moonflower: 500 лет, чтобы полюбить

      Это утро было не из самых лёгких. Определённо.       Стоило Джисону открыть немного слипшиеся от гноя глаза, как тонкое запястье в очередной раз пронзило жгучей болью. Хану захотелось только сильнее укутаться в одеяло, нежели слушать назойливую мелодию будильника.       ❝ Святые пророки… Эта боль не проходит уже третий день. Если я почувствую её завтра, то клянусь, что найду в себе силы ударить Донгына. Если, конечно, перестану бояться собственной смерти… ❞       Хан с тяжестью в конечностях находит в себе силы приподняться и потянуться, жмурясь от самых первых лучей восходящего солнца. Проделывает обычную утреннюю рутину: собирает рюкзак в школу, потом идёт в ванную и чистит зубы, стараясь не смотреть лишний раз в зеркало за исключением момента с расчёсыванием волос. Залезает в шкаф и натягивает школьную форму, которую с прошлого вечера так и не погладил.       В гостиную парень спускается уже с портфелем, готовясь выходить на улицу, но отвлекается, когда чувствует горьковатый аромат кофе из кухни. Любопытство берёт верх — он заглядывает туда из-за арочного прохода и охает, когда глаза обводят сгорбленную фигуру. На розоватую кухонную тумбу опирается Чанбин. Его опухшее лицо освещено первыми лучами солнца из приоткрытого маленького окошка, а сам он клюёт носом в пол с прикрытыми глазами и что-то нашёптывает под нос.       — Хён? Ты уже вернулся со смены?       Старший испуганно вздрагивает и осматривается по сторонам. Отыскав взглядом Джисона, он с усталой улыбкой кивает ему и облегчённо выдыхает.       — Да. Ушёл пораньше. Устал ужасно, — пожимает плечами Чанбин. — Переработал, наверно. Я сделал тебе бутерброды и кофе в школу. Поешь, ладно? А я пойду… посплю немного. После четырёх ночных смен подряд у меня уже галлюцинации появились…       — Правда? Какие? — с интересом спрашивает Джисон, пытаясь как можно дольше удержать разговор на плаву.       Чанбин снова прикрывает глаза, опираясь на косяк арочного прохода, и усмехается.       — Такой бредовый сон, знаешь. Про то, что я королевский страж в древности… И, кажется, я слышал перед собой странный голос. Или, может, я всё же дремал… — Чанбин заостряет вялый взгляд на одной точке в стене, будто желая сказать что-то ещё, но лишь зевает. — Не знаю, но Рюджин меня привела в себя. Короче, голову себе не забивай лишним. Иди учись, в школу опоздаешь.       Джисон тяжело вздыхает, когда Чанбин выходит из кухни и по лестнице направляется в спальню. Всё ещё не зажившие ожоги на руке пульсировали под пластырем с нарисованной черепахой.       ❝ Даже не сказал мне доброе утро… Хён, наверно, ужасно устал… ❞       Парень быстро забирает контейнер с бутербродами, практически залпом выпивает горький остывший кофе и выбегает из дома, стараясь не накручивать себя насчёт брата и его озабоченности работой.       В воздухе пахло утренней росой. Ещё совсем рано — солнце только недавно решило показать свои лучи покрытой тёмной ночью земле, а редкие одуванчики, растущие вокруг посаженных вдоль дороги деревьев, ещё не до конца распустили свои тонкие, жёлтые лепестки. До школы оставалось ещё полтора часа, но, учитывая тот час, который школьники проводят за партами, чтобы подготовиться к урокам, у Джисона оставалось всего тридцать минут на дорогу.       ❝ Если бы я встал пораньше, то смог бы зайти в круглосуточную пекарню по дороге… Давно я уже там не был, а ведь так хотелось снова съесть те рисовые булочки… И мог бы попасть на скидку, мне бы продали их за тысячу вон… ❞       На остановке почти никого не было. Джисон устраивается поудобнее на деревянной скамейке и достаёт подсохший бутерброд, чтобы поесть, пока не придёт автобус. Его побледневшая за несколько дней самобичевания кожа резко контрастировала с бежевым цветом мягкой части кусочка хлеба — видимо, стоило побольше отдыхать и меньше терроризировать свой и так тёмный мозг перед сном, а потом просыпаться совой. Правда из-за того, что Чанбина застать дома с утра чаще всего не получается, Джисон выбирает спать больше, нежели завтракать, поэтому его лицо заметно осунулось, а глаза стали ещё больше походить на кукольные.       В целом, нельзя было сказать, что он выглядит уродливо, — были в Джисоне какие-то черты, которых не было у других школьников восемнадцати-девятнадцати лет. Например, от природы припухлые щёки (которые оставались такими, даже несмотря на плохое питание), а ещё родинка у носа. Мама говорила Хану, что в этом его очарование. Интересно, считает ли кто-то так же? Осталась бы мама при своём мнении, если бы была жива?       