moonflower: 500 лет, чтобы полюбить

      — Эй, ты здесь?       Молодой парнишка широко раскрывает глаза и чувствует болезненное онемение в конечностях. Над ним раскидистое, ночное небо без звёзд и огромная полная луна. Под ним — сырая, холодная земля, которая щиплет кожу, и высокая тонкая трава, мнущаяся из-за неподвижного тела. Блеск увядших цветов, которые искренне пытаются дотянуться до лунного света, рябит в глазах; некоторые из ещё нераспустившихся бутонов давят на спину и приказывают парню встать.       Безумие. Он снова оказался здесь. Он помнит это место.       — Я знаю, что ты где-то здесь.       Парня пробивает лёгкий холодок, проходящий по чувствительной коже едва ощутимыми мурашками. Он изо всех сил пытается подняться на ноги и оглядеться по сторонам, но окрестности так и не меняются. Одиночество, лунный свет, чёрный-чёрный лес, виднеющийся вдали, и призрачные дома, в которых невозможно спрятаться. Двери в них намертво заколочены, а высокие деревья с угрожающими ветвями-лапами так и норовят забрать мальчишку к себе, затянуть в мертвенно-холодную чащобу.       ❝ Чёрт… Этот голос снова пытается говорить со мной? ❞       Проходит несколько мгновений, прежде чем парень хватается за голову, задерживая дыхание. Чёрт — кажется, он подумал вслух.       — Нашёл.       На глазах снова выступают непрошеные слёзы страха. Парень вдруг срывается с места и изо всех сил бежит по раскидистому полю с белыми цветами в сторону тёмного леса. Он чуть ли не падает, когда хочет разогнаться, — гравитации здесь будто бы и не существует. Голос практически догоняет его, дышит в спину, но он сопротивляется, затыкая уши, и стирает пятки, пока не достигает цели.       На этот раз он в рваной рубашке и без обуви? Что ещё ему, чёрт возьми, предоставит судьба?!       ❝ Бежать… Бежать без остановки! Нельзя останавливаться!.. ❞       — Прекрати. Я уже столько жду тебя.       Кровь стынет в жилах. Парня вдруг приковывает к земле, и отсутствие гравитации рассеивается. Его снова выследили.       ❝ Только не так… Только не сейчас! Нет-нет-нет, это, блять, безумие!.. ❞       Он тяжело дышит, хватается за горло, но его ужасно саднит от пробежки. Похолодевшим затылком чувствуется, как кто-то приближается сзади, но повернуть голову не получается.       — Кто… кто ты такой?!.. — кричит, затыкая уши, мальчишка. Его голос эхом разносится по чащобе, распугивая чёрных воронов из кустов по сторонам. Птицы гаркают на него, и их голоса походят на человеческие, только искажённые — словно они кричат ему одно единственное слово: «Смерть».       Он слышит чьи-то шаги так, будто бы звук их был усилен в несколько тысяч раз и прорезает барабанные перепонки.       — Я всё это время искал тебя, Хан.       Имя повторяется в его голове раз за разом, снова и снова, пожирая остатки живого, адекватно мыслящего разума, обрекая его на новые кошмары. Голова трещит, буквально раскалывается, — его засасывает в царство смерти без сожалений и пощады.       Мальчишка со всей силы зажимает уши и молится, чтобы всё снова стало как прежде, однако слышит имя всё громче и громче. Он потерял его смысл, когда мир погрузился в полнейшую темноту. Лишь где-то на окраине своего здравого рассудка он продолжает слышать отдалённый…       — Хан Джисон, опять на уроке ворон считаешь?!       …гогот одноклассников с задних парт, которые плюются в него разжёванными бумажками из стержней ручек. Парень вздрагивает, распахивает обезумевшие мокрые глаза и испуганно оглядывается по сторонам. Насмешливые, заинтересованные взгляды тут же устремляются на него, и он понимает, что только что уснул на уроке алгебры.       Хан хлопает ртом, как рыба, пытается вымолвить что-то подходящее под стоящий гул, но его сбитые мысли прерывает очередная бумажка, прилетевшая в затылок. Сзади слышится хохот. Джисон узнал бы его из тысячи.       — Гля-я-я, бурундук аж слюни пустил! — ржёт почти что гладко выбритый парень и откидывается на спинку деревянного стула, выпячивая накаченную широкую грудь. Его кореша (такие же засранцы, к слову) поддакивают ему, снова засовывая в рот кусочки бумаги от бывшей тетрадки по математике. Джисон сжимает зубы, но молчит, понуро уткнувшись носом в свои писанины.       ❝ Блин… Что я там последним-то начертил?! ❞       — Хан Джисон! — отдаётся гулом в ушах голос преподавателя, и парень с грохотом поднимается со стула. Пары заинтересованных глаз тут же уставились на него со всех концов класса. — Понятие логарифма. И в учебник не подглядываем!       Хан сглатывает. В клеточках ровно вписана одна тема, а вот определения он напрочь забыл. Они проходили это в прошлом году, новый только начался. Как можно вообще что-то запомнить, особенно после каникул?       — Сонсэнним, ну дайте этому балбесу поспать, что Вы с этими лога… хрен-его-знает-какими рифмами пристали? — укладывает ноги прямо на стол хулиган с последней парты. — Он так угарно сопит, Вам не смешно разве?       — Донгын, сядь нормально, — смотрит на него презрительно преподаватель, на что парень тут же теряет улыбку и фыркает в сторону, шепнув что-то на ухо своим друзьям. Джисон лишь больше стал клевать носом в начищенный уборщицей паркет. — Ну, Хан Джисон, отвечать будем?       И снова молчание: лишь только хихиканье одноклассников разбавляет его напряжённость. Хан уже привык терпеть. К нему в этом классе почти никто не относился, как к остальным. Он не был красавчиком, богатеньким сыночком, вселяющим страх качком или хотя бы просто харизматичным дружелюбным мальчиком, с которым все хотели бы иметь знакомство. К сожалению, всем этим критериям нужно было соответствовать, однако Джисон как обычно проезжал мимо: «молчаливый интроверт с тараканами в голове» — именно так его прозвали одни из самых равнодушных одноклассников. А про остальных и говорить было незачем…       Хан испуганно ползёт карим взглядом по классу, чувствуя, как на него смотрит преподаватель и множество учеников, а потом натыкается на макушку тёмноволосой девушки, сидящей за первой партой и что-то увлечённо пишущей в тетради. Сердце пропускает удар.       ❝ Я, наверно, всё ещё сплю… И почему даже в такой момент я умудряюсь смотреть на неё? Но её присутствие здесь хотя бы немного успокаивает…❞       — Хан Джисон, ты снова класс задерживаешь, — прерывает его учитель, и Джисон, покраснев, возвращается в исходное положение.       — Это он на Шин Юну смотрит что ли?       — Сонсэнним, не обижайте мальчика, он просто упал с головой в любо-о-овь!       — Да, учитель, Вы что, не влюблялись никогда? Кому логарифмы нужны, когда есть Шин Юна!       Джисон стал похож на варёную свёклу и отвернулся. Юна (так звали эту самую девушку) на секунду обращает на него взгляд, а затем, хмыкнув на подколы одноклассников, снова продолжает писать.       Хан вспоминает, какой всем предстала эта девушка в первые годы старшей школы. Шин Юна — прилежная, старательная ученица. Добрая и милая тёмноволосая девушка с большими глазами, прямым носом и ровной линией челюсти, и в неё влюблён любой порядочный и не самый порядочный парнишка в школе. Президент клуба искусств, что хочет стать художником-дизайнером. Та, кто никогда не обратит внимания на такого, как Джисон. Отброса, над которым каждый захочет поиздеваться, если выдастся возможность.       — Всё с тобой ясно, Хан Джисон, — вздыхает учитель, складывая руки на груди. — Садись. Сам знаешь, что получаешь за такой немногословный ответ.       Хану стоило только сесть, поджав губы, как сзади снова прилетает пережёванная бумажка.       — Ничё удивительного! Бурундук опять обкекался перед классом, гля на него! — гогочет Донгын и угрожающе скалится. Джисон снова опускает голову в тетрадь, пустым взглядом обводя буквы, выведенные несколько минут назад.       — Раз уж нам так и не дали определения логарифма, пускай Бан Чан ответит, — поправляет старенькие очки на кончике носа преподаватель, после чего с другого конца класса слышится звук отодвигающегося стула. Хан медленно переводит взгляд на возвышающуюся над партой фигуру.       — Да, конечно, учитель. Логарифм — это, простыми словами, функция, обратная возведению в степень, — отчеканивает приятный слуху голос. — Мне рассказать подробнее?       — Нет. Этого достаточно, Чан, — довольно качает головой учитель. — Вот! Учись, Хан Джисон! Бан Чан — гордость нашего класса. Хорош не только в математике, но и в химии и биологии. Недаром будущий врач! Именно такие специалисты стране нужны.       Джисон оглядывается на присаживающегося на своё место парня. Бан Кристофер Чан — австралиец с корейским происхождением, который перевёлся в старшую школу на первом году. Староста класса. Сияет своими очаровательными ямочками, натуральными кудрявыми тёмными волосами, показывает, не стесняясь, свой альтруистический характер. Этакий «витамин» класса, которого невозможно ненавидеть, даже если попытаешься. Все знают, что у него есть цель, что он поможет в самой сложной ситуации, что пообщается, даже если ты…       ❝ …но со мной он почти никогда не разговаривает. И понятно, почему. Репутацию такого хорошего парня не каждый терять хочет. Умного, перспективного, красивого и доброго. Как только дотронется до меня, заразится «хани-трянкой», или как там они придумали… ❞       Джисон краем глаза замечает, как Юна обводит Чана задумчивым взглядом, а затем снова продолжает писать за учителем. Точно. Они с Юной очень тесно общаются. Как отличник с отличником. Как президент клуба искусств с его членом. Бан Чан успевает всё и везде — ходит на дополнительные уроки химии, рисует в кружке Юны, следит за порядком в классе, как староста… Удивительный человек. Ответственный, наверно. Ему точно не до таких, как Хан Джисон.       До конца урока Хан не видит, как Чан постоянно на него оглядывается. Все его мысли поглощены остатками сна, которые быстро растворяются в голове.       

***

      — Ну чё ты, бурундук, расселся? Иди, принеси нам пельмешки!       Джисон вздрагивает, когда на его хиленькую деревянную парту опираются трое человек, и она немного косится вниз. Донгын среди них выделяется больше всего — он всегда был большим, мускулистым, похожим на преступника, который только что вышел из тюрьмы.       — Снова?.. — по дурости решает переспросить Хан, вытаскивая из одного уха наушник с играющим в них ноктюрном Шопена.       — Айщ, бурундук, ты снова тупишь! — Парень щёлкает ему пальцами по лбу, и Джисон обречённо морщится. — Забыл, что должен мне за тот раз, когда я отпустил тебя и ничего не взял?       ❝ Уж спасибо за такое одолжение… Не хотелось бы перед старшим братом появляться с фингалом и без денег… ❞       — Давай-давай, пошевеливайся! — толкает его в плечо один из его друзей, Чону. — И давай как обычно — два с кимчи и один с мясом, как Донгын-хён любит!       Джисон сглатывает, отводя понурый взгляд на свою тетрадь китайского. Он как раз делал дополнительное задание. Отросшие волосы спадают на глаза, побледневшие щёки кажутся хрустальными, а глаза — практически неживыми. Иероглифы съехали из клеток, а ручка дёрнулась и создала под своим кончиком небрежную, кривую линию. Голова Хана медленно кружится, когда взгляд фокусируется на ней слишком долго.       Донгын вымученно смотрит на свои наручные, дорогие часы, вздыхает, а затем сжимает руку в кулак и приставляет его к носу Джисона.       — Слушай, я ждать не люблю, бурундук. Хочешь, чтобы твой братишка-нищеброд, работающий в круглосуточном в Имдан-доне, увидел тебя со сломанной рукой?       — Извините, что отвлекаю… — вдруг прерывает напряжённую обстановку голос перед партой Хана. — Хан Джисон, распишись, пожалуйста, в журнале за технику безопасности.       Джисон с испугом в глазах глядит на парня, который решил сегодня спасти ему жизнь. Бан Чан озирается на хулиганов, обводит их внимательным, изучающим взглядом, и Донгын, цокнув себе под нос, медленно отходит от парты Хана, однако не теряет его из виду.       Хан облегчённо выдыхает и уже заносит ручку над клеточкой, соответствующей имени, как тут обнаруживает, что его подпись уже там стоит.       ❝ Какого… Бан Чан? ❞       — Да, спасибо, что расписался. А то мне срочно нужно журнал к классному руководителю отнести, а твоей подписи до сих пор не было.       Голос Чана звучит монотонно, почти безжизненно, но в глазах Хан улавливает привычную для парня доброту. Он всегда такой, но шкуру Джисона он ещё ни разу не спасал. Жалко стало?       Хан молча кивает ему и снова утыкается носом в тетрадь с китайскими иероглифами, продолжая делать задание. В ушах звучит лунная соната Бетховена. Краем глаза он видит, как Юна поднимается со своего места и идёт куда-то вместе с Чаном. Но более его это не заботит.

***

      Джисон покупает себе энергетик, когда идёт домой. Школьный день прошёл как обычно, он даже успел заскучать на каникулах без этой привычной рутины. Очередное «неудовлетворительно» по алгебре, очередные издевательства Донгына, который не перестаёт его донимать просто потому, что Джисон, к сожалению, не сын директора компании, производящей молочные продукты в Сеуле. Если по этому вообще, конечно, можно было скучать.       Смотря в окно автобуса, он слушает третий концерт Рахманинова и краем глаза следит за макушкой тёмноволосой девушки, которая сидит на сидении впереди. Они с Юной живут очень близко — их отделяет круглосуточный магазин, в котором работает брат Хана.       Когда они едут в школу на одном автобусе, а потом возвращаются вместе, Джисон никогда с ней не разговаривает. Видимо, и Юна тоже не горит желанием начинать с ним беседу. Несмотря на то, что они заходят в одно и то же кафе, покупая кофе с утра, несмотря на то, что Юна часто бывает в том круглосуточном, покупая себе банановое молоко.       ❝ Интересно… В общении ты, наверняка, такая же милая. На форуме все говорят о том, какая ты добрая. Может быть, просто со мной что-то не так, раз ты никогда не говоришь со мной?.. ❞       Когда они выходят на остановке рынка Юн-ган, их пути расходятся — до дома Джисону здесь метров сто, а Юна живёт немного дальше — в красивом, дорогом жёлтом частном здании с коричневой крышей рядом с музеем искусств. В нём работает мама Юны. Наверно, именно поэтому девушка всё время стремится к тому, чтобы стать художницей в будущем.       Они не прощаются так же, как и не здороваются. Джисон в какой-то момент просто заворачивает, цепляясь пальцами за лямки рюкзака, однако иногда находит время, чтобы просто посмотреть девушке в спину. Энергетик он прячет в сумке — всю ночь снова предстоит учить китайский. Теперь уже на пару с алгеброй.       Весенний ветер продувает парню шею. Хан вздыхает, смотря на их с братом кирпичный дом, оставленный родителями перед смертью: крутая лестница из-за высокого фундамента, рядом с которой стоит маленький чёрный «ниссан» с красными фарами и потёртой дверью; разбросанные перед входом пластиковые тазики; сломанная сушилка для вещей, из-за которой простыни висят прямо на кирпичном заборе; посаженное ещё мамой молодое деревце…       По дороге медленно проезжает автомобиль, вынуждая Джисона оступиться. Он даёт ему проехать, после чего достаёт из кармана ключи с потёртым брелком, на котором всё ещё не стёрлось изображение белого цветка. Пара поворотов в скважине, и Хан поднимается по лестнице, чтобы пройти по неубранному крыльцу и нажать на ручку двери, ведущей в дом.       ❝ Пахнет яйцами… Хён оставил мне что-то поесть? ❞       — О, ты уже дома, Джисон?       Попутно снимая кроссовки, Хан поднимает глаза на выглядывающего из угла крупного мужчину. Маленькая надежда на то, что вечер сегодня пройдёт спокойно, затаилась в его маленьком, треснувшем сердце.       — Чанбин-хён, а ты… ещё не ушёл?       Со Чанбин запускает пятерню в пушистые тёмные волосы и слегка их тормошит. Джисон видит на его лице усталость и явный недосып — большие, синие мешки под глазами, в которые уже можно складывать картошку, бледноватая кожа, опущенный взгляд…       — Я уже собирался уходить, — признаётся Бин и засовывает руки в карманы джинсовой куртки. — Прости. Сам понимаешь — ночная смена. Ты же не хочешь всё время питаться яйцами, правда?       Мимолётное счастье пропадает с лица младшего.       — Вот как…       — Принесу тебе что-нибудь потом, — уверяет его Чанбин, слегка улыбнувшись, и Джисон смотрит, как он использует обувную ложку, чтобы надеть свои порванные кроссовки. — На кухне стоит омлет. Он немного остыл, разогрей его. Если не доешь, то поставь в холодильник. Всё, я пошёл. Встретимся утром!       Дверь хлопает о косяк. Хан всё ещё стоит на пороге, не отрывая от неё взгляд, а потом снова смотрит на брелок с белым цветком. Его Чанбин подарил на десятый день рождения — первый год без мамы и отца.       Бин — его старший единоутробный брат, перегнал девятнадцатилетнего Джисона аж на восемь лет. Отец хёна давно покинул семью и мигрировал в Японию, когда Джисона ещё не было. С тех пор их мать вышла замуж второй раз, и от него родился Хан — мальчик со страстью к языкам и творчеству, которому вскоре пришлось забыть о своих мечтах.       Джисон медленно волочит ноги на кухню, где на деревянном столе стоит сделанный наспех омлет.       ❝ Снова яйца… Наверно, скоро у меня будет на них аллергия… ❞       Какое-то время Хан молча ковыряет металлическими палочками в тарелке, кромсая несчастные холодные желтки. Чанбин работает на ночной смене в круглосуточном магазине и всегда ужасно устаёт, возвращаясь домой и при этом не принося слишком много. Может быть, слишком стыдно просить брата о большем — Хан просто не может сделать это. Не может, как все остальные подростки, попросить провести время вместе, поговорить. У них нет лишних денег, чтобы сходить на выходных поесть в ресторане, у них нет времени, чтобы банально поболтать.       Джисон боится быть гордым и заявлять о том, что ужасно желает заполучить банальное «как дела в школе». Боится увидеть расстроенное лицо неимоверно уставшего Чанбина, которому Хан ещё долго будет должен — брат отдал всю свою жизнь ему. Он ни с кем не встречается, он не имеет высшего образования, он еле-еле окончил школу, ведь на самый последний год пришлась смерть родителей.       Сердце Джисона сжалось. Эгоистично сейчас плакать из-за того, что он хочет жить жизнью своих богатых одноклассников.       Он доедает всё до конца, хоть и давится, потому что благодарен даже за такой скудный ужин. Моет за собой тарелку и сковородку, убивает пару юрких, наглых тараканов, которых находит за микроволновкой.       Моментом позже Джисон уже сидит в своей комнате на втором этаже с баночкой энергетика в левой руке и с шариковой ручкой в правой. Под её кончиком примеры по математике — логарифмы, из-за которых он сегодня получил плохую оценку. Хан поставил себе высокую планку — хочет учиться хорошо, чтобы не расстраивать устающего Чанбина, однако оказалось, что в примерах он не так уж и силён. Сердце тяготит к другому — тому, что лежит сейчас под тетрадкой алгебры. Хан осторожно её отодвигает. Аккуратно выведенные иероглифы немного вылезают из клеток и будто стесняются своей бесформенности. Джисон переводит задумчивый взгляд вперёд — на полке, висящей над столом, стоит их фотография: мама, Чанбин и сам Джисон.       