Чувство ритма

      Джисон вышел из студии последним. Не потому, что хотел остаться, не потому что нужно было что-то обсудить, не потому что его внезапно настигла взрослая ответственность, обутая в начищенные туфли. Просто тело работало с задержкой. Пока остальные собирали вещи, перекидывались короткими фразами и постепенно вытекали из зала в коридор, где пахло пылью, дешёвым кофе из автомата и влажной верхней одеждой, Джисон, уже одетый в уличное и готовый уходить, стоял у своего усилителя и смотрел на провод, который никак не мог свернуть. Провод лежал на полу тёмной упрямой петлёй, будто специально отказывался подчиняться человеку, у которого сегодня и без того всё валилось из рук. Студия после репетиции выглядела особенно пустой. Барабанная установка молчала под мутным светом потолочных ламп. Синтезатор был уже накрыт, ноты собраны в тонкую ровную стопку. У стены стояли чехлы, стойки, бутылки с недопитой водой; на полу блестели металлические наконечники кабелей. В воздухе ещё держался остаточный гул музыки, тот самый, который после долгих прогонов будто оседал внутри черепа и продолжал жить там собственным метрономом. Джисон смотрел на провод так, будто тот хранил ответ на вопрос, почему всё начало идти не туда. Руки не слушались. Пальцы были ватные, но одновременно неприятно одеревеневшие, словно их долго держали в холодной воде. Он наклонился, взял кабель, попытался сделать первый виток и вдруг почувствовал на шее мягкое прикосновение шарфа. Того самого. Ткань казалась слишком аккуратной, слишком связанной с местом, откуда он сбежал так поспешно, будто за ним гнался не долг, не усталость, а возможность остаться. И память, пользуясь тем, что Джисон ослабил защиту, без спроса открыла воспоминание. — Ты вчера оставил, — Минхо протянул шарф, удерживая его двумя пальцами за край; лицо оставалось ровным, но взгляд на мгновение задержался на Джисоне чуть дольше обычного. Джисон выпрямился. Посмотрел сначала на шарф, потом на Минхо, потом снова на ткань, сложенную слишком бережно для вещи, которую просто подняли с пола после чужого поспешного ухода. Внутри неприятно кольнуло. Благодарностью, наверное. А благодарность, когда ты не знаешь, чем за неё платить, всегда превращается в ловушку. — Спасибо, — Джисон забрал шарф и произнёс это тише, чем собирался, пальцы всё же задержались на ткани лишнюю секунду, прежде чем он заставил себя опустить руку. На шарфе едва уловимо держался запах чистящего порошка и самой квартиры Минхо. Он не должен был что-то значить. Обычный запах чистой вещи, сухого тепла, но Джисон сразу узнал его, а значит, проиграл. Пришлось признать: он сбежал не из-за того, что ему было плохо. Ему впервые за долгое время стало слишком спокойно. Он машинально провёл большим пальцем по краю ткани. — Как Дори? — вопрос сорвался сам, прежде чем Джисон успел прикусить язык и сделать вид, что его вообще-то интересуют только репетиции, сроки и музыкальное будущее группы. Минхо задержал на нём взгляд ненадолго, но достаточно, чтобы Джисон понял: они оба помнят кухню, омурайсу и пустую прихожую. Помнят, как Минхо ушёл за зарядным устройством, а Джисон исчез, оставив после себя влажный след от кед, тишину и шарф на полу. — Привык, — Минхо ответил после короткой паузы, опуская глаза к нотам, будто речь шла о технической характеристике. — Поспал. Потом пытался шипеть на Суни, но получилось неважно. Уголки губ Джисона дрогнули сами. — Быстро освоился, — он чуть поднял брови, и в голосе впервые мелькнуло что-то похожее на прежнюю живость. — Плохое влияние, — Минхо произнёс это почти сухо, но губы у него едва заметно смягчились. — Моё? — Джисон коснулся ладонью груди, изображая оскорблённую невинность, а глаза на секунду блеснули знакомым озорством. — Ну от кого же ещё он мог перенять привычку шипеть на старших, — Минхо скользнул взглядом по его лицу, и в этом движении проступило еле уловимое тепло, настолько короткое, что его можно было бы принять за ошибку света. На мгновение между ними стало спокойнее. Но хотя бы так, будто предыдущий вечер не закончился бегством и недосказанностью. Потом Джисон вспомнил, что ушёл без объяснений. Минхо, кажется, тоже.       Теперь, оставшись в опустевшей студии, Джисон снова сжал кабель. Один виток. Второй. Провод тут же перекрутился, пошёл неровной петлёй и зацепился за штекер. Джисон тихо выругался, распустил всё обратно и начал заново. В голове звучало одно и то же: Хёнджин злится, Чан волнуется, Чанбин недоволен. Они все ещё верят в него. Да. Конечно, верят. Они же его друзья, верно? Они столько прошли вместе: дешёвые бары, плохой звук, сорванные струны, ночные обсуждения, выступления перед людьми, которые больше смотрели в телефоны, чем на сцену. Сколько раз они вытаскивали номер на одном упрямстве, дешёвом кофе и способности Хана улыбаться так, будто всё идёт по плану, даже когда план давно лежал лицом вниз в луже. Но что-то в их взглядах сегодня изменилось. Совсем чуть-чуть. Нить натянулась. И если не успеть перехватить всё сейчас, она лопнет. Он дёрнул провод резче, чем нужно, и вспомнил, как закончилась сегодняшняя репетиция.       Чан тогда закрыл блокнот. Сделал это негромко, но в студии всё равно стало тише. У Чана была особая манера прекращать спор: так, что даже Хёнджин, который мог спорить с расписанием заката, на секунду понимал, что лучше промолчать. — На сегодня хватит, — он опустил ладонь на обложку блокнота и посмотрел на всех по очереди, голос у него был спокойный, но усталость залегла в плечах тяжёлой линией. — Завтра закрепляем второй вариант, отдельно смотрим финал и больше не меняем.       Джисон хотел возразить. Фраза уже лежала на языке: «У нас нет времени на это». Он почти произнёс её. Почти заставил всех снова взять инструменты, потому что можно было пройти ещё раз, ещё два, ещё десять. До тех пор, пока не начнёт получаться так, как надо. Как надо ему. До тех пор, пока в груди не перестанет скрести тревога. До тех пор, пока лица друзей снова не станут прежними. Но потом он увидел, как Чан держит медиатор между пальцами: небрежно, но пальцы чуть подрагивают от усталости. Как Чанбин делает вид, что занят, хотя слушает каждую интонацию. Как Хёнджин смотрит в сторону, стискивая палочки так, что костяшки светлеют. Как Минхо собирает свои листы слишком аккуратно, будто любое резкое движение может снова поднять в студии лишний шум. И Джисон вдруг понял: если сейчас он скажет «ещё раз», никто не откажется. Они сыграют. И возненавидят его за это. — Окей, — согласился он слишком бодро, закидывая гитару за спину, улыбка вышла яркой, но нижние веки снова остались неподвижны. — Завтра так завтра. Закрепим. Мы же не варвары, умеем останавливаться, когда надо.       Хёнджин не улыбнулся. Чанбин только кивнул, коротко, без обычного комментария. Чан посмотрел на Джисона с таким облегчением, от которого стало стыдно. Будто тот совершил подвиг, просто не заставив их играть до полного опустошения. Минхо тем временем собрал несколько листов в стопку. Один оставил отдельно. Бумага была исписана его аккуратным почерком: короткие пометки на полях, стрелки, варианты, уточнения. Всё чисто, логично, без лишней красивости. Настолько правильно, что от этого хотелось разорвать лист на части. Минхо протянул его Джисону. — Возьми, — он держал бумагу за самый край, не приближаясь лишний раз. — Здесь пометки по твоей партии. Джисон посмотрел на лист. Потом на пальцы Минхо. Длинные, спокойные, изящные, которые и положены настоящему пианисту. Потом снова на лист, где чужим почерком были записаны решения, до которых он сам не дошёл ночью, хотя сидел над этим бриджем до утра, моргал сухими глазами и уверял себя, что ещё немного — и он всё вытянет. — Я сам разберусь, — Джисон ответил суше, чем требовалось, и даже сам услышал, как некрасиво прозвучал его голос. Минхо не убрал руку. — Разберёшься быстрее, если не будешь делать то, что уже сделано, — Минхо говорил без нажима, но именно эта ровность нервировала. — Я сказал, сам, — Джисон поднял глаза. Внутри снова поднималась злость: на лист, на Минхо, на собственную усталость, на то, что Минхо видел больше, чем Джисону хотелось показывать. На то, что его помощь была полезной. На то, что отказаться от неё означало усложнить себе жизнь, но принять… Принять означает осознание, что он не справляется. Минхо замер. В его лице почти ничего не изменилось. Только нижние веки чуть напряглись, а губы сомкнулись плотнее. Потом он медленно опустил лист на ближайший стул, будто давая Джисону возможность забрать его позже, когда гордость уйдёт покурить за угол. — Как хочешь, — Минхо отозвался спокойно, почти безразлично, и повернулся в сторону выхода. Но именно это «как хочешь» ударило под дых. Джисон резко затянул провод слишком туго. Штекер больно ударил по пальцу. — Ай! Чёрт… — он выдохнул сквозь зубы и сунул палец в рот.       Смешно. Очень смешно. В пустой студии его боль прозвучала нелепо. Кабель снова лежал криво. Усилитель выключен. Коридор за дверью уже стихал: последние голоса ребят удалялись, растворяясь в гуле здания, где в соседних комнатах кто-то ещё занимался вокалом, кто-то спорил, кто-то смеялся так беззаботно, будто музыкальная карьера не была длинной лестницей без перил. Джисон достал телефон. Экран светился низким зарядом. В уведомлениях висело сообщение от работодателя: смена в супермаркете через сорок минут. Он закрыл глаза. На секунду захотелось просто сесть на пол между усилителем и стеной, уткнуться лбом в колени и быть никем. Ни лидером, ни гитаристом, ни человеком, который должен всем доказать, что справится. Просто посидеть. Без музыки. Без долга. Без чужих внимательных глаз. Но телефон в руке напомнил о времени. Джисон открыл глаза, проглотил усталый смешок и поднял провод снова. — Отлично, — прошептал он, криво усмехнувшись. — Просто великолепно.       Супермаркет находился в двадцати минутах езды от студии и ещё в десяти от станции. Небольшой, тесный, с белыми лампами под потолком, которые освещали мир так безжалостно, будто у каждого покупателя и каждой помятой упаковки молока требовали признания. Джисон переоделся в подсобке, натянул выданную жилетку, посмотрел в маленькое зеркало над раковиной и мгновенно пожалел. С бледным лицом, сухими губами и глазами, которые явно просили отпуск, он выглядел так, будто его сюда не наняли, а нашли между стеллажами и решили оставить из жалости. — Хан, ты на ценниках и выкладке, — бросила администратор, даже не подняв глаз от телефона. — Новая партия снеков, молочка, готовые блюда. Старые ценники снять, новые поставить. Не перепутай. — Конечно, — бодро ответил Джисон и тут же чуть не задел плечом коробку с соками. Администратор подняла взгляд. — Разминка, — улыбнулся он. Она посмотрела на него ещё секунду, явно решая, стоит ли задавать вопросы, потом махнула рукой.       Первые полчаса он держался. Почти. Снимал старые ценники, сверял штрихкоды, наклеивал новые, раскладывал упаковки ровными рядами. Ровными, насколько это возможно для человека, который за последние сутки спал примерно столько же, сколько приличные люди выбирают шрифт для презентации. В голове всё время всплывал бридж. Джисон сжал губы и наклеил ценник. Потом ещё один. Потом замер: на полке с рисовыми снеками теперь красовалась цена от бананового молока. Он моргнул. — Блестяще, — пробормотал он и попытался аккуратно отклеить. Ценник порвался.       Через час он перепутал две похожие упаковки лапши, поставив острую туда, где должна была быть неострая. Через полтора часа покупательница спросила, почему на йогурте цена от туалетной бумаги. Джисон посмотрел на ценник, потом на йогурт, потом на женщину с таким выражением, будто жизнь подкинула ему концептуальное искусство. — Акция? — предположил он, разводя руками. Женщина не оценила. Администратор тоже. — Хан, что происходит? — спросила она негромко, но с таким нажимом, что заставило Джисона поёжиться. — Ничего, просто немного… — он попытался подобрать слово, которое не звучало бы как «разваливаюсь». — Перегрузился. — Ты ценники на готовые обеды переставил на кошачий корм. Он медленно повернул голову к соседнему стеллажу. И правда: куриное карри внезапно стало стоить как влажный корм для котят. Котята, вероятно, оценили бы перспективу. А вот бухгалтерия вряд ли. — Исправлю, — быстро сказал Хан, хватаясь за стопку новых ценников. — Аккуратнее, — она посмотрела на него внимательнее. — Ты точно нормально себя чувствуешь? — Да, — ответил он слишком быстро. — Просто голова немного шумит. — Тогда не торопись.       «Не торопись». Какая прекрасная фраза. Он не мог не торопиться. У него осталось всего несколько дней. Меньше, если считать репетиции, смены, долг, дорогу, сон, который почему-то всё ещё требовался организму, как капризный арендодатель требует оплату вовремя. Группа начинала сомневаться. Хёнджин уже ворчал не в шутку. Чан смотрел так, будто собирался серьёзно поговорить. Чанбин молчал в моменты, когда обычно смеялся. Минхо предлагал правки, и все слушали.       Все слушали Минхо. Эта мысль ударила неожиданно резко. Джисон поставил коробку на пол. Нет. Нужно закрутить гайки. Потому что иначе они не успеют. И если он сейчас начнёт уступать каждому сомнению, каждой усталости, каждой чужой поправке, группа расползётся по швам ещё до сцены. Он должен собрать их, и, если для этого нужно быть жёстче, значит, будет жёстче. Он же не для себя. Эта мысль прозвучала в голове убедительно. К концу смены ноги гудели. Спина болела. Глаза жгло от белых ламп, и в какой-то момент упаковки на полках начали сливаться в цветные прямоугольники без смысла. Джисон дважды переспросил у покупателя одно и то же, один раз забыл, где лежат пакеты, хотя стоял рядом с ними, и чуть не уронил ящик с напитками, удержав его только бедром и чистой паникой. Когда же смена закончилась, он расписался в журнале так криво, что собственная подпись выглядела как кардиограмма испуганного кальмара. Домой он ехал стоя, потому что свободных мест не было. Наверное, это даже к лучшему. Если бы сел, мог бы не подняться. Джисон держался за поручень, закрыв глаза. Сейчас всё звучало аккуратно. Слишком аккуратно. Они пытались сделать песню ровной, собранной, безопасной. Но безопасная музыка никого не цепляет. Нужно больше напора. Больше надрыва. Больше того ощущения, будто песня не просит слушать, а врывается в грудь и требует места.       Дома его встретила тишина. Он даже не переоделся. Только снял обувь, бросил жилетку на стул, достал гитару и сел на край кровати. Тело возмутилось всем составом: спина, ноги, плечи, глаза, желудок, даже левый ботинок из угла морально присоединился. Но пальцы стоило положить на струны, как внутри что-то щёлкнуло. Музыка была единственным местом, где усталость не исчезала, но превращалась во что-то пригодное. Первый рифф он сыграл чисто. Второй тоже. Пальцы были одеревеневшие, подушечки ныли, но двигались точно. Гитара привычно легла на колено, звук хрипло отозвался в усилителе на минимальной громкости. Джисон прикрыл глаза и начал тихо подпевать свою партию, почти шёпотом, чтобы не разбудить соседей и собственную совесть. Строчка легла неплохо, следующая тоже. А потом снова это ощущение: «не то».       