Чувство ритма

      На следующую репетицию он пришёл раньше всех. Это было так непривычно, что даже администратор у входа посмотрел на него с подозрением. Джисон снова купил кофе в автомате, на этот раз сразу два. Один выпил оба почти залпом, обжёг язык, поморщился, второй понёс в студию как амулет. Голос сел. Не полностью, но заметно. Он прокашлялся перед дверью, попытался сказать «раз-раз» и услышал хрип. Хорошо. Звучит даже лучше, чем он думал.       Когда остальные начали подтягиваться, Джисон уже разложил листы на пюпитрах. Не просто пометки. Новые партии, новые акценты, новый порядок работы, аккуратно распечатанный, разложенный по инструментам и придавленный медиаторами, карандашами, чужими бутылками с водой, будто бумага могла передумать и сбежать со своих мест раньше музыкантов. Студия с утра казалась теснее обычного: серые стены впитывали гул вентиляции, старый ковёр под барабанной установкой пах пылью и железом, над усилителями висел тусклый свет, от которого лица становились бледнее, а любое недосыпание получало официальное подтверждение.       Джисон стоял у центрального микрофона, обхватив ладонями стаканчик с кофе. Кофе давно остыл, но он всё равно пил его мелкими глотками, потому что горлу требовалось хоть что-то, а воде он почему-то снова не доверял. После ночи, супермаркета, дороги и переписанных партий тело ощущалось чужим инструментом с плохо натянутыми струнами: пальцы подрагивали, затылок ныл, под рёбрами саднило пустотой, а глаза цеплялись за буквы на листах, но периодически теряли фокус. Он уже успел трижды поправить одну и ту же страницу у Хёнджина, дважды переставить листы Чанбина и один раз поймать себя на том, что смотрит в выключенный усилитель, ожидая от него ответа.       Чан вошёл первым. На плече у него висела гитара, в руках — блокнот, который за последние дни стал выглядеть почти так же устало, как его владелец. Он поздоровался негромко, привычно улыбнулся Джисону, но улыбка сползла, когда взгляд зацепился за пюпитры. Чан взял свой лист, пробежался глазами по первым тактам, потом по вторым, потом вернулся к заголовку, словно надеялся, что бумага просто неудачно пошутила. — Джисон-а, что это? — Чан поднял глаза от листа осторожно, не обвиняя, но уже готовясь поймать то, что сейчас начнёт падать. — Обновлённая версия, — Джисон отозвался бодро, слишком бодро для человека с сероватой кожей и сухими губами; на середине фразы голос дал хриплый сбой, и он тут же кашлянул в кулак, будто это был стилистический приём. — Я вчера переслушал всё и понял, чего не хватает. У нас была энергия, но не было удара. Мы слишком мягко заканчиваем песню. — Ты вчера после смены ещё переслушивал демо? — Чан чуть сильнее сжал блокнот, и в его взгляде мелькнуло то самое старшее, тревожное, от которого Джисону всегда хотелось немедленно начать жонглировать шутками. — Я не переслушивал, я работал, — Джисон улыбнулся, показав зубы, но нижние веки остались неподвижными, и лицо от этого выглядело не радостным, а натянутым. Хёнджин вошёл следом, бросил сумку у барабанов и потянулся за своим листом с видом человека, который уже заранее простил миру три неудобства из пяти возможных. Волосы у него были собраны кое-как, худое лицо сохраняло остатки утренней важности, но под глазами легли тени, которые никакая театральность не могла выдать за грим. — Только не говори, что ты снова поменял проигрыш, — Хёнджин растянул губы в усталой улыбке и лениво поднял лист, ещё не понимая масштаба бедствия. — Не только проигрыш, — Джисон улыбнулся шире и чуть покачнулся на пятках, но быстро перенёс вес на другую ногу. Палочка выскользнула у Хёнджина из пальцев и стукнулась о малый барабан. — Я пошутил, — Хёнджин медленно повернул к нему лицо, брови поползли вверх, а уголки губ опустились с таким достоинством, будто его лично обманула сама судьба. — А я нет, — Джисон развёл руками, стараясь выглядеть уверенно, но пальцы предательски дрогнули, и он тут же сунул одну руку в карман. Чанбин, только подключивший бас, медленно повернулся от усилителя. Он не любил суету перед репетицией и особенно не любил сюрпризы, которые требовали перестраивать бас за десять минут до прогона. Его спокойное лицо стало внимательнее, губы сжались, плечи опустились чуть ниже, будто он заранее решил не повышать голос. — В смысле «не только»? — Чанбин повесил бас на плечо, но не тронул струны; большой палец лёг на корпус инструмента, готовый к игре и спору одновременно. — В прямом, — Джисон отошёл от микрофона и хлопнул ладонью по стопке листов, отчего верхняя страница съехала набок. — Нам нужно усилить сет. Сейчас всё слишком скучно. Не цепляет, понимаете? Нужно больше энергии, больше напора! — Тут у меня просто молотилка какая-то, — Хёнджин поднял свою партию выше и прищурился. — Потому что конец должен качать, — Джисон шагнул к нему, оживляясь от собственной идеи: глаза заблестели, но блеск был нервный, горячий, с красноватой усталостью по краям. — Ты же сам говорил, что вчера было проще, но не цепляло. — Я сказал, что переход странный, — Хёнджин опустил лист и посмотрел на него уже без улыбки: ноздри чуть раздулись, палочки в руке легли крест-накрест, словно он сдерживал желание начать отбивать раздражение по ближайшей поверхности. — Я не просил устраивать мне барабанный этюд с финалом в виде отвалившихся кистей. — Джинни, ты справишься, — Джисон попытался вложить в голос привычную уверенность, почти ласковую, но вышло жестче: фраза легла излишне саркастично. — Ты лучший барабанщик из всех, кого я знаю. — Не гладь меня комплиментом после того, как кинул в меня свою писанину, — Хёнджин постучал листом по бедру, и в этом сухом хлопке было больше обиды, чем в крике. — Это нечестно, и ты прекрасно это знаешь.       Минхо пришёл последним. Он остановился у синтезатора, снял с плеча сумку, взял лежащий на пюпитре лист и начал читать. Джисон почему-то напрягся именно в этот момент. С Чаном можно было спорить через заботу, с Хёнджином — через шум, с Чанбином — через практичность. Минхо молчал так, что любая защита заранее начинала выглядеть глупо. Он читал долго. Перевернул страницу, задержался на полях, где Джисон оставил пометки крупнее обычного: «не украшать», «держать напряжение», «не смягчать». Потом Минхо поднял глаза. Пальцы на краю листа сжались чуть сильнее, но лицо не дрогнуло. — Ты переписал мои партии, — клавишник обозначил это ровно, почти без интонации, и от этой ровности в студии, кажется, похолодало. — Я лишь предложил свой вариант, — Джисон быстро поставил стаканчик кофе на пол, потому что рука начала мелко дрожать. — Послушаешь, поймёшь. — Ты написал: «не украшать», — Минхо слегка наклонил голову, глядя на подчеркнутую фразу, левая бровь поднялась с вежливым презрением. — Как трогательно. — Нам нужно давить, — Джисон провёл рукой по волосам, которые и без того торчали после бессонной ночи, и тут же поморщился от резкого движения: в виске кольнуло. — На кого? — Хёнджин поднял палочку с барабана, голос ещё держал шутливый тон, но глаза стали серьёзными. — На зал, на звук, на самих себя, — Джисон говорил всё быстрее, будто боялся, что, если замедлится, остальные успеют услышать хрип и пустоту между словами. — Мы слишком расслабились. Чан медленно положил лист на усилитель. — Мы не расслабились, — проговорил он мягко, но внимательно, и его пальцы аккуратно легли на край листа, будто он не хотел пугать Джисона резким движением. — Мы вчера вроде утвердили вариант. — Именно. «Вроде». А времени сомневаться нет, — Джисон хлопнул ладонью по своим листам, слишком резко, и бумага разлетелась веером. Он на секунду замер, глядя на неё с бессмысленным раздражением, потом неловко собрал страницы обратно. — Меньше недели, хён. — Если ты за ночь переписал половину сета, нам придётся учить всё заново, — Чанбин подошёл ближе, басовый ремень натянулся на плече. — Не всё, — Джисон мотнул головой, и комната на мгновение сдвинулась вбок: он вцепился взглядом в микрофонную стойку, заставляя картинку вернуться на место. — Основа та же. Просто… акценты другие. — «Акценты другие», — Хёнджин повторил это нарочито ласково, но губы у него дрогнули от сдержанного раздражения. — У меня тут хэты в куплете троятся, малый на слабую долю, новая сбивка, а в конце темп, от которого у меня отвалятся все конечности. — Зато будет эффектно, — Джисон шагнул к микрофону, плечи расправились, но осанка вышла не сценической, а напряжённой. — Мы выйдем, и нас услышат. — Нас услышат и без всего этого, если мы будем играть вместе, — Чанбин уронил взгляд на его руки. — А не если каждый будет осмыслять твоё озарение. Тишина стала гуще. Вентиляция гудела где-то под потолком, в коридоре хлопнула дверь, но в студии все стояли неподвижно, словно любое лишнее движение могло окончательно распороть ткань разговора. Чан быстро скользнул между ними взглядом. — Давайте сначала сыграем один кусок, — он развёл ладони, стараясь вернуть им общий ритм хотя бы в речи. — Не весь сет. Припев, бридж. Потом уже решим, что оставляем, а что нет. Минхо положил лист на синтезатор. — Нет, — отозвался он негромко, но слово оказалось тяжелым и решительным. Все повернулись к нему. Джисон замер. В горле снова заскребла сухость, и он проглотил её вместе с первой вспышкой злости. — Что значит «нет»? — Джисон выговорил это тихо, и голос тут же треснул хриплой гранью. Минхо посмотрел на него. На лицо, на напряжённые скулы, на мешки под глазами, на слишком яркую улыбку, которая давно уже не казалась искренней. — Это значит, что я не буду играть партию, которую ты написал ночью в полуобморочном состоянии, — Минхо не повысил голос, но каждое слово было отчеканено точно, словно в ритм метронома. Джисон усмехнулся. Усмешка вышла кривой, с дрожью в уголке рта. — Ты теперь врач? — Джисон скрестил руки на груди, стараясь спрятать пальцы. — Нет. У меня есть глаза, — Минхо не отвёл взгляда. — Тогда смотри на ноты, а не на меня.       Чанбин тихо выдохнул. Хёнджин опустил взгляд, будто ему стало неловко быть свидетелем. Чан нахмурился и сделал шаг вперёд, но Джисон уже почувствовал, как внутри вспыхивает злость: слишком быстро, слишком горячо. Горло болело, голова гудела, кофе бил в виски, и всё это складывалось в одну простую, опасную мысль: если он сейчас уступит, они окончательно перестанут слушать. — Сыграем, — Джисон отчеканил жёстко, берясь за гитару. — Потом будете критиковать. — Мы уже критикуем, — Минхо ответил с той же ровностью. — Просто ты снова называешь это сопротивлением. — Потому что вы даже не попробовали! — Джисон сорвался громче, чем хотелось бы, и тут же закашлялся, отвернувшись к стойке. — Потому что ты даже не спросил, — продолжил Минхо, нахмурив брови.       На секунду у Джисона не нашлось ответа. Воздух стал густым, неприятным, в груди сжалась тугая тяжесть. Он видел Чана, который смотрел с тревогой, Хёнджина, уставшего и обиженного, Чанбина, пытающегося подобрать слова так, чтобы не добить, Минхо, до невозможности внимательного. Все они были здесь. Все противились не песне, а ему. И от этого становилось страшно. — Джисон-а, — Чан вмешался мягко, но голосом, который обычно удерживал группу вместе, — давай не всё сразу. Можно взять один элемент. Например, расщеп в конце песни, если ты уверен, что голос выдержит. — Голос выдержит, — отчеканил Джисон слишком быстро. — Ты себя слышишь? — Хёнджин поднялся из-за установки, сжимая палочки в одной руке; лицо