Джисон беспечно болтает ногами, продолжая ожидать злополучный сто двенадцатый автобус. Остановка расположена недалеко от рынка Юн-ган, на котором Чанбин иногда покупает овощи и одежду практически за бесценок, а рядом с фонарным столбом нельзя было пропустить молодое деревце, посаженное года два назад местными волонтёрами. С ним это место стало выглядеть более ухоженным и уютным, несмотря на зарисованные граффити стеклянные стенки остановки.       — Автобус должен был уже прийти…       Джисон тяжело вздыхает и смотрит на время. Уже «6:38». До школы ему всё равно ехать минут десять, но опаздывать на подготовку перед уроками, начинающуюся в семь, ему не хочется. С тяжёлым сердцем он списывает всё на небольшое опоздание по маршруту и залезает в старенький, побитый смартфон, чтобы вставить наушники и включить нужный плейлист. У него их много — целых десять штук, под каждое настроение. И, причём, каждый из них содержит только лишь классическую музыку, поделённую на грустную и весёлую, барочную и импрессионистскую, а также просто на любимые произведения каждого из композиторов.       ❝ Нет ничего лучше, чем послушать «Думку» Чайковского с утра. Где там она у меня скачана… ❞       Несколько мгновений Джисон проводит за поиском композиции. Ему требуется какое-то время, чтобы её найти, и приводит его в себя дуновение лёгкого ветерка, поднявшегося из-за пришедшего автобуса. Хан тут же вскакивает со скамейки и начинает судорожно собирать еду в портфель.       — Чёрт, чёрт, чёрт… Только не уезжайте, я сейчас!       Молния, как на зло, с первого раза поддаваться не хочет. Джисон резко дёргает за собачку, пока не доводит до конца, а затем хватает рюкзак в охапку и мчится в сторону открытых дверей.       — Стойте! Стойте, подождите меня!       Хан настолько не хотел опаздывать сегодня, что практически стёр пятки сквозь старые туфли. Однако несмотря на то, что Джисон думал, будто хуже быть уже не может, кое-что заставляет изменить своё мнение. А именно, выходящий из автобуса человек в клетчатом драповом пальто и свитере с высоким горлом. Ему не посчастливилось оказаться прямо напротив Джисона — школьник не рассчитывает скорость и влетает в мужчину, отталкивая его к стене транспорта и случайно хватаясь за его руку. Да и самому ему не очень-то и повезло — спиной Хан практически впечатывается в поручень в середине ступеней и ударяется о него затылком.       — О господи! С-святые пророки, простите ме…!       Джисон хотел было извиниться и даже поклониться, но его отвлекает странная деталь, касающаяся этого мужчины, — рука, за которую он схватился, когда врезался в грудь.       ❝ Какого… Какого чёрта она такая холодная? Почему она так прожигает мои пальцы?.. ❞       Словно предсмертная, острая дрожь проходит по всему телу и заставляет Джисона оцепенеть. Он не может пошевелиться — стоит, словно вкопанный, не поднимая взгляда, скрытого под густой, отросшей чёлкой, и теряет счёт времени. Оно заструилось так быстро, что Хан думает, будто пережил сотни или даже тысячи лет за короткие несколько секунд. И самое главное — то, почему Джисон не мог поднять головы.       Взгляд. Он чувствует на своей макушке ледяной, сверлящий взгляд, от которого по телу неконтролируемо расходится непрошеный страх.       — Эй, школьник! Ты чего автобус задерживаешь?!       Джисон смог прийти в себя, только когда услышал басистый голос водителя. Мужчина продолжает смотреть на него, но Хан не осмеливается разглядеть его поближе — хватило и такого потрясения, не поддающегося никаким объяснениям.       — Простите! Простите, сейчас зайду, — кричит Джисон и снова поворачивается к мужчине, которого сбил. — Извините, что налетел… Мне нужно идти, я опаздываю, ещё раз простите!       Хан делает несколько глубоких поклонов, затем хватает рюкзак и спешит в транспорт. Только через несколько секунд, когда «Думка» заканчивает играть через наушники, Джисон в ужасе замечает, насколько сильно онемела его ладонь. Она стала ватной, пульсировала и даже немного тряслась, будто её только что ударили током или поместили в жидкий азот.       ❝ Что это… только что было?.. Мне показалось? Может, это из-за плохого режима сна?.. ❞       Когда автобус трогается и отъезжает от остановки, Джисон наконец глядит в помутнённое окно. Через него мало что можно было увидеть невооружённым глазом, однако кое-что Хан не смог пропустить.       Голова этого мужчины, повёрнутая в сторону уезжающего транспорта. Он продолжает смотреть на то, как быстро удаляется Хан и как скоро он превращается в маленькую точку на горизонте.