В детстве мама водила младшего в кружок изучения английского, но там Хану случайно посчастливилось побывать на уроке китайского — с тех пор он и решил, что хочет изучать его. И от этого он не отказался — когда была возможность, Джисон ходил на дополнительные занятия, а потом и вовсе углубился в традиционный. Где-то в глубине души Хан не мог не грезить о том, как бы он преподавал в будущем детям китайский в таких же кружках, как завёл бы собственную школу языков и исполнил свою…       ❝ Мечту… Мне нельзя мечтать. Я буду всю жизнь жалеть и винить себя, если пойду таким путём. Я лишил будущего своего брата, и теперь смею о чём-то мечтать?.. Я не эгоист. Я не могу быть таким эгоистом… ❞       За открытым окном слышится треск сверчков. Ночь медленно опускается на спокойный приморский город Каннын, и вскоре в траве начинают завывающе квакать лягушки. В комнату пытается ворваться лёгкий, прохладный ветерок, смешивается с немного душным запахом дома. Джисон вдыхает его полной грудью, собирается уже продолжить работать над своей алгеброй, однако его отвлекает резкий удар по ровной глади окна.       Парень вздрагивает и разворачивается в сторону звука. Стоит звенящее молчание. Несколько секунд, чтобы восстановить дыхание, и Джисон видит своими глазами, как в стекло прилетает маленький угловатый камень.       — Эй, бурундук! Выходи давай, поболтать надо!       Сердце пропускает удар. Этот противный, хриплый голос он узнает из тысячи. Шин Донгын пришёл и теперь стоит у него под домом — Джисон буквально видит его нервно топающим ногой у узкой дороги, идущей в гору к следующему двору, и большим фонарём, освещающим её жёлтым тускловатым светом.       — Я знаю, что ты дома, бурундук! Выходи, или я тебе окно выбью нахуй!       Джисон как ошпаренный отскакивает от подоконника. От страха предательски трясутся ноги и сводит коленки. Он не знает, что с ним сегодня сделает этот обмудок, но если Хан не выйдет сейчас, то плохо будет его окну и кошельку Чанбина.       — Я считаю десять секунд, бурундук! Тащи свою задницу сюда, сопля!       Хан, наверно, ни разу ещё так быстро не бежал. За две секунды до лестницы, три секунды по ней, и всё оставшееся время он тратит на то, чтобы нацепить тапочки и выбежать на улицу в домашней одежде. По телу проходит холодок мартовской прохлады — прямо у фонаря стоит Донгын и два его дружка: Чону и Джэхёк.       — Ну вот, уже другое дело, бурундук. Классная пижамка.       — Что… Что произошло? Что вы здесь делаете? — тараторит Джисон, спускаясь вниз по лестнице, чтобы подойти к ним ближе. Только сейчас он замечает, как Донгын зажимает белоснежными зубами сигарету.       — Как что? — хмыкает он, выдыхая пар прямо в лицо. — Пришли тебя проучить за то, что не получили наши пельмешки в обед.       Моментом спустя Джисон оказывается с силой прижатым к кирпичной стене. Его держат трое, поэтому он не имеет ни единого шанса выбраться из крепкой хватки. Вместо этого он виснет, сдаваясь сразу же, — у него совсем хилая костная структура, слабые руки, ноги и щуплое тело про сравнению с натренированными одноклассниками. Донгын в случае сопротивления вмажет ему сильнее — уже проходили.       — Гля, ты уже совсем неинтересный стал… — разочарованно выплёвывает ему в лицо Шин. — Где весь твой страх на лице? Как ты завтра братцу показываться будешь, бурундук?       — Сделай уже своё дело и вали… — из последних сил выдавливает Джисон, опуская пустой взгляд им в ноги. — Что тебе надо? Деньги? У меня нет денег, Донгын, ты и сам это знаешь…       — Щенок, — хмыкает он. — «Сделай своё дело и вали»… Ты как со мной разговариваешь, нищета блядская?       — Возомнил себя невесть кем!       — Посмотри на него, хён, он над тобой насмехается!

