Запечатанный

      Геральт любовался в последний раз на Aerth Gaeth и думал о том, что нет, не приходилось видеть ему ничего подобного, хоть он и странствовал по континенту почти сотню нет.       Aerth Gaeth выглядели как нечто естественное и в своей естественности прекрасное. Магия не разрушала природу, а сливалась с ней.       Часть скалы просто исчезла, и под очерченной тысячелетие назад аркой открылся проход в новый мир. Геральт видел там холмы, склоны и колосящиеся травы. Небо в другом мире было куда голубее, а по ночам были видны звёзды.       Скальные выступы здесь, по эту сторону Aerth Gaeth, казалось, жили и дышали — розовые прожилки под белым, совершенным мрамором проступали то бледнее, то ярче. Скала пульсировала и вместе с ней и озеро, раньше такое спокойное и величавое. Там, где проход между мирами — всегда вода.       Вода волновалась, то и дело по ней шли неспокойные круги, перемежаемые золотыми вспышками. Золотые фонарики все так же горели, продолжали радостно танцевать на волнах, несомые не озерными водами, а собственной магической волей. Письмена на них горели (хотя днём разглядеть это было трудно, не то что ночью) и тихая приветственная песнь лилась, не переставая.       Озёрная вода, устремившись к Вратам, заворачивалась в воронки — неглубокие, но быстрые, а добежав — вода пенилась мелкими порожками. С той стороны Aerdt Gaeth были скрыты под водопадом, который падал и с этой стороны, возникая прямо из воздуха — выглядело это фантасмагорично.       Хотя что может быть фантасмагоричнее Врат, ведущих из одного мира в другой?       Геральт ещё раз вздохнул и попробовал отвести взгляд.       Так смотришь на слишком красивую женщину или слишком породистую лошадь — вроде и настоящее, а вроде и нет.       Не зря Лютик три тетради исписал, теряя то и дело от восхищения перо. Поэта распирал восторг творчества, и он каждый раз принимался многословно уверять, что от всего увиденного вдохновения у него хватит на многое.       Геральт напомнил себе о цене, которую кое-кто за эту красоту заплатил. Может быть там, куда он собрался, удастся узнать подробнее о судьбе Ирис. Все таки это её родина, хоть она и предпочитала об этом забыть.       — Собрался уже, Gwynbleidd? — спросил слегка насмешливый голос из-за спины.       Впрочем, Иорвет всегда был слегка насмешлив.       — Да, — Геральт вздохнул. — Вот, решил полюбоваться напоследок.       Иорвет кивнул:       — Ты будешь желанным гостем в Вергене, Gwynbleidd. Если надумаешь.       Геральт криво улыбнулся и поправил меч за спиной:        — Вполне возможно — после. Но сейчас заказ у меня уже есть. Крупный.       Иорвет развел руками и было ясно, что другого ответа он и не ждал.       — И куда на этот раз?       Они уже спускались с пригорка — внизу ждали оседланные первоклассные лошади — Лиэнн умела быть благодарной. Рядом с лошадьми, опершись спиной на выступающий из скалы камень, сидел Лютик, коленом поддерживал пергамент и что-то записывал. Ветер странствий и новых приключений уже гулял у поэта в волосах, глаза Лютика блестели, и весь он был свеж и бодр.       — Очень далеко, — ответил Геральт и, подумав, решил цель своего путешествия всё-таки не называть, — даже не представляешь, насколько.

