ничего не соображая.       Сил едва хватило держаться на воде, но животная радость от того, что можно дышать, захлёстывала с головой, и она долго кашляла, приходила в себя, ныряла в глубину и выныривала вновь, убеждаясь, что вот — всё ещё жива.       А потом её ударило осознание тишины.       Такого просто не должно было быть — на берегу были сотни, тысячи эльфов, должен был быть разочарованный гул, крики, ропот. Должны были быть резкие вскрики Эредина, Красные всадники должны были пытаться навести порядок, а звучный, глубокий голос Аваллак’ха должен был призывать всех к спокойствию.       Но ничего этого не было — глубокая страшная тишь. Вокруг был всё тот же пейзаж, но какой-то ненастоящий, как сделанный из картона. Пасмурное небо, нетронутая гладь воды, безличные скалы, ни дуновения ветерка, ни облачка.       И ни единой души на берегу.       Сзади послышался плеск, и Лиэнн обернулась.       Странно, но лодка, белая с золотыми рунами здесь была, стояла недвижимо на мёртвой глади озера. Лиэнн подплыла поближе и увидела, что в лодке, как в погребальной ладье, увитая белыми шелками и цветами, лежит Ирис. Кто-то вытащил её из воды, уложил поудобнее, подложил под голову многослойные шелка, снял обувь с ног.       Но она была страшно бледна и похоже, что без сознания.       Если не хуже.       Рядом с ней на скамейке, горестно ссутулившись, сидел мужчина.       Смуглый, худощавый, длинные чёрные волосы забраны сзади в хвост. Сидящий эльфом не был — были видны круглые, абсолютно человеческие уши.       Выглядел мужчина как самый обычный d'hoine.       Вот только было сразу понятно, кто это.       Он обернулся и посмотрел на Лиэнн так растерянно и так по-человечески!       — Как же так! — сказал он и развел руками. — И тебя затянуло! Где же мы недоглядели, Лиэнн?!       Лиэнн совершенно не удивилась тому, что он назвал её по имени и обратился на «ты». Кроме того, она откуда-то знала, что незнакомца зовут Лаурин и что больше всего на свете он боится попасть обратно в кувшин.       В своё время Аваллак’х ей о таком рассказывал: в междумирье почти любая мысль была материальна. Материя становилась мыслью, а мысль — материей. Так что, если остаться здесь надолго, можно просто раствориться в песке волн и шуме ветра. Однако пока она ощущала себя вполне материально, и человеческий мужчина, смотрящий на неё, с каплями воды на гладкой загорелой коже, тоже эфирным духом не выглядел.       Но вот только он им, без сомнения, был.       Лиэнн жадно разглядывала его (где и когда ещё доведется джиннов повидать) и сама удивлялась той витающей в воздухе простоте и приязни, которая так вдруг установилась между ними. Казалось, она знала его всю жизнь.       В представлениях не было нужды.       Он подал ей руку и помог подняться на борт.       В глаза бросилос,ь насколько джинн похож на Ирис — те же брови вразлёт, те же скулы, та же смуглая кожа.       Не зря он столько времени был в ней запечатан — ну как брат и сестра!       Вокруг бёдер у него был обёрнут кусок светлого с золотом шёлка, явно оторванный от платья Ирис. Запечатанный смотрел на неё так, как будто ждал помощи.       — Это междумирье, — объяснила она то ли ему, то ли себе. — Время здесь течёт по-другому.       Лаурин кивнул.       — Моя Ирис. — сказал он, — конечно не самая умненькая овечка в стаде, чего уж. Но она любит этого Киарана до безумия. До усрачки, я бы даже выразился, если тебя, Лиэнн, такое выражение не коробит. Не понимаю, почему я не смог этой любовью напиться и разорвать нашу связь? Всё же всегда крутилось вокруг них! Он же меня и разбудил тогда, этот аэп Эасниллен! Предназначение само кинуло их друг другу в объятья.       