***

      Списав всё на недосып и истощение, Джисон проучивается весь день без происшествий. Под конец он даже было думает, что всё из-за ожогов, которые до сих пор не проходят, — он схватился именно этой рукой, да и к тому же мужчина сильно надавил на неё, чтобы Джисон не упал. Об этом напоминает острая боль в спине. Однако, всё лучше, чем сломанная нога или завершение жизни под колёсами уезжающего автобуса.       ❝ Жаль, что я так спешил… Если бы я мог, я бы извинился перед тем аджосси подобающе… Нужно было угостить его кофе, так неловко! ❞       Мысль, конечно, хорошая, однако тут же перебивается воспоминаниями об онемевшей ладони и прожигающем взгляде, направленном на Джисона. Хан не уверен, разглядел ли этот господин его лицо, — в любом случае, устанавливать с ним зрительный контакт не особо хотелось. Мужчина казался взбешённым в своей «особенной» манере. Ну, мало ли, всякие люди Джисону попадались. И похуже были…       — Эй, бурундук! Чего идёшь, как пёс побитый?       Ну вот, кстати и о них…       Джисон надеялся, что этот день закончится на дополнительных занятиях по китайскому, после которых парень всегда идёт домой без страха быть избитым. Донгын никогда не ходил на факультативы, потому что предпочитал болтаться где-нибудь со своими друзьями-засранцами. Именно поэтому Хан рассчитывал на спокойное возвращение без происшествий.       До того момента, пока учитель Кан не сказал, что занятие отменено.       Хан был практически опустошён. Занятия по китайскому для него были словно воздух, которым он питался, чтобы отсрочить смерть своей пустой души. Джисон знал, что никогда не осуществит мечту, не станет таким же прекрасным учителем китайского, как Кан-сонсэнним, но всё равно не хотел бросать своё увлечение вопреки всему.       «Сонсэнним, почему?» — вскочил Хан из-за парты, наполовину заполненной учебниками и тетрадями с выполненным дополнительным заданием.       «Прости, Джисон. Сегодня не получится, — вздохнул учитель Кан и слабо улыбнулся. — У меня есть неотложные дела, поэтому перенесём наш факультатив на другой день».       Хан промолчал в тот момент. Хотел сказать, что ему очень страшно, но всё равно промолчал.       «Джисон, я понимаю твои стремления. Знаю, как ты увлечён китайским и какие прекрасные результаты показываешь. Я ни в коем случае не сомневаюсь в том, что ты преуспеешь в своём увлечении, но не забывай об отдыхе, хорошо? Встретимся на следующей неделе, Джисон, и ты покажешь мне все те задания, которые сделал, пока я отсутствовал. Ты никогда меня не разочаровываешь».       Учитель Кан единственный преподаватель, которого Джисон очень любит. Он никогда не унижает парня, никогда не ставит в неловкое положение, как это делает учитель алгебры временами, а ещё не бывает скуп на комплименты насчёт отличного акцента, которым тот не прочь похвастаться. Сонсэнним не только лоялен — он проявляет строгость, когда нужно, чтобы его ученики не расслаблялись, а ещё выслушивает, если у учеников есть проблемы с чем-то.       Как-то раз Джисон рассказал ему про буллинг со стороны одноклассников. На первом году старшей школы, когда Хан ещё не понимал, что могут повлечь за собой разговоры о школьных проблемах. Тогда ещё не знал, что лучше молчать, нежели жаловаться кому-либо, надеясь получить помощь. По правде говоря, надеяться на неё Хан уже отвык, хотя и изредка мечтал.       Хорошо, что учитель Кан просто поддержал. Хорошо, что Джисон уговорил не рассказывать ничего Чанбину. Хорошо, что просто стал заниматься с Джисоном китайским, а не стал давить с признаниями.       — Бурундуча-а-ра, — тянет один из засранцев, положив руку на плечо Хана и наконец выбив его из размышлений о сегодняшнем отменённом уроке. — Что, на свой китайский не пошёл? А чего так? Даже тряпка, учитель Кан, бросил тебя в итоге?       — Джэхёк, придержи коней, — фыркает Донгын и располагает свою тяжёлую ладонь на втором плече Хана, заставив его согнуться практически пополам. — Эй, бурундук. Что-то ты сегодня неразговорчив с нами был, не находишь? Как-то это совсем грустно, мы же твои друзья!       ❝ Друзья? Они сейчас серьёзно? Если бы я мог, я бы ударил его сейчас по лицу. Но, зная то, какой Донгын мстительный, я скорее навлеку на себя проблемы… Я так не хочу мучить хёна. Лучше уж мучиться самому… ❞       — Д-друзья… — блекло повторяет вместо этого Джисон.       — Знаешь, бурундук, друзья часто друг за друга платят!       — Да, бурундук. Это важный закон дружбы. Если друзья очень близкие, то они всегда могут пожертвовать свои деньги, если друг попросит.       Джисон снова чувствует себя беззащитным. Сил практически не осталось — Хан буквально заперт в коробке, которую сделал для себя сам, и теперь не может найти выход. Ни одной полоски света, указывающей путь, — Донгын и его друзья зажимают со всех сторон, и парень может лишь последовать вместе с ними. Нижняя губа неконтролируемо дрожит, но Джисон выдавливает что-то наподобие вымученной улыбки и собирается что-то сказать, когда его прерывает…       — Эй, Шин Донгын-щи!       Хан хватается за чей-то знакомый голос, как за надежду. Хулиган несколько разочарованно хмыкает и оборачивается на возглас сзади, где-то вдали школьного коридора.       — Чё надо, староста?       Все надежды были разрушены. Возможно, где-то в подкорке сознания Джисона живёт маленькая крупица ожиданий, что найдётся среди школьников кто-нибудь добрый — тот, кто сможешь спасти Хана из пучины всего дерьма, что он переживает изо дня в день. Тот, кто обогреет в своих объятиях и даст исцеляющий травяной чай понимания, состоящий из трёх слов: «Я тебя понимаю» или «Я тебя защищу». Что угодно, лишь бы кто-нибудь сейчас пришёл на помощь.       Но старосте, Бан Чану, кажется, всегда было на него всё равно. Он смотрит на хулигана, собирается ему что-то сказать, однако на долю секунды переводит карий, обычно добродушный взгляд на сгорбившегося под напором тяжёлых рук Джисона. Этот момент парень решает использовать с умом — говорит одними губами, пока Донгын отвлечён.       «Помоги. Помоги мне, Чан-хён».       ❝ Он говорит мне… Помочь ему? Хан Джисон? ❞       — Староста, не заставляй меня ждать! — всплескивает руками Донгын и случайно попадает по щеке Хану. Тот ойкает и тут же притихает. — Чего надо?       — Хотел предупредить, что ты должен подойти завтра к учителю Ли, — подойдя ближе и при этом выдержав паузу, сообщает Чан. — Он говорил, что ты плохо сдал последние срезы по литературе колониальной Кореи.       — Айщ-щ-щ… Чего он заладил со своей литературой?! Блин, бесит…       Джисон заламывает брови, не переставая глазеть на спокойного Чана. Они ещё раз сталкиваются взглядами, и на этот раз более осознанно. Бан хмурится, наклоняет голову и тихо, чтобы никто не слышал, выдыхает. Однако для Хана это звучит крайне оглушающе.       — А Хан Джисон… — говорит было он так, словно ничего не видит. Донгын тут же прерывает.       — Мы с нашим корефаном идём развлекаться в караоке, — довольно улыбается он и жмёт его к себе, чтобы Джисон не посмел вырваться из крепкой хватки. — Правда, бурундук? Хочешь пойти с нами, чтобы нас никто не отвлекал с тупой литрой?       Крис запускает пятерню в кудрявые, тёмные волосы. По языку жестов точно не понять, что у него на уме. Джисон вообще не понимает намёков — ему нужно, чтобы все говорили прямо, а ещё чтобы помогли. Стены коридора будто сжимают его сильнее, чем хулиганы своими сильными руками, да так, что нижняя губа снова начинает дрожать. Он знает, что при всех Чан не заступится за него, даже если ему действительно не всё равно.       ❝ Хоть кто-нибудь. Прошу, пожалуйста. Я просто… Я просто устал справляться один… ❞       — Д-да, — выдавливает он из себя и криво улыбается. — П-пойдёмте, ребята. Я плачу за вас сегодня.       — Ура! На халяву повеселимся!       — Хён, доставай фейковые ID! Бурундук всё-ё-ё оплатит!       Чан долго смотрит им в след. Ему правда было не по себе. На самом деле, по нему действительно не скажешь, что он слишком заинтересован в ситуации Хан Джисона, однако не мог обходить это стороной, как бы не старался. Крис — самый настоящий альтруист. Он не может смотреть на то, как кому-то плохо. Однако страх, уже давно струящийся по его тонким венам, мешает сделать верный шаг.       ❝ Это ведь неправильно… Ему нужна помощь? ❞       — Крис-оппа! Крис, ну куда ты ушёл?       Бан Чан одёргивает плечо и оборачивается на знакомый тоненький женский голос. В конце коридора, прямо перед широким лестничным пролётом, показывается девушка с длинными, чёрными волосами и большими, удивлёнными глазами. Улыбка тут же расцветает на его лице.       — Юна… — охает он и тут же подходит к ней. — Прости, я просто должен был кое-что сообщить парням насчёт учёбы.       — Я думала, ты решил сбежать с собрания клуба, — приподнимает уголки губ Юна и хихикает. — Пойдём. Ты хотел ещё вчера закончить тот натюрморт!       Чан ещё раз оглядывается на место, где стояли минуту назад парни. Сердце отдаёт странное предчувствие пульсацией в кончики пальцев. Это всё ещё было неправильно. Что-то ему подсказывает, что это не закончится ничем хорошим. Но всё же…       — Да, — выдыхает он. — Пойдём.

***

      Джисону надо выбираться отсюда. Срочно. Медлить нельзя.       Его голова практически раскалывается на куски. Он не знает, сколько влили в него одноклассники сегодня, но это определённо не пошло Хану на пользу. Всё лицо словно горит адским пламенем, перед глазами расплывается диван, на котором расположились в стельку пьяные Джэхёк и Чону. Врезающийся в уши охрипший голос Донгына, продолжающего петь какую-то занудную песню в дешёвый микрофон, отбивается звенящим колоколом в голове.       Он не хотел пить. Хану просто не предоставили выбора, когда насильно держали за щёки и вливали стопку за стопкой. Думали, наверно, что тогда этот неудачник наконец перестанет быть таким скучным и сможет повеселиться. Однако Джисон под алкоголем — полная противоположность. Он тихий, а ещё быстро теряет силы и валится с ног, если его не придерживать. Похоже, никто этого делать не собирался, поэтому Хан принял решение спасать себя самостоятельно.       ❝ Уходить… Где выход?.. Как же кружится голова, святые пророки… ❞       Джисон не понимает, что он делает. Просто в какой-то момент его перестаёт заботить, что с ним сотворят пьяные Донгын с дружками. Комната караоке-бара стала слишком маленькой и тесной для четверых. Белые стены давят на Хана, душат его, не давая сделать и продыху, а запах алкоголя разъедает слабые лёгкие.       Хан из последних сил оглядывается, проверяя, не смотрят ли на него парни, затем закутывается в своё весеннее пальто и буквально выпадает из кабинки, прильнув к стене. В ушах гудит — он теряется в пространстве, кружась по коридору, рычит, когда назойливые звуки из других комнат мешают ему сосредоточиться, и бьёт себя по щекам, чтобы не отключиться.       — Это что, блять, лабиринт?! Где, чёрт возьми, этот выход?!       Через пять минут нескончаемых терзаний, которые пришлось пройти Джисону, чтобы найти выход, он наконец видит прозрачную дверь, ведущую на сырую ночную улицу Каннына. Хан припадает к ней практически губами, не в силах совладать с ручкой, но в конце концов вываливается наружу и хватается за первый попавшийся фонарный столб.       Здесь была автомобильная стоянка. Из-за обилия разноцветных машин, освещаемых желтоватым искусственным светом, у Джисона зарябило в глазах. Он обхватывает столб двумя руками, скатываясь практически на колени, и сквозь слезоточивость смотрит на вывеску.       — Караоке-бар «Time»… Где это, блять?..       Сознание не хочет поддаваться. Хан совершенно не понимает, в какой стороне находится его дом, куда ему нужно сейчас идти.       ❝ Я хочу в тепло… Я хочу к Чанбину-хёну, хочу кого-нибудь обнять… Мне так страшно, мне очень страшно… Пожалуйста, спасите меня… ❞       Горькие слёзы невольно струятся по его красным щекам. Пьяный мозг Джисона сам воссоздаёт картинки, где парень остаётся на улице в одиночестве навсегда, где теряется на своём жизненном пути и никогда больше не находит дороги домой, где никогда не видит брата, одноклассников, тётю… Всё это похоже на чёртово безумие, на кризис, который Хан не в силах пережить. Американские горки в Йонъине казались Хану сейчас лёгкой помехой, которую он просто боялся в детстве, как и все малыши. Оказалось, что нет ничего страшнее вот такой жизни, когда до тебя действительно никому нет никакого дела.       Трясущимися руками Джисон покрепче хватается за столб и поднимается на ноги. Хан чувствует, что они стали больше похожи на вату и мало чем могли помочь, но он всё равно поволок их, качаясь из стороны в сторону, вперёд по улице. Как раз вдоль закрытого ресторанчика, где, кажется, продают вкусную острую лапшу.       О боже, Хан знает, где это. Здесь очень близко находится местный парк, который частенько привлекал туристов. А там не за горами и круглосуточный магазин, в котором работает хён.       — Б-быстрее… Быстрее, ну же…       По другую сторону располагается огромное здание с длинными, блестящими окнами и фирменным логотипом — зелёной птичкой. Это был супермаркет, в котором можно дёшево купить сладкую газировку или пачку чипсов — Джисон довольствовался этим в одиночестве, когда у него было ещё достаточное количество карманных денег. А напротив него есть узкая дорожка, проходящая вдоль маленьких продовольственных магазинчиков с вывесками, написанными устаревшим шрифтом. Если идти по ней, то можно прийти в парк. Джисон знает эту дорогу, он должен постараться.       Но ноги не держат. Хана заносит на повороте, он не удерживается и практически валится на землю, пока не видит перед собой идущего вперёд мужчину. Он — единственная опора. Джисон не медлит, поэтому хватается за его драповое пальто руками и врезается лбом, наконец находя в себе силы перевести дыхание.       — П-простите… Про…       Однако ничего не получается. Когда господин хватает его трясущиеся ладони руками, Хан цепенеет на месте и снова чувствует это.       Первобытный страх, щекочущий последние оставшиеся нервы. Холод, обдающий всё тело с головой подобно ведру с водой и льдом. Стреляющая боль в и так слабых ногах. Джисона трясёт только сильнее, словно во время панической атаки в плотной толпе — он сегодня уже испытывал подобное.       Взгляд. Он чувствует этот леденящий взгляд на своей макушке.       — Ты вообще знаешь, что делаешь? Какого дьявола?       Голос не такой низкий, но в нём звучат стальные, прожигающие насквозь ноты. Он металлический, строгий и безжизненный. Это существо сейчас смотрит на него, а Джисон каменеет и сбито дышит, чувствуя, как что-то из него вылезает наружу.       ❝ Голос… Кажется, он знакомый… Я слышал его?.. ❞       Джисон чувствует свою голову полой внутри. Он с трясущимися конечностями медленно ослабляет хватку на чужой одежде, молясь всем богам, чтобы мужчина отпустил его руки, а потом со страхом, оседающем на языке липким привкусом тошноты, поднимает голову, осмеливаясь посмотреть на него. На того, кто рассыпает мелким бисером по всему телу Хана мистический ужас.       И Джисон смотрит в его янтарные, остекленелые глаза, которые сначала не выражали ничего, кроме безразличия. Но потом они вдруг вспыхнули синим огнём — отдали удивлением, непониманием и отчуждением.       ❝ Не может такого быть… Это не можешь быