Запечатанный

      Лиэнн без колебаний шагнула в Aeth Gaeth, зная, что оставляет целую главу жизни за собой.       Что-то кончается, а что-то начинается.       В душе у неё разливалось чувство покоя и умиротворения, чувство правильности происходящего.       Она уходила последней, задержалась на правах больной. Всё-таки, пребывание в междумирье на ней сказалось плачевно. Даже более чем. А свою слабость, ни физическую, ни какую другую будущая королева своим будущим подданным показывать не хотела.       Знала, чем чревато.       Аваллак’х, её отец и братья, а также Эредин уже давно были там, в мире Aen Elle.       И наверняка, пока толковый по части организации Г’аэльс обустраивал всех и вся, с упоением собачились за власть.       Наверняка.       Лагерь эльфов сворачивался здесь и разворачивался там.       Aen Elle и Aen Seidhе чуть ли не братались на прощание. Раскланивались и расставались со словами взаимного уважения, пожеланиями процветания с обеих сторон. Конечно, не все — были и разбитые семьи, и дети, пошедшие наперекор воле семьи. Было все.       Лиэнн взирала на них беспристрастно, как и подобает будущей королеве, но в глубине души была счастлива, что ей самой подобные тяжёлые решения не принимать. Вряд ли кто-то из них свидится, что бы они там друг другу ни обещали. Шансы найти щель между мирами или мага, способного скользить по Спирали, у рядового гвардейца или торговца невелики. Если не сказать больше.       С этой точки зрения Лиэнн только диву давалась торжеству дипломатии. Трагедии в лагере было явно в разы меньше, чем радости по поводу обретения нового дома.       Огромное количество скоя’телей, тех, про кого Лиэнн была уверена точно, что они пойдут с ней в мир Ольх, решили неожиданно остаться. Поверили в идею Вергена. Aen Elle забирали всего около четырех тысяч, зато почти исключительно молодых эльфов. Более чем приличное по меркам мира Лиэнн число. И более чем скромное по здешним.       Саксия переиграла Даламара. Как он, наверное, бесится на той стороне.       Неожиданный сюрприз преподнесла Марта, лучшая горничная, — робея и краснея, попросила позволения Лиэнн остаться в этом мире.       То ли пропагандистские речи Аэрдинской Девы произвели на неё глубокое впечатление, то ли гвардеец из её охраны — непонятно. А может (здесь Лиэнн вспомнила, о чём она говорила тогда с правителем Эблы), просто родной мир позвал Марту. Зачем-то она этому миру понадобилась.       Лиэнн, конечно, разрешила. Хоть и скрепя сердце. Марта была самым толковым человеком в её обслуге, и в новом статусе королеве Ольх приятно было бы видеть во дворце знакомое лицо.       Но что делать… Будущей королеве Ольх мелочный эгоизм не пристал.       Оставалось надеяться, что Марта устроится в этом мире и будет счастлива.       Лиэнн сердечно простилась с Иорветом, ещё раз испытав огромное облегчение по поводу того, что эта мучившая её любовь была позади.       Вот спасибо тебе, джинн!       Прощаться с Грозой Севера ей было откровенно жаль.       Не испытывая мучительных спазмов в сердце, обществом Иорвета она стала дорожить. И, что уж греха таить, будущая королева Ольх никогда бы не призналась, что то, что бывший лесной партизан смотрит на неё как на равную, ей безумно льстит. Но это было так.       Если бы не разделяли их теперь миры, дружба, без сомнения, пережила бы испытание под названием «любовь не вышла» и длилась бы, и длилась бы, и длилась бы.       По крайней мере, Лиэнн очень хотелось так думать.       Не менее тепло простились и с Киараном — сердце Лиэнн разрывалось от жалости, но у неё хватило такта понять, что жалости Киаран от неё не хочет.       Свои длинные волосы он криво и коротко откромсал, и Лиэнн сразу же догадалась почему — ясно было, кто ему эти аккуратные косы по утрам плёл. Выглядело это ужасно и Лиэнн, усадив его в кресло, сама достала ножницы и бритву.       — Не шевелись! — шикнула она на него. — Кто ещё может похвастаться, что у него королева Ольх цирюльником была!       Киаран вздохнул, и по лицу было видно, что он просто не хотел портить их прощание, не хотел спорить.       Он ощутимо собрался и снова вёл себя, как обычно, сдержанно, корректно и отчасти даже суховато. Одна Дева знает, чего ему это стоило.       Лиэнн обрила ему виски и постаралась сделать оставшиеся волосы хотя бы примерно одной длины. Седая прядь выделялась теперь чётко, спадая на лоб и странно сочетаясь с чисто эльфийским разрезом глаз и чисто эльфийскими высокими скулами.       Но в общем-то получилось у неё неплохо — в молодости она часто стригла младших братьев.       Киаран стал теперь чем-то походить на Иорвета, каким Лиэнн его увидела в первый раз — перегоревшее отчаяние оставило на лице нестираемый след.       «Бархат» он, конечно же, не выпил.       Коротко сказал, что не хочет забывать, слишком Ирис ему дорога, и извинился перед Лиэнн за свою выходку. Губы у него были теперь всегда сжаты в тонкую полоску, между бровей залегла глубокая складка, а щёки ощутимо впали. Но Лиэнн видела, что он решил продолжать жить, хотя бы и через каждодневную боль.       Они обнялись в последний раз и расстались с чувством тех, кто успел сказать друг другу самое главное. Почему-то Лиэнн думала, что обязательно узнает, как закончилась история Киарана аэп Эасниллена.       В отличие от сдержанного Киарана, или того же Геральта, Лютик рыдал, никого не стесняясь, в три ручья.       Лиэнн понятия не имела, то ли именно она так глубоко запала в сердце чувствительному поэту, то ли он действительно так плохо переносит расставания.       — Не бери в голову, — пожал плечами Геральт. — Натура литератора… И да, нам всем будет тебя не хватать…       Ведьмак поблагодарил за прощальный подарок — двух лошадей с полной экипировкой, ему это было очень кстати — и прощание с Геральтом тоже вышло тёплым, с хорошим послевкусием.       Дела у ведьмака ощутимо пошли в гору — о его дальнейших планах Лиэнн по паре недоговорок догадывалась, но предпочитала молчать.       Про Ирис никто из них не проронил ни слова.       Врата послушно вспыхнули, пропуская будущую королеву в свой собственный мир. За ней последовали последние из последних: её личная охрана и её личные люди.       На другой стороне лагерь шумел куда более оживлённо, и, судя по общему приподнятому настрою, торжество дипломатии просочилось через Aerth Gaeth и сюда.       Интересно, надолго ли этого хватит?       Белоснежный единорог шёл сквозь толпу эльфов и снующих туда-сюда людей медленно и грациозно, лениво помахивая хвостом.       Длинная грива спускалась почти до копыт, а глаза блестели куда ярче, чем звёзды.       Что удивительно, никакой паники по этому поводу в лагере не было — и люди, и эльфы расступались перед ним, кто с опаской, кто просто с удивлением поглядывая на диковинное чудо природы. Но не более.       Единорог подошёл к Лиэнн почти вплотную и медленно склонил голову. Лиэнн почувствовала, как её сознания что-то мягко коснулось и с восхищением поняла, что захоти она — могла бы услышать его мысли. А Единорог мог услышать её. Это ли не чудо?       Её мир был рад её возвращению.       И не только мир.       Лиэнн только и успела выхватить краем глаза алый плащ, как Эредин Бреак Глас уже стоял перед ней.       За спиной у него маячили все те старые знакомые, встреча с которыми один раз в год — уже много.       Дескать, как они тут все без своей будущей королевы!       Но сам король Ольх смотрел на Лиэнн в упор, и улыбка у него, против ожидания, была самая настоящая.       Белоснежного единорога Эредин подчёркнуто игнорировал. Кажется, здесь дипломатия ещё не восторжествовала.       Он наклонился к ней и прошептал, делая это так, чтобы не услышали другие.       — Пойдемте отсюда, Лиэнн. Рогатый меня целенаправленно бесит. А папаша ваш жрёт поедом. Добро пожаловать домой, моя королева!       А затем подмигнул Лиэнн, на незаметное никому мгновение растеряв всю величавость, и ей вдруг стало ясно, что она до чёртиков рада его видеть.       Когда король Ольх и поддерживаемая им под руку будущая королева спустились со скалистого утеса, Aerth Gaeth заискрились тысячами огней, в последний раз вспыхнули как солнце, и потухли.       С громким скрежетом Врата Мира закрылись навсегда.

***

      В это утро у Лаурина получилось увидеть сине-зелëный рассвет, который видела и Н’ьянгу. Правда, он совершенно не понял еë восторгов по этому поводу.       — Я смотрю, ты себе травы какие-то особые, видимо, в чай подмешала. Чего веселишься-то?       Н’ьянгу всплеснула руками.       — Как же! Как только ты начнëшь видеть всё то же, что и остальные, значит, твои вибрации синхронизируются.       Лаурин саркастически хмыкнул, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. По непонятной Н’ьянгу причине он был ощутимо зол, но, казалось, пытался сдержать раздражение. Всë-таки Владычица джиннов очень точно знала, что делала, выбрав именно еë в компаньоны этому донельзя странному джинну. Прожив столько лет бок о бок с людьми, Н’ьянгу хотя бы понимала его настолько, чтобы не свалиться со стула от шока.       — Такое чувство, что кроме как синхронизировать эти самые вибрации, заниматься у вас нечем? Как ты там говорила? Вечная блаженная медитация?       Н’ьянгу согласно кивнула.       — Как вариант. Многие практикуют. Страна джиннов — единственный мир, где джиннам можно находиться без опаски. Ну, вполне возможно, в междумирье ещё. Но там, сам понимаешь, среди мëртвого ничего существование будет безрадостным. Вы просто слишком могущественны. Разнести пару миров по неосторожности для вас, джиннов, плëвое дело. Если б не королева…       Она пожала плечами.       Лаурин посмотрел на Н’ьянгу обречённо.       — То есть это — всё? Я буду здесь сидеть на жопе вечно? Учиться видеть то же, что и остальные, и общаться почти исключительно с тобой? И причëм я даже мысли твои не слышу! Вечность? Это ж охренеть какая подстава! Это ж, если хочешь знать, такой же кувшин, только огромный и обустроенный! Но суть пиздеца от этого не меняется.       Матерящегося джинна фейри встречала первый раз. Как и джинна с запросом на социум.       — Здесь есть всë, чего душа пожелает, — миролюбиво сказала она, про себя нещадно гадая, какой объëм информации безопасно будет ему выдать.       — Того, чего моя душа желает, здесь нет! — отчеканил Лаурин. — Если бы ты взяла на себя труд послушать мои мысли, ты бы поняла!       Ньянгу взяла с тарелки финик, размышляя, как же выкручиваться в этот раз. Лаурин был ощутимо несчастен, а несчастный джинн — опаснее не придумаешь.       — Мысли мои ты со временем услышишь. Здесь дело опять в синхронизации, — она опять развела руками — Я же фейри. Это я твои желания здесь исполняю. Любое желание джинна для нас, фейри, — закон.       Явное подлизывание попало в цель. Лаурин скупо улыбнулся, и на это раз тема была закрыта.       Вот только Н’ьянгу чувствовала, что ненадолго.       Они пили свой утренний чай, созерцая синхронизированный закат. Сладкие булочки всех сортов на столе соседствовали с пятнадцатью видами джемов, с оливками, как чëрными, так и зелёными, копчёными колбасками разной степени остроты и множеством сыров. Н’ьянгу хотела как лучше. Лаурин должен был наверстать время, проведëнное в кувшине, ощутить все прелести жизни.       — Зачем, — спросил Лаурин, выруливая разговор в безопасное русло. — ты мне накрыла на завтрак то, что средних размеров темерская деревня ела бы неделю? А? Джинны же в этом не нуждаются?       У Н’ьянгу на всë был один ответ:       — Потому что принято. Кроме того, это просто доставляет удовольствие. Попробуй всё. Вкусно же. A удовольствие от жизни здесь поможет твоей синхронизации.       