***

      Тонкие деликатные пальчики любовно перебирали ему волосы.       Ирис сидела сзади и от неё пахло свежим лугом, щелочным мылом, каким-то парфюмом и барбарисом. Киаран жмурился от пытавшихся забраться в глаза солнечных бликов, лениво думая о том, что следовало бы поторапливаться, и никакой силы воли на это не имея. Иорвет, который прекрасно знал, где помощник пропадает, будет, как пить дать, не в восторге.       Ирис деловито собирала совсем уже отросшие волосы эльфа в причёску из переплетённых кос, а рядышком на покрывале ревниво сопел Козлярус.       — Ты так из меня фрейлину сделаешь.       — Не сделаю. У человеческих фрейлин таких волос не бывает.       Киаран фыркнул, поймал её за руку и поцеловал ладонь.       — Все испортишь!       Хитросплетение кос мигом было порушено и Киаран, смеясь, повалил Ирис на кровать, а сам навис над нею, приподнявшись на локтях. Получившие свободу волосы мешали ему неимоверно. Если б не Ирис — отрезал бы их давным-давно.       Она смеялась ему в ответ — рубашка сползла со смуглого плеча, на щеке играли ямочки.       — Поймал тебя, цветочек, — прошептал Киаран ей прямо в ухо.       Потревоженный Козлярус тонко и жалобно заблеял и Киаран резко проснулся.       Рядом, конечно, никого не было, кроме козлика, залезшего-таки ночью ему под бок.       Сквозь плотную ткань Иорветова шатра уже пробивалось солнце — утро вступило в свои права. Пора было начинать новый день, чёрт его дери этот день. Четвёртый проклятый день с тех пор, как это случилось.       Сегодня он обещал зайти к Лиэнн — той стало лучше, и она хотела его, Киарана, видеть.       Идти к Лиэнн Киаран боялся. Боялся, что она сочувственно посмотрит ему в глаза и скажет, что очень сожалеет, но Ирис больше нет.       Его душили горечь и злоба.       Он злился на себя за то, что позволил Ирис загадать своё желание (почему-то казалось, что именно желание виновато), злился на поганых темерских d'hoine, запудривших ей мозги. И ещё его нещадно раздражали собственные сородичи, для которых тот факт, что пропала человеческая девушка, особо стоящим внимания не являлся.       Главное — открылись Aerth Gaeth.       А всё остальное — а что, разве не так было задумано?       Киаран впервые за десятилетия грубил подчинённым и беспардонно на них срывался. Их счастливые лица, их надежда на будущее ранили хуже стрел. Ради этого будущего пришлось поступиться настоящим и поэтому радоваться с ними вместе Киаран не мог.       Ирис снилась ему каждую ночь с тех пор, как исчезла, и сны эти были разными. Иногда — как этот, просто встревоженными воспоминаниями, которые он не мог, да и не хотел отпускать от себя.       А иногда сны эти были почти осязаемы. Он видел её четко, как наяву. Протяни руку — дотронешься.       Видел опутанную золотыми нитями. Нити были везде! Они крутились и переливались, извивались, дополняли буйство растений и цветов в странном, но и странно знакомом внутреннем дворике, как будто в какой-то крепости. Киаран готов был поклясться, что так выглядел двор в крепости Вызимы, который он имел удовольствие один раз в жизни лицезреть, будучи пленником.       Золотые Нити были частью этого дворика — они росли из стен, пробивались между камнями, и, кружась, сплетались в кокон, и в этом коконе спала она.       Нити стали как бы частью её тела, закрывали рот и нос, придерживали на весу. Но на мошку в паутине паука она не походила. Глаза были плотно закрыты, на щеках играл здоровый румянец.       Эти видения вселяли надежду — раньше Ирис ему тоже снилась.       Киаран заставлял себя вставать по утрам, заставлял надеяться на то, что Ирис жива.       Что с ней все в порядке.       Что они встретятся ещё.       Где бы я ни оказалась, я найду дорогу к тебе, Киаран. Потому что я тебя люблю.       Жить с этой бесплотной холодной надеждой вместо своей ласковой и милой minne казалось ему иногда мучительнее, чем совсем не жить.       Каждую минуту он горько, отчаянно и безнадежно тосковал.       Волосы Киарана теперь перерезала яркая седая прядь — появилась за одну ночь. До этого он думал, что седеют только люди. Вполне возможно, и в нем была где-то скрытая человеческая кровь — об этом Киаран наверняка знать не мог, да и наплевать ему на это было.       На те пару дней, что остались до того, как выдвинуться в Верген, он перебрался в палатку к Иорвету и в той части лагеря, где были Ольхи даже не показывался — всё там напоминало ему об Ирис.       Так и казалось, что она вынырнет откуда-нибудь из-за угла и просияет улыбкой, поцелует его на бегу в щёку и скажет, что вечером очень будет ждать.       Нет, теперь уже не будет.