у него оставалось красивым, но измученным, а театральность сошла с него, словно лишний слой грима. — Ты пришёл с полностью новыми правками, не спал, охрип и говоришь нам, что надо ещё больше давить? На кого, Джисон? На нас? Хан застыл у микрофона. Вот оно. Уже вслух. Недовольство. Не намёк, не взгляд, не усталость, а слова. Он медленно повернулся, чувствуя, как собственное лицо собирается в улыбку раньше, чем он успевает решить, нужна ли она. — Я пытаюсь сделать так, чтобы мы успели, — Джисон выговорил это почти спокойно. — Мы тоже, — Хёнджин ответил сразу, шагнув из-за установки. — Но у меня ощущение, что ты начал путать «успеть» и «уничтожить остатки нашего желания приходить сюда». — Хёнджин-а, — Чан резко выпрямился, в его голосе была просьба. — Что? — барабанщик повернулся к нему, и палочки в руках тихо скрипнули. — Мы вчера договорились закрепить другой вариант. Сегодня приходим, а тут новый сет. Завтра что? Будем играть стоя на голове, потому что Джисона ночью осенило? Чанбин медленно поставил бас на стойку, аккуратно, будто боялся издать лишний звук. — Я за то, чтобы сделать эффектнее, — Чанбин посмотрел на Джисона прямо, и от этого стало ещё неприятнее. — Но не так внезапно. — То есть теперь вы все против меня? — Джисон выдохнул это тише, чем собирался, и именно поэтому фраза прозвучала хуже: в ней прорезались обида, усталость и тот самый страх, который он так старательно прятал под темпом и громкостью. Чан устало прикрыл глаза на секунду. — Нет же, — Чан ответил мягко, но в мягкости уже чувствовалась усталость. — Да? — Джисон усмехнулся, и улыбка вышла кривой, почти злой. — А выглядит именно так. — Потому что ты опять поставил свое мнение выше всей группы, — Минхо отозвался первым. — Даже не начинай, — Джисон сжал гриф так, что струны задребезжали. Чан встал между ними уже физически. — Стоп. Хватит, — говорил он негромко, но так, что спор на секунду сбавил обороты. — Мы ещё не начали! — Джисон почти сорвался на крик, но голос дал хриплую трещину. Он тут же закашлялся, отвернулся и вцепился в микрофонную стойку.       Комната замолчала. Вот это оказалось хуже всего: тишина, в которой все услышали, как его горло не выдержало обычной фразы. — Джисон-а… — Чан протянул руку, но не коснулся его, остановившись на полпути. — Всё в порядке, — выдавил Джисон, не оборачиваясь. — Просто не туда вдохнул. — Видимо, вчера ты окончательно голос сорвал, — заметил Минхо, пренебрежительно усмехнувшись. Джисон медленно закатил глаза. — Я сказал, всё в порядке, — парень выпрямился и повернулся ко всем уже с привычной сценической улыбкой, в которой прослеживался яд. — Хотите старый вариант? Давайте старый. Хотите сидеть и спорить? Спорьте. Мне всё равно. — Тебе не всё равно, — вздохнул Чан с усталой уверенностью, от которой Джисон не смог сразу отбиться. — Тогда тем более играем, — Джисон схватил гитару крепче. — С припева.       Никто не двинулся. Хёнджин стоял у барабанов, Чанбин рядом со стойкой, Чан перед микрофоном, Минхо у синтезатора. Все смотрели на него, и впервые Джисон почувствовал не то, что они идут за ним, а то, что он тянет их за собой. Он тут же отогнал эту мысль. Сейчас нельзя. Нельзя дать ей развернуться, иначе он сам услышит, как страшно звучит этот внутренний надлом. — Ну? — Джисон ударил пальцами по струнам, и звук вышел резкий, нервный, с грязной атакой. — Мы репетировать пришли или обсуждать меня?       Хёнджин медленно вернулся за установку. Чанбин взял бас. Чан посмотрел на Минхо. Тот не двигался ещё пару секунд, потом всё же положил руки на клавиши.       