『 ♫ Nam Hye Seung, Park Sang Hee —

River of Loneliness (Moonflower inst.) 』

      Хулиган не упускает возможность вжать его в стену сильнее, а потом ударить ногой в живот. Тот кашляет и корчится, медленно скатываясь по стене на холодный асфальт, пока Донгын дышит ему в лицо дымом, опускается и прижигает окурок об его запястье.       Джисон сжимает зубы, чтобы не закричать. Он уже знает, что будет, если сделать так. Улицы тут узкие, люди имеют большие и любопытные уши — он не хочет, чтобы Чанбин хоть что-то знал про происходящее с ним. Больно до ужаса — горячая сигарета прожигает кожу у вены, заставляет пот градом литься со лба. Невыносимый жар в руке и почти что онемение — тело Джисона дёргается, слёзы выступают на глаза, но он сдерживает их и морщится, беззащитно скуля. Потухшая сигарета словно горячий нож, который прорезает насквозь.       Страх, ожесточённый страх пронзает его тело, — в животе будто трепыхается птица, находящаяся на пороге от смерти, горячий пепел продолжает жечь тонкую кожу разрядами электричества, а ноги сводит в судорогах. Джисон пытается вырваться из крепкой хватки, но Донгын на это только смеётся.       — Ребят, давайте и вы. Гляньте, какие он гримасы уродские строит! Это надо видеть!       Приспешники гнусно хохочут и докуривают свои сигареты, после чего плюются на бедного парня и берут за руку, чтобы потушить. Блеск безжалостных глаз Донгына в свете фонарей, наверно, будет сниться Джисону в кошмарах. Парень достаёт свой дорогой телефон и фотографирует его со вспышкой, пока остальные громко хохочут.       Голова болит. Он мог поклясться, что потерял ощущение самого себя — новые ожоги служат новым судорогам в ладони, а с губ слетают тихие всхлипы. Джисону больше всего на свете хочется, чтобы всё это скорее прекратилось. Чтобы боль в руке утихла, чтобы тошнило от удара в живот поменьше. Чтобы вернуться и потом улыбаться брату с утра, будто ничего не было. Будто Хану не больно.       ❝ Мне не больно… Мне не больно… Мне не больно… Не больно, не больно, не больно… Мне никогда не было больно…❞       — Эй, вы там! Чего расшумелись?!       Их бесконечный хохот, заставляющий кровь в ушах Хана кипеть, наконец прерывается благодаря визгливому голосу с балкона в соседнем доме. Он был настолько пронзительным, что над холодной, вымощенной серыми камнями дорожкой поднялся ветер и растрепал волосы парней. Донгын поворачивается, поднимая брови — лишь его почти гладко выбритая голова осталась нетронутой.       — Хулиганы! Идите развлекайтесь в другом месте, спать не мешайте!       Джисон выдыхает настолько облегчённо, насколько это было возможно. Помощи можно было и не просить. Зато на Донгына это действует хорошо — он наконец отпускает несчастного парня и отходит с друзьями на два шага назад.       — И чтоб больше такого не было, понял? — тихим, но угрожающим тоном говорит он. — Старосту класса он подговаривает, как же… Ещё раз, и я собственноручно побью все ваши окна, понял, гнида?       Хан не отвечает. У него просто не остаётся сил.       — Валим, пацаны. Пусть бурундук валяется. Может, добрый человек подберёт и откормит!       Какое-то время Джисон сидит неподвижно, хватая пятна перед глазами от мигающего жёлтого фонаря. Запястье всё ещё болит, да так, что сознание не хочет возвращаться в норму. Он с трудом поднимается и отряхивается — единственная пижама, которую он вручную стирал, снова испорчена. Взгляд совершенно пуст. Он не должен удивляться тому, что с ним происходит, но сердце всё равно болезненно сжимается.       ❝ Мне не больно. Всё в порядке. Ради хёна я должен немного потерпеть. Остался всего один год, и я тоже пойду работать, чтобы отплатить ему за всё… ❞       Ноги еле доносят его до комнаты на втором этаже. Он молча оглядывает беспорядок, который оставил перед уходом, потом замечает, что на оконном стекле всё же осталась трещина. Джисон не знает, как объяснять это Чанбину. Но ни в коем случае нельзя обмолвиться о Донгыне и его друзьях. Никогда и ни за что.       Принимать ванную Джисон всё же не решается. Он просто моет руки и шипит, когда вода попадает на свежие ожоги. Их Хан потирает особенно — бережно и аккуратно, несмотря на невыносимую боль, которую доставляли обычные прикосновения. Он уже знает, как лечить себя, если следы побоев слишком явные.       Маленькая коробочка, стоящая на полке рядом с портретом их семьи. Джисон открывает её, чтобы найти соединённые между собой пластинки разноцветных пластырей, которые мама купила ему, когда ходила вместе с ним на аттракционы в Йонъине, и маленький Джисон поранился на горках. Он сохранил каждую вещь, излучающую хотя бы немного той любви, которую получают дети, и использовал каждый раз, когда нуждался в ней больше всего.       Пластырь идеально ложится на чешущиеся ожоги после того, как Хан мажет их кремом с декспантенолом. За уроки он так и не садится, энергетик не допивает. Ложится в одной из оставшихся белых футболок на кровать и кутается в одеяло, пока из разбитого окна дует лёгкий ветерок, который более не хочется вдыхать.       В комнате темно и звеняще тихо. Джисон хочет заснуть, но предательски смотрит на этот чёртов пластырь с нарисованной черепахой, морщится от пульсирующей боли и вспоминает улыбку мамы, папы и брата. Они были так счастливы. Хан чувствовал себя по-настоящему любимым.       До того, как мама с отцом погибли в автокатастрофе, находясь за рулём в пьяном виде, Хан мог назвать себя счастливым ребёнком. У него ещё осталась тётя Джинри, живущая в Малайзии, но даже её помощь Чанбин всегда отвергает. Он взял за Джисона ответственность, обещал защищать и обеспечивать, жертвуя собственной жизнью. Именно с того момента мальчик поклялся, что никогда не будет мечтать и пойдёт работать, бросая амбиции стать преподавателем.       На сердце так давит. Рука с пластырем трясётся в судорогах, тело предательски дрожит. Джисону так холодно и одиноко. У него нет друзей, у него нет родителей, у него нет любви, которая есть у других подростков.       ❝ Не больно… Нет, мне… ❞       Тогда почему слёзы скатываются по щекам? Почему зубы с силой сжимаются, но Хан всё равно раз за разом всхлипывает в холодной комнате, не желая просыпаться завтра в очередной раз?       Запястье так болит. Но…       ❝ …но на сердце больнее. Почему оно так? Почему у всех всё хорошо, а у меня нет? Почему у них есть любовь, а у меня нет? Почему только я так одинок? Почему именно моя жизнь? Почему?! ❞       Джисон обещал себе, что никогда не будет эгоистом. Но зависть берёт своё — запускает свои стебли с шипами под кожу, проползает глубоко в вены. Ему хочется быть богатым, как Донгын. Ему хочется быть общительным и умным, как Бан Чан. Ему хочется встречаться с девушкой — такой, как Шин Юна. Джисон завидует каждому, потому что никогда не сможет быть таким же. Никогда не получит своё. И в его жизни не будет счастливого конца.       И он врёт, говоря о том, что не будет думать о себе.       ❝ Мне больно… Мне очень больно, господи… Чем я это заслужил? Неужели в прошлой жизни я был настолько плохим, что теперь всю жизнь буду расплачиваться? Почему?.. Почему оно так?! ❞       Слёзы впитываются в холодную подушку, дрожащее тело ютится под одеялом. Спи, Хан Джисон. Завтра будет новый день.