***

      Лиэнн выглядела совсем неплохо по сравнению с тем, какой он её видел в прошлый раз. Тогда её, почти бездыханную, тащил из воды, смачно ругаясь, король Ольх.       Киаран криво улыбнулся.       Лиэнн ахнула и прижала руки к груди.       Наверняка сейчас тоже скажет, что он постарел на триста лет за четыре дня — он уже тысячу раз эту фразу слышал.       Лиэнн смотрела на него, против ожидания, тепло и сердечно. В последнее время, если вдуматься, манеры у неё становились избыточно королевскими.       Но сейчас перед ним стояла та самая Лиэнн, растерянная и нелепо разодетая, которую он встретил первый раз в темерском лесу.       Она подошла и обняла его сердечно и по-дружески:       — Как ты, Киаран?       Киаран вздохнул и обнял её в ответ. На минуту его затопило облегчение — с Лиэнн не нужно было притворяться, что ты молодцом и всё почти как раньше. Пожалуй, только двое понимали его сейчас — Лиэнн, да вот Иорвет, который знал друга лучше его самого.       — Плохо, — честно ответил он, сел на предложенный стул и уронил голову на руки. — плохо, Лиэнн. Думаешь, она жива?       Лиэнн взяла его руки в свои:       — Я уверена.       Она замялась.       — Когда я была там, джинн мог убить меня запросто. Даже не то чтобы убить — не заметить. Оставить там. После того, как загадала желания, я была ему совершенно не нужна. Но он потрудился спасти меня. Он вернёт Ирис, Киаран. Он обещал. Вернёт, как только закончит цикл.       Она страдальчески нахмурила фигурные, красиво подведённые брови, пытаясь поточнее подобрать слова, которые совсем не подбирались.       — Я верю джинну. Ты ещё увидишь её. Не вздумай поддаваться отчаянью. Ты должен продолжать жить.       Впервые за четыре дня Киарану показалось, что нарыв у него на душе лопнул и стало чуть-чуть, ну совсем немного полегче.       Козлярус, ловивший настроения вокруг, как никто другой, радостно заблеял.       — Что за цикл? — спросил Киаран у Лиэнн. — И когда он должен закончиться?       Лиэнн сделала неопределенный жест рукой.       — Исполнение желаний. Полностью свободен лишь джинн, все желания исполнивший. Первым желанием была свобода и он её получил. Вторым желанием — ворота. А вот с третьим желанием всё сложнее.       Воспрянувший было духом Киаран снова сник и посмотрел на Лиэнн абсолютно больным взглядом.       — Я знаю, что она загадала. Это продлится годы, если не десятилетия…       Лиэнн развела руками.       — Годы, даже десятилетия — для джинна не срок. Срок лишь для людей. Не жалуйся — через сто лет, вместо тех d'hoine, что в лагере, будут уже их внуки, а ты будешь таким же, как сейчас.       Это Киарана совершенно не убедило. Он тяжело, протяжно вздохнул:       — Я и подумать не мог, что она исчезнет… — он на секунду замялся, а потом гневно сдвинул брови, — но это желание ей навязали! Ирис много чему верила! А я, дурак такой, даже не попытался убедить её, что всё это сказки с Предназначением! Что думать надо о прежде всего себе!       — О себе?! — переспросила Лиэнн звенящим от возмущения голосом. — Да если бы все думали о себе, включая Ирис, сидели бы вы — скоя’таели, сейчас в лесах!       Киаран втянул воздух сквозь зубы.       — Ну и что с того?       Лиэнн скрестила на груди руки, встала, обошла стол, подошла к деревянному комоду и достала странного вида шкатулку. Затем протянула ему руку, и Киаран увидел, что у неё в ладони лежит пузырек с изумрудно-зелёной жидкостью.       Жидкость жила своей жизнью, танцевала внутри пузырька.       — Я обещала Ирис, — сказала Лиэнн. — что заберу твою память, если она исчезнет, чтобы ты не страдал. В пузырьке — забвение. Одна капля — и ты забудешь последние годы жизни. Перестанешь мучиться — эльф ведь от любви и умереть может! Но выбор за тобой. Раз ты считаешь, что сделать выбор в свою пользу так легко, то пожалуйста. Сделай такой выбор сам. Подумай прежде всего о себе.