Он остановился, отмотал запись на ноутбуке, включил демо. Слушал, нахмурившись. Вроде всё было на месте: гитара, ритм, голос, переход, припев. Технически неплохо. Джисон медленно выпрямился. — Надо злее, — прошептал он. В комнате было темно, только ноутбук светил на столе, да лампа отбрасывала тёплый круг на горы бумаг. Банки энергетиков стояли у клавиатуры, как маленькое алюминиевое напоминание о плохих решениях. За окном мокрый город дышал редкими машинами. Всё вокруг будто приглушилось. — Больше... больше агрессии, — повторил он, уже увереннее. — Больше надрыва.       Он взял тот же кусок, но ударил по струнам резче. Гитара огрызнулась. Хорошо. Ещё раз. Сильнее. Быстрее. Плотнее. Он вполголоса пропел строчку, но сразу поморщился. Слишком нежно. Слишком красиво. Он сделал глоток воды из покоцанной синеватой кружки, но воды было слишком мало, тёплая, будто тягучая, с привкусом ночи и пыли. Горло уже было сухим после перехода, метро, смены и дешевого кофе из автомата. Голос цеплялся, садился, но именно это вдруг показалось нужным. Джисон наклонился к телефону, включил запись и спел снова. Громче. Грубее. Почти сорвался на крик в конце фразы, горло тут же полоснуло болью, сухо и зло, будто по внутренней стенке провели наждачной бумагой и не раз. Он закашлялся, согнулся, прикрывая рот кулаком. — Чёрт…       Потом прослушал и замер. Звук был грязным, обиженным, в нём была хрипотца, надлом, рваный край. Кажется, в нем прослеживались нотки жизни, и настолько четко, что по спине пробежал холодок. Музыкант снова нажал запись. Спел ещё раз, добавив расщепление на последней строчке, почти выкрикнув. Голос дрался нещадно, но песня вдруг раскрылась: агрессивная, нервная — голодная. Ровно такая, как он сам. Вот оно. Вот, чего не хватало. — Во-от ты где, — он рассмеялся тихо, почти беззвучно, и смех вышел странный. Надломанный какой-то.       Джисон начал менять партию. Сначала только вокал, потом гитара потребовала больше экранного времени, бас надо было усилить, его, кажется, было совсем не слышно. Ударные нельзя было оставить прежними. Синтезатор… Джисон замер на секунду. Синтезатор должен был создавать атмосферу, от которой припев станет гораздо выразительнее. Минхо его возненавидит. Или поймёт. Или скажет, что это нерационально.       Да плевать. Они не понимали, потому что ещё не слышали, как может быть. Они слышали только сырую версию. Если он принесёт им готовую, если покажет, как это работает, они поймут. Точно поймут. Хёнджин перестанет ворчать, Чанбин услышит драйв, Чан улыбнётся и скажет своё вечное «вот теперь хорошо». Минхо… Минхо тоже услышит. Разумеется, услышит, он же не глухой.       Мысли скакали слишком быстро. Он открывал файлы, копировал куски, правил партии, записывал пометки в полях. «Больше давления». «Вокал грубее». «Бридж не отпускать». «Хёнджин усилить переход». «Бин плотнее низ». «Минхо держать напряжение. Не украшать». Последнюю фразу он подчеркнул дважды. Потом ещё раз. Горло болело, но он продолжал пробовать разные варианты: местами гроул, коротко, на краю, без полного ухода в тяжёлый вокал. Лишь бы песня стала агрессивнее. В какой-то момент он поймал себя на том, что разговаривает вслух. — Да, да, вот так… сюда, потом резче… нет, не так, не так, ты что... идиот… ещё раз… больше злости… они поймут… должны понять… Кто «они», кто «ты», было уже неважно.       Перед глазами плыли ноты. Строчки текста то становились слишком крупными, то расползались. Джисон тёр глаза, забывая, что на нём очки, ударялся пальцем о стекло, ругался, снова слушал запись. В голове музыка становилась огромной, широкой, давящей. Она уже не помещалась в комнате, лезла на стены, потолок, в грудь. Он перестал чувствовать время. Когда за окном рассвело, он всё ещё сидел за столом. Горло саднило, пальцы горели. В животе было пусто. На ноутбуке лежала новая версия почти всего сета, новая, агрессивная, эффектная, совершенно не согласованная ни с кем. Джисон посмотрел на неё мутным взглядом и почувствовал болезненный восторг. Вот теперь-то они успеют. Нужно просто заставить всех понять.