Запечатанный горестно вздохнул и опять ссутулился.       — А теперь она умирает. Жизнь вытекает из неё, как вода из треснувшего кувшина, и в этот раз я ничем не могу помочь. Не говоря уже об остальном.       На глазах у него показались самые настоящие слёзы. Кажется, он был из тех мужчин, что не стесняются плакать.       — За пятьсот лет она была моим единственным другом, — просто сказал джинн и Лиэнн вдруг стало остро, до чёртиков жаль Запечатанного.       — Ты не виноват! И мы рассчитывали на это. Кроме того, вокруг было так много эльфов…. и сами горы…       Их лодка уткнулась носом в песок.       Песок лениво зашуршал, но даже этот шорох не казался настоящим.       Лаурин ловко выпрыгнул и затянул лодку на берег.       Ирис лежала бледная и неподвижная, но дышала. Их с Лаурином кожу украшали одинаковые золотые узоры.       — До сих пор я всегда доверял Предназначению, — грустно произнес Лаурин. — Оно всегда подсказывало, вело. А теперь… я даже не знаю, что делать. Если здесь рядышком в песке не закопана ещё одна большая любовь, боюсь, мы застряли надолго. Навсегда.       Стоило ему только произнести эти слова!       Так вот почему именно Лиэнн всегда оказывалась поблизости!       Вот почему подружилась с Киараном! Вот почему встретила Иорвета!       Вот почему, когда увидела в лагере Ирис, магия вернулась к ней!       Предназначение опять попало точно в цель. Паззл сложился.       Чтобы открыть ворота, запертые столетия назад, не нужна была любовь взаимная и красивая. Та, которая может стать историей для детей на ночь.       Нет!       Нужна была отчаянная, горькая, неразделённая и несбыточная! Как четырехсотлетняя мечта Aen Seidhe о доме. Как их безнадёжная битва против d'hoine, в мире, который людям принадлежал.       Та любовь, которой быть не должно было.       Лиэнн упала на колени, и склизкий песок жалко хрустнул.       — Это есть во мне.       Джинн обернулся.       — Забирай. Всё что во мне — твоё.       Он плавно опустился на песок рядом с ней. Чёрные глаза смотрели внимательно и собранно       — Ты хоть понимаешь, что мне предлагаешь? А если я выпью тебя до дна?       Лиэнн горько взглянула в ответ.       — Не попытаемся — погибнем все. Давай, я не боюсь.       Она действительно не боялась.       Он просто коснулся, просто взял её за руку и тут же границы её тела размылись, перестали существовать. Лиэнн сама стала Лаурином, а он стал ею. Это она была тогда заточена в тёмном, затхлом кувшине, она билась об его стенки в отчаянии, она переживала агонию приговорённого к смерти.       А всё её собственное горе, все воспоминания об украденном в таких же точно горах счастье, все её выплаканные и невыплаканные слёзы сдавили горло разом. Все её эмоции, вся магия, которая была в ней стремилась к Запечатанному — перетекала из раскрытых губ, струилась из глаз, почти выбивалась из пор кожи. Лаурин сжал ей руку крепче и что-то сосредоточенно зашептал на незнакомом ей языке, но вряд ли это было заклинанием.       Весь этот хаос внутри неё никогда ей не принадлежал — она должна была лишь сберечь его. Сберечь для джинна.       Песок шуршал ей об этом, волны и горизонт гулко вещали об этом и Лиэнн удивлялась все больше — как это она не понимала этого ранее? Это было так естественно, так правильно — раствориться в этом прибое, в этом шуме волн, в ожившем озёрном воздухе.       Узоры на коже Запечатанного светились ярче и ярче, и стало чётко видно, что это не человек, совсем не человек — и от этого зрелища захватывало дух.       С каждой минутой джинн наполнялся её хаосом, загадочно и даже страшно блестели на его лице чёрные, абсолютно такие же как у Ирис, глаза.       