***

      Все произошло за долю секунды.       Н’ьянгу А’хаил Мил’дриэн выдернули из бытия, которое фейри уютно вела вот уже больше сорока человеческих лет, той волей, не подчиниться которой нельзя. За эту долю секунды Н’ьянгу успела искренне огорчиться, предчувствуя смятение среди друзей и знакомых, которое несомненно будет вызвано её исчезновением.       Впрочем, она знала, что это момент придёт. Для фейри не было особой проблемой понизить свои вибрации для того, чтобы спуститься в мир людей. А вот человек в подавляющем большинстве случаев поднять свои вибрации на уровень Фейри просто не мог. По крайней мере, при жизни.       Вот именно поэтому, дожив до первых седых волос (смотрелось, кстати, безумно стильно), никогда ни детей, ни семьи в этом мире она не имела. Ведь человеком она только притворялась.       И Н’ьянгу охотно подчинилась зову — последовала за Предназначением.       Каждый раз, приземляясь на плиты меж колоннами и смотря на этот белый с розоватыми прожилками мрамор, Н’янгу преисполнялась радости — наконец-то она опять дома.       Низшие духи, на этот раз в форме сиреневых птиц, кружили среди колонн, поддерживающих, по легенде, сам небесный свод страны джиннов. Впрочем, никто из фейри не дерзал взлететь вверх и проверить, действительно ли колонны держат небо.       В этот раз — особенно.       Поверить в это получилось не сразу, но сама королева джиннов, чье имя настолько свято, что даже запретно, стояла перед ней — бесконечно прекрасное вечное пламя, мечта всех живущих и неживущих.       Последняя опора мироздания, создавшая всех фейри до единого.       — Владычица! — Н’ьянгу распростерлась на полу, думая о том, как нелепо она выглядит сейчас: мало того, что в образе человека, да ещё человека, прожившего последние десятилетия в неэстетичном, полностью человеческом, лишённом магии мире.       Пламя сгустилось и приняло облик белокожей и белокурой, неописуемо прекрасной женщины с тремя обнажёнными грудями и шестью руками — один из многих обликов королевы джиннов.       Королева была прекраснее всего на свете, она состояла из любви, сама была чистой незамутнённой любовью, и эта любовь струилась вокруг неё в тёплых потоках воздуха, преображая мир вокруг. Именно из этой любви и родились все фейри, эта любовь пела песни в твоей крови, если ты умеешь слушать. Призывала действовать, призывала изменить мир вокруг. Изменить к лучшему.       — Н’ьянгу, дочь моя…— зашелестел тихий голос. — Мне жаль было так резко выдёргивать тебя. Казалось, жизнь в том мире тебе нравится, но для завершения очередного цикла нам необходима твоя помощь. Просто необходима. Необходимо то, чему ты научилась. Одному из наших братьев, счастливо сбежавшему из заключения, следует помочь завершить цикл.       И вместе с этим Н’ьянгу настиг поток мыслеобразов, картин из жизни Запечатанного, сложное золотое плетение из воли королевы джиннов, золотое плетение судьбы самого Запечатанного (С ума сойти! Джинн, который сумел освободиться!) и судьбы девушки, в которую он был заточён. Там было все: и холодная, расчётливая ненависть, и всепобеждающая любовь, настоящая и всепрощающая и даже (ого! такого Н’ьянгу совершенно не ожидала) с остроухим каким-то мужиком нечеловеческой породы. Мужчина был так горяч, что Н’ьянгу поневоле отвлеклась, наблюдая за их чувственным романом. Кажется, таких правильно называть эльфами.       И потом — политика.       То, что Н’ьянгу изучала последние тридцать человеческих лет. Почему она торчала в мире, где были одни люди без магии, но с громоздкими и развитыми институтами общественных отношений.       Незнакомый мир тоже был населен преимущественно людьми, имел воюющий разобщённый север и чёрный сплочённый юг. Расы (кроме людей там обитали ещё и эльфы, и краснолюды, и все кто ни попадя) в том мире враждовали между собой, а на каждом перекрёстке поджидало по чудовищу. Выпустить кишки из-за разногласий считалось социальной нормой.       — Веселуха, — решила Н’ьянгу, — не то, что в мире прошлом.       Странное, не позволяющее закончить цикл желание касалось одной-единственной страны (не особо кстати, по мнению Ньянгу, и выдающейся) будущее которой следовало устроить.       Задача была не из лёгких, но именно за решением таких задач она последние тридцать лет и горбатилась.       Воистину мудра королева джиннов!