Они начали, и всё действительно затрещало по швам. Первые такты держались на привычке: Чанбин поймал новый акцент, Хёнджин играл жёстче, Чан подстроил ритм-гитару, Минхо играл новую партию. Джисон ударил по струнам с такой силой, что звук пошёл грязнее, но куда ярче. В этом был драйв, агрессия, та самая ночная правда, которую он услышал у себя в комнате между банками энергетика и дрожащим курсором на экране. На секунду ему показалось, что вот сейчас они поймут. Потом вступил вокал. Первая строка прошла хрипло, эффектно, с грубым краем, который действительно цеплял. Вторая легла ниже, плотнее, на грудном резонансе. На третьей Джисон добавил расщепление, не переходя на ложные связки, голос вырвался с грязным надрывом, но горло тут же резануло тупой болью. Он дожал фразу почти криком, сорвался на кашель и не остановился. Минхо резко поднял голову от клавиш, Чан тут же сбился на полтакта, пытаясь понять, продолжать ли ему, Хёнджин ударил по тарелке сильнее, чем нужно, перекрывая кашель. Чанбин не сбился, но лицо у него стало мрачным. До проигрыша они добрались на чистом упрямстве. На нем все разъехалось окончательно: барабаны выбивались из общего строя, гитара рвалась вперёд, синтезатор звучал не так, где Хан рассчитывал, а вокал требовал больше воздуха, которого уже не было. — Стоп, — Чан резко оборвал игру и снял руку со струн. Звук оборвался.       Джисон стоял у микрофона, тяжело дыша. Горло горело, в глазах стояла мутная горячая пелена. Ему казалось, что ещё один прогон, и всё получится. Просто они не поняли. Просто не привыкли. Просто надо заставить. — Ещё раз, — парень хрипло потянулся к микрофону. — Нет, — Чан ответил тихо, но окончательно. Джисон моргнул. — Что? — Хан поднял глаза, и в них мелькнула растерянность, которую он не успел спрятать. Чан снял гитару и поставил её на стойку. — Мы не понимаем, что играем. И ты не слышишь, когда мы тебе об этом говорим, — он смотрел прямо на младшего, не отводя взгляда. Тишина расползлась по студии. Хёнджин опустил палочки на колени. Чанбин смотрел в пол. Минхо стоял у синтезатора, пальцы всё ещё лежали на клавишах. Джисон сжал гриф и попытался улыбнуться. — Я слышу, — выговорил он сухо. — Просто вы не понимаете, как это может звучать. Хёнджин тихо рассмеялся. Горько. — Джисон, мы не обязаны понимать версию, которую слышишь только ты, — барабанщик устало провёл ладонью по лицу, и под его пальцами исчезли остатки утренней театральности. Лицо Джисона на мгновение стало пустым, потом он улыбнулся быстро, ярко, привычно. — Ладно, — кивнул он, будто принял вызов. — Значит, покажу как надо. — Вот в этом твоя проблема, идиот, — Минхо закрыл глаза на секунду, а затем посмотрел на него уже без насмешки. — Что? — Джисон резко повернулся. — Ты не слышишь слово «нет», — ответил беловолосый. — Ты слышишь только «докажи». Джисон смотрел на Минхо и чувствовал, как внутри поднимается обжигающая смесь злости, стыда, усталости и страха. — Репетиция окончена? — Джисон наконец перевёл взгляд на Чана. Тот медленно кивнул. Джисон тоже кивнул. Один раз. — Отлично, — он начал собирать вещи слишком быстро. Кабель запутался, медиатор выпал и куда-то закатился, чехол не сразу открылся. Никто не смеялся, и это било по самооценке куда сильнее насмешек. Хёнджин поднялся, будто хотел подойти, но остановился у барабанов. — Джисон… — произнёс он осторожно, без прежней колкости. — Не надо, — Хан не посмотрел на него. — Увидимся завтра. — Завтра мы не будем играть новую версию, — твердо произнес Чан, даже не взглянув на младшего. Джисон замер на секунду, сжав кулаки. Потом застегнул чехол. — Как скажешь, командир, — сквозь зубы пробормотал он, забросил гитару на плечо и спешно вышел из студии, не дожидаясь никого. В коридоре было светло, слишком светло; белые лампы били по глазам почти так же, как в супермаркете. Он дошёл до лестницы, остановился, сжал ремень чехла и вдруг понял, что снова не может ровно вдохнуть. Ничего. Он справится. Надо просто сделать лучше. На этот раз точно будет лучше.