Ветер вдруг завыл, по озеру побежали страшные волны, и Лиэнн видела разноцветные вспышки в небе, и удивлялась, как это красиво. Может быть, её бы и унёс ветер, если б не джинн.       Рядом что-то рвалось с жутким треском, золотые всполохи ломали надвое закат и если бы Лиэнн не держала за руку джинна, испугалась бы до смерти.       Что-то вырвалось со вспышкой из её груди, перевернуло её всю, окончательно стёрло ощущение тела и заставило наконец стать единым с этим песком, этим озером, этим странными миром. Последние отголоски того, что когда-то наполняло её душу, полностью исчезли.       Неужели она когда-то кого-то безнадёжно любила? И ей было плохо?       Поверить в это, даже вспомнить об этом не получалось никак.       Больше её ничего не мучило, её жизнь была новой, свежей, как неоткрытая, только что выловленная устрица.       Узоры на смуглой коже Лаурина зажили своей жизнью, складываясь в странные, новые, не подвластные пониманию руны.       А затем, ярко вспыхнув, исчезли.       Тысячелетнее существо, имевшее облик человека, сидевшее перед ней, сложило руки на груди и поклонилось с почтением. Лиэнн чувствовала его вновь приобретённое могущество и силу, как свою. А её собственных мыслей у неё больше не было, да и не были они нужны.       Лиэнн хотелось закрыть глаза и не открывать их больше никогда.       Вкрадчивый голос выдернул её из дремотной пустоты:       — Загадай три своих желания. Я слушаю тебя и повинуюсь.       Лиэнн приподняла голову, заглянула джинну в глаза и искренне, от всего сердца пожелала, чтобы Лаурин обрёл обещанную свободу, чтобы ему никогда, никогда не пришлось возвращаться в Зерриканию, в Эблу, к Аниаху.       Волны благодарности затопили её сознание и Лиэнн уже настолько срослась с Лаурином, что радовалась этому не меньше его самого.       Услышав в своей голове, какое второе желание следует загадать, Лиэнн немного удивилась. От Ирис она этого не ожидала, а как же пресловутый Киаран аэп Эасниллен? Разве не стоило пожелать их с Ирис счастья в каменном Вергене? Но ей, по большому счёту, было сейчас всё равно, а кроме того, Лаурин ошибаться не мог. Не сомневаясь ни минуты она повторила слова вслух.       А потом легко вспомнила и о том, что было и третье желание, чтобы на другой стороне открылись Аеrth Gaeth, о том чтобы Aen Seidhe обрели новый дом.       И стоило ей это произнести, она тут же поняла, что и это желание исполнится, не подлежало сомнению, что врата сейчас будут открыты.       Вокруг все стало другим, наполнилось красками, перестало быть мёртвым и глухим, и Лиэнн поняла, что это из-за Запечатанного, который больше Запечатанным не был — был теперь свободен и менял мир по своему разумению.       В сон клонило нестерпимо, и хотя Лиэнн понимала, что скорее всего больше не проснётся, страха и сожаления не было совершенно.       Она вздохнёт последний раз и уйдёт — так должно быть.       Лаурин резко вздёрнул обессиленную Лиэнн на руки и нелюбезно потащил в воду.       — Тебе нужно обратно, — безапелляционно заявил он. — иначе останешься здесь навсегда. Растворишься в стоне волн, а я не со зла поглощу твою душу. Я и так взял у тебя немало. Иди. Об Ирис я позабочусь. Смогу вернуть её, как завершится цикл.       Он говорил с Лиэнн так, как взрослый говорит с ребёнком.       А потом наклонился, провел над её головой рукою, что-то прошептал и вместе с этим оборвалась какая-то струна, связывающая её со всем вокруг.       И тут же холодные воды озера неумолимо повлекли её вглубь.       Лиэнн хотела удержаться, зацепиться за Лаурина, но вода была сильнее, и через секунду волны, на это раз не удушающие, не злые, а приветливые и послушные воле джинна, сомкнулись над её головой.