Лаурин только фыркнул: совершенно по-человечески и совершенно беспардонно.       — Ладно, пойдëм, — сказал он, резко вставая. — получим удовольствие от прогулки. Ты обещала. ***       Н’ьянгу пришлось заставить себя увидеть пустыню, потому что лес увидеть Лаурин пока не смог. Настроиться на его вибрации.       Опять эта его горячая человечность.       Джинн был человечен до абсурда и от этой человечности избавляться совершенно не собирался. Не хотел и всë. Никакого свойственного джиннам отрешения или грустной, всë познавшей мудрости, в нëм не было и в помине. Зато была эта бьющая напролом, чисто человеческая жажда жизни.       И Н’ьянгу это нравилось. И она изменилась тоже за сорок пять лет жизни в другом мире, очеловечилась сама, если можно так сказать, вдрызг. Она ловила себя на мысли, что общество Лаурина кажется ей куда милей, чем общество других фейри.       С сестрами-фейри было мило, но скучно.       Н’ьянгу уже оставила попытки вести себя с Лаурином так, как с джиннами вести себя принято.       Зато они почти подружились.       Они взобрались на песчаный бархан, высокий и пологий, открытый этому пронзительному суховею. Солнце палило сверху нещадно, и фейри в который раз пришлось напоминать себе, что тепловой удар получить она не может.       Сегодня она обещала Лаурину кое-что показать.       Н’ьянгу подняла руку, сосредоточилась.       Пески послушно разошлись, пропуская из глубины бьющий родник. Повинуясь воле Н’ьянгу, вода бурно пробивала себе дорогу, поглощая несопротивляющийся песок, и вот уже ручей торопливо тёк у их ног. Ручей, совершенно неуместный среди пустыни. По краям послушно зашелестел редкий тростник, а золотые сполохи запрыгали по воде.       Н’ьянгу почувствовала то же, что и всегда — вода звала и притягивала, напоминала о том, что фейри в одном мире надолго задерживаться не следует. Даже если это мир — родной.       Она резко выдохнула, закрыла глаза и ручеёк, впитываясь в песок, поредел и неохотно исчез.       — Теперь ты, — сказала она Лаурину, а потом, поколебавшись, попросила. — Возьми меня за руку, пожалуйста, я боюсь, что меня утянет туда. А ты джинн, тебя оторвать от этого мира практически невозможно.       Лаурин посмотрел на неё с явной оторопью, но за руку взял.       А потом пустыня разверзлась.       Из песка мгновенно и мощно выросли монументальные, резкие в изгибах скалы, а у подножья этих скал ровно разлилось полноводное озеро. Н’ьянгу и Лаурин стояли теперь на скальном утёсе, а вокруг был лишь живой белый мрамор с дышащими розовыми прожилками-венами.       На коже Лаурина ярко засветились золотые узоры. Джинн, еле-еле способный увидеть восход, менял материю легко и просто, играючи.       Н’ьянгу восхищённо вздохнула — да, он силён. Почти как королева!       От воды шло сильнейшее притяжение — мир почувствовал фейри и пытался затянуть к себе. Но её пальцы были крепко переплетены с пальцами Лаурина, и даже самый жадный мир не имел сейчас над ней власти.       Еще крепче вцепившись в его руку, с опаской глянула вниз.       — Если мы посмотрим, — прошептала она, — то мир обязательно подскажет нам, как завершить цикл. Миры разумны!       Черты Лаурина снова стали человеческими.       — Н’ьянгу, — сказал он с ехидцей, — такое чувство, что ты туда прыгнешь.       Ньянгу сжала его пальцы.       — Конечно прыгну. Но не сейчас. Мир зовёт меня, но твоя воля сильнее. Ты же джинн. Смотри, не отпусти меня.       Лаурин притянул её на себя и обнял сзади.       — Пальцы вспотеют, рука соскользнет. И кроме того, я не хочу чтобы ты уходила. Моя компания здесь, если ты не заметила, состоит из тебя и тебя.       Пальцы вспотеют, как же!       Как и всегда, когда заглядываешь в щель между мирами, видения сначала хаотично сменяли друг друга.       Сначала Н’ьянгу увидела того самого эльфа, любовника Ирис. Н’ьянгу его сначала даже не узнала — волосы были обрезаны безобразно коротко и зачёсаны назад. Он ехал в колонне из людей и эльфов, сразу за белокурой женщиной-рыцарем с перевязью на лбу, цепким взглядом светлых глаз и до скрипа начищенном доспехе.       «Грустный какой и трогательный», — только и подумала Н’ьянгу. Лицо у эльфа было замкнутым, но не злым.       На луке его седла сидел, как ни странно, низший дух из страны джиннов. Золотой козлик, которого Киаран придерживал одной рукой, качал рожками, пушил свою шерсть и нюхал воздух вокруг.       — Ну что за зануда! Ну узнаю! Да верну я тебе твою зазнобу, верну! Как смогу — так сразу! — возмутился сзади Лаурин, и в голосе у него переливалось несвойственное джиннам сожаление, и звенела несвойственная джиннам вина. — Я же все сказал им! Но нет! Пожалуйста — мрачная, чисто эльфийская хандра! Наверняка будет тухнуть и жухнуть теперь!       Киаран аэп Эасниллен, хотелось думать Н’ьянгу, действительно любит одну-единственную женщину. И будет любить всю жизнь. Такое на Спирали случалось, хоть и редко. Токсичных отношений, непонятного траха и прочей мути было куда больше, что и говорить. Н’ьянгу от этого в любых мирах оторопь брала.       Она ещё раз полюбовалась на широкоплечего эльфа в лёгком доспехе.       Повезло же милашке Ирис.       Ну, если они с Киараном встретятся, конечно, ещё.       Озеро же показывало дальше.       Теперь было видно явно некий военный лагерь, палатки там были в синюю полоску, люди организованно сновали туда-сюда. Грозного вида мужчину в нелепейшем головном уборе все слушались беспрекословно. Рядом с ним стояла тонкая золотоволосая девочка, ребёнок лет восьми-девяти. Она держала спину ровно и смотрела на суету вокруг слишком серьёзным взглядом.       — Нет, ну старые все знакомые! — отметил джинн. — Горбатого могила исправит, скажу я тебе!       Н’ьянгу же человека узнала. Это было уже интересно, и, что самое главное, крайне полезно. Он — часть паутины, которую она собиралась сплести. Стоило ей открыть рот, чтобы сказать об этом Лаурину, как видение сменилось снова.       А теперь это был роскошный сад, тот самый, как поняла Н’ьянгу, который Лаурин почти воссоздал в своём внутреннем дворике.       Седоволосый, но явно не старый мужчина, обнажённый по пояс, украшенный шрамами всех видов и мастей, дрался деревянным мечом с молодой, симпатичной женщиной, облачённой в неприметный чёрный доспех. Мужчина изобретательно, с явным знанием дела атаковал, но женщина умудрялась каждый раз уходить от удара, уклоняясь, отпрыгивая, проскальзывая под рукой.       Противника же её проворность не злила, а радовала.       Рядом полукругом стояли другие люди, одетые удобно и неброско, и внимательно смотрели.       Бой был явно тренировочным.       Пазл сложился в голове у Н’ьянгу мгновенно. Не зря она столько лет корпела над теоретическими знаниями, а практические доставала во всех мирах кровью и потом.       Надо немедленно доложить план действий королеве.       И в тот же миг ей стало очень грустно. Никогда раньше ей не приходилось покидать страну джиннов с такой неохотой.