***

      Как и все джинны, попадая в страну джиннов, незнакомый пока Н’ьянгу Лаурин обрёл полную власть своей мысли над окружающей материей.       Тем удивительнее было то, что его дом, вернее даже крепость, была выстроена совершенно без фантазии. Крупная каменная кладка, массивные, но не лишённые изящества стены. Такие стены хорошо должны были бы хранить тепло, что совершенно не нужно было здесь, в стране джиннов. Но тем не менее — почему-то неведомый джинн такие стены возвёл.       Массивные створки беззвучно распахнулись, приглашая Н’ьянгу внутрь.       Облик самого джинна соответствовал обиталищу.       Это был смуглый, в достаточной мере привлекательный, но совершенно, до абсурда обычный мужик, в белой рубашке и холщовых штанах. Длинные чёрные волосы небрежно забраны сзади в хвост, широкие чёрные брови нахмурены. Ни тебе ангельских черт лица, ни наоборот — груды бугрящихся мускулов. Н’ьянгу подумала про то, что в прошлой жизни она с такими вот кренделями романы крутила просто пачками, просто от нечего делать и тут же содрогнулась от того, что она смеет вообще так думать: фейри о джинне!       — Ого, — сказал джинн совершенно по-человечески и совершенно без величия.— Опять назойливая мамзель, чьё имя столь свято, что аж запретно, прислала мне кого-то! Но ты хоть в штанах!       Н’ьянгу выглядела точно так же, как в последнюю секунду жизни в том, своём предыдущем мире, хотя джинну понятия «джинсы» и «толстовка» мало что сказали бы.       Она глубоко, прочувствованно поклонилась, прижав руку к сердцу.       — Я приму тот облик, который будет вам угоден, господин.       Джинн скривил губу.       — Ой, вот не надо! Все эти прозрачные тряпки и танцы живота! Насмотрелся уже.       И, почесав висок, добавил.       — Давай лучше выкладывай, что можешь предложить. И, ради этой вашей королевы, оставайся как есть. Меня всё устраивает.       Это было неожиданно.       Н’ьянгу тактично промолчала на тот счёт, что остальные фейри облекались в невесомые шелка и выглядели на шестнадцать лет лишь потому, что это было принято. Принято было хотя бы попытаться походить на королеву джиннов, из света которой они были созданы.       Н’ьянгу была одной из очень и очень немногих фейри, которая вообще могла догадаться, что джинн имел там себе в виду. Но сказать джинну, что зря он губу раскатал и соблазнять его никто не собирался, было бы грубейшим нарушением этикета.       — Мое имя, кстати, Лаурин, — представился джинн, пропуская её за порог.— Прошу прощения за хаос — я просто воссоздавал по памяти, что знаю. А знаю я немного, в кувшине смотреть особо не на что было.       Н’ьянгу ощутила укол острой жалости к этому донельзя странному джинну, ведущему себя почти как человек.       Хоть он и был духом в разы более могущественным, чем она сама, поменяться местами она никогда бы с ним не согласилась.       Все эти годы, пока она свободно и вольно жила в другом мире, он провел в тюрьме из глины или человеческой плоти. И ведь не отчаялся, не обозлился на весь мир, вон — всё также служит Предназначению, хоть и манерами похвастаться не может.       Н’ьянгу искренне захотелось помочь.       Крепость внутри выглядела ещё чуднее, чем снаружи. Хотя и по-своему привлекательно.       Ворота вели не в помещение, а во внутренний дворик, и двор этот был отдан во власть цветов. Горделивые бегонии, трепетные настурции, беззаботные георгины и трогательные ирисы соседствовали с радужными розами и напыщенной пассифлорой. Они росли прямо из камней, что конечно было бы невозможно, будь это не страна джиннов, и покрывали внутренний дворик беспорядочным красочным ковром.       Всё это буйство пронзали золотые нити — толстые и перекрученные, они стремились к центру внутреннего дворика, закручиваясь в кокон, и Н’ьянгу увидела, что внутри есть какая-то фигура.       Сначала она подумала, что это тоже фейри или другой джинн, но, присмотревшись внимательно, ахнула от удивления — это была, против всякой логики, человеческая женщина.       Но как?       