***

      Н’ьянгу знала, что недооценила этого смертного, но лишь потом поняла, насколько.       Он стоял один у кромки источника и, как оказалось, ждал её.       Воды, переливая золотом, бережно и нежно вынесли фейри на каменистую, сделанную из розового брусчатника насыпь, поставили её как куклу на берег. Вода, ещё раз преодолевая все законы притяжения, покрутилась вокруг неё, погладила, посмеялась, и лишь потом умиротворённо отступила. Цветы повернули свои головы к ней в приветствии. Мир радовался, что фейри ответила на его зов.       Человек, а Н’ьянгу чувствовала, что это был, несмотря ни на что, обычный человек, склонился в вежливом приветствии. Зная его сан и положение, поклон этот означал очень многое.       — Ты убьешь меня? — спросил он спокойно и ровно, распрямляясь.       И тени страха не было на его лице. Таким тоном говорят о погоде.       — Почему? — почти удивилась Н’ьянгу.       Человек пожал плечами, и от этого простого жеста украшенные тяжёлым золотом одежды разве что не зазвенели.       — Я же, как и многие до меня, заточал в кувшины твоих братьев. И не только в кувшины. Разве это недостаточная причина для мести?       Н’ьянгу улыбнулась. Ей приятно было снова чувствовать себя в мире, где материя не меняется. В мире, где время послушно течёт, а не стоит на месте. И приятно разговаривать с кем-то, кто, несмотря на царящую здесь средневековую тьму, имел, как ни удивительно, здравый смысл.       — Нет. Твоя бесполезная смерть меня не порадует. Но ты прав — долг за тобой есть.       Правитель Эблы тонко улыбнулся и вежливо подал Н’ьянгу руку, помогая спуститься с насыпи.       Удивительный смертный.       Вода сзади неожиданно снова забурлила, золото в ней засверкало гневно и страшно, источник вздыбился и зашипел.       Н’ьянгу и Аниах обернулись. Прежде чем кто-то из них успел сделать хотя бы шаг, источник изверг из себя, почти выплюнул ещё кого-то. Цветы и травы вокруг неодобрительно зашумели, и даже теплая Зерриканскся ночь подернулась на мгновение холодом.       Смуглый, темноволосый мужчина с трудом выбрался на берег, преодолевая истовое сопротивление позолоченных волн. Вода толкала его, возмущаясь и ропща.       Золотые руны на его коже вспыхнули последний раз и потухли.       Он упал на колени, встретился с Н’ьянгу мутным взглядом и выдохнул с облегчением. И потом, свалившись на песок, потерял сознание.