Человек не выживал и нескольких секунд в стране джиннов, людям для жизни нужен был воздух и много чего ещё. Притворяясь человеком, Н’ьянгу не переставала удивляться хрупкости и зависимости этого существования: человеческое тело постоянно нуждалось в еде, воде, солнечном свете и миллионе других разных вещей. А ещё их сознание не выдержало бы пребывания в стране джиннов: то, как материя постоянно менялась — в соответствии с джинновыми желаниями, — человеческий разум вынести не мог.       Так вот для чего был этот сад и этот дом!       Цветы дышали за человечку, растения отдавали ей питательные вещества, а золотые нити — воплощённая воля джинна — поддерживали в этом теле жизнь. Женщина спала крепким, здоровым сном.       Н’ьянгу с трудом оторвалась от созерцания этой картины и вспомнила, что она здесь по делу.       — Владычица послала меня, потому что последние тридцать лет я провела, изучая общественные законы. Так называемые. В человеческом мире, похожем на тот, где держали в заточении вас. И политику. Я здесь, чтобы помочь вам с последним желанием. Паутину Предназначения плести иногда сложно. Но для это и были созданы из света мы, фейри. Вы же уже некоторых видели. Смысл нашего существования — в помощи джиннам.       Лаурин в ответ искренне и обезоруживающе улыбнулся.       Н’ьянгу приходилось то и дело напоминать себе, что он не человек. Таких джиннов она раньше не встречала.       Так началась их дружба.       Лаурин был безумно мил и понятия не имел, как живут джинны. Н’ьянгу пришлось объяснять ему элементарные вещи: да, мы не нуждаемся в пище, но это все равно принято: завтракать, обедать и ужинать. И во сне мы не нуждаемся, но делить время на периоды покоя и бодрствования принято тоже.       — Поэтому мы делаем вид, что ложимся спать. Делаем вид, что у нас есть распорядок дня. Это просто принято. Время здесь не течёт, но мы упорядочиваем свою жизнь сами.       — Что ты видишь? — спрашивала она Лаурина, когда они стояли на стене его импровизированного замка.       — Пустыню, — морщился Лаурин. — Бесконечный песок и море солнца. Владычица сказала, что я не должен менять общий пейзаж по своему усмотрению. В стране джиннов живут и другие джинны.       Н’ьянгу улыбнулась ему:       — Это так. Но дело в том, что пустыню видишь только ты. Я вижу лес. Гибкие сильные лианы обвивают мощные древесные стволы, а сочная трава будет нам по пояс, если мы туда спустится.       Лаурин хлопнул себя по лбу.       — Ну так что же там? Пустыня или лес? И почему здесь, в моем доме, мы видим одно и тоже? Так что же, всё вокруг лишь плод воображения? Всё не материально? И мы тоже? Королева пыталась объяснить, но я как три груди увидел, так и завис.       Н’ьянгу пожала плечами. Ни один джинн, попавшийся сюда, не понимал всё сразу. В этом смысле Лаурин исключением ну никак не был.       — Было бы всё нематериально, никто бы не смог затащить тебя в кувшин. Кувшин-то материален донельзя. Или запечатать в человеке. Человеческое тело — тоже материя. Ты просто поймёшь. А когда — беспокоиться не стоит. Нас здесь вообще мало волнует вопрос «когда?».       Время в стране джиннов действительно значения не имело никакого. Секунда была равна веку.       Иначе Н’ьянгу сказала бы, что ей потребовалось время, чтобы привести дом и сад Лаурина в порядок (даже можно сказать — отделить одно от другого).       Переплетая золотые нити, она то и дело смотрела в красивое лицо спящей женщины и думала о том, что вот он — редкий случай, когда внешняя красота совпадает с внутренней. Женщина не потратила желание на себя, хотя могла бы. А загадала нечто, от чего один забытый всеми захудалый мир на спирали станет чуточку лучше.       И Н’ьянгу поможет.       Разберётся в хитросплетениях этого мира. В том, чего хочет император Нильфгаарда, безумный Радовид, хитрый Дийкстра и идеалистка Саския.       Сорок пять лет в мире (да, там время она считала — жила по человеческим категориям), где люди творили свою судьбу сами, не обращаясь к помощи магии, не прошли зря. Н’ьянгу понимала (или верила, что понимала) за какие ниточки дёргать, чтобы достичь результата. Во всех мирах, эпохах и временах люди и законы, по которым они жили, в принципе не менялись.       Поэтому Н’ьянгу А’хаил Мил’дриэн точно знала, что делать.