***

      Лаурин четыре дня полыхал в горячке.       Н’ьянгу знала, что это такое, видела и раньше — дух просто не хотел срастаться с плотью.       А кроме того, ничто живое не проникает безнаказанно в щели между мирами. А на полноценные Врата источник в Саду Тысячи Цветов, принадлежащий повелителю Эблы, ну никак не тянул.       На третий день смурной седоволосый ведьмак, посмотрев Н’ьянгу в глаза, сказал, что делать нечего, так парню всё равно не жить, и, разжав Лаурину зубы, влил туда какой-то эликсир.       Лаурина забила крупная дрожь, и он закашлял, выхаркивая кровь. Кровь выглядела страшно — без единого золотого проблеска, алая и ужасно человеческая.       — Ну вот и всё, — подумала Н’ьянгу. — отправишься обратно в страну джиннов.       Но по какой-то неизвестной причине — то ли ведьмачий эликсир подействовал, то ли воля к жизни у джинна действительно была такой, какой людям и не снилась, — жар неожиданно отступил.       Лаурин лежал теперь под покрывалом, всё ещё в бреду, исхудавший и бледный, с огромными тенями под глазами. Он был слаб, но кризис миновал.       Н’ьянгу в последний раз потрогала его лоб, потом, аккуратно прикрыв за собой дверь, вышла на террасу и, облокотившись на резные перила, в глубокой задумчивости уставилась в ночное южное небо.       Созвездия были совершенно ей не знакомы, хотя, кажется, вот это вот справа, как говорил ведьмак, называлось Жбан.       Сзади раздались шаги.       Правитель Эблы смотрелся непривычно просто в штанах для верховой езды и простой чёрной рубахе. Удивляться его появлению не стоило — самый короткий путь от конюшен вёл не через сад, а через веранду.       Аниах вежливо наклонил голову, приветствуя Н’ьянгу, а потом окинул её изумлённым взглядом с ног до головы.       — Вы изменились…       За те два раза, что Н’ьянгу смотрелась в зеркало с тех пор, как прибыла сюда, она это тоже заметила. Волосы почернели, седина исчезла, лицо заметно вытянулось и помолодело, а кожа стала смуглой, как и у самого Аниаха. Трансформация почти завершилась, и теперь фейри должна была бы выглядеть, как одна из его, Аниаха, подданных.       — Это всегда так, — сказала она. — попадая в новый мир, я становлюсь его гармоничной частью.       Аниах улыбнулся:       — Крайне интересно. Повезло мне, что ты мне не враг.       Н’ьянгу улыбнулась в ответ:       — Я никому не друг и не враг. Я, как и мир, сама нейтральность. Сейчас наши с вами интересы совпадают и мы действуем заодно. Мы же обсуждали. Отношения с Севером вдохнут и в Эблу новую жизнь.       Аниах присел на ступеньки и тяжело облокотился на парапет.       — К этим мыслям я пришёл, моя уважаемая Н’ьянгу, и сам. Странным образом, в этой мозаике мне понятны глобальные вещи, а вот, казалось бы, очевидные и мелкие, — нет. Я имею в виду нашего общего друга, который спит сейчас в той комнате. Как могущественный джинн мог добровольно пожелать стать беспомощным человеком?       Н’ьянгу присела на ступеньки рядом с правителем Эблы.       — Когда вы в последний раз были с одной из женщин вашего Сада? — спросила она.       Брови Аниаха от подобной наглости взлетели вверх. Н’ьянгу явно видела игру эмоций на лице повелителя Эблы, видела, что больших трудов ему стоило удержаться от грубости.       — Вот видите… — добавила она. — Когда все можно — закономерно ничего не хочется. Наступает апатия, и, в лучшем случае, погружение в медитацию. Джинны — не что иное, как сгустки Хаоса, наполненные разумом. Их почти абсолютное могущество, не сдерживаемое никакими границами, послужило бы причиной гибели всех миров. Не будь кувшинов. Не будь фейри. Не будь королевы джиннов и подобных ей. Не будь их зависимости от циклов, задаваемых желаниями.       Аниах воззрился на фейри в потрясении. А Н’ьянгу напомнила себе, что она не с университетской кафедры вещает. Хочется надеяться, что зерриканец смог её понять.       — Королевы джиннов? — переспросил повелитель Эблы.       — Королева джиннов — тоже джинн. Но вместо того, чтобы служить слепым орудием хаоса, она упорядочивает его. Семь веков назад по вашему исчислению королева добровольно прожила человеческую жизнь здесь, в Зеррикании. Она была и вашим предком, Аниах. Эбла — это имя и моей королевы.       Н’ьянгу оглянулась на террасу. Из-под двери в комнату Лаурина пробивался свет, но слышно ничего не было. Хорошо, значит, он спал.       — И, кажется, мы имеем честь знать джинна, подобного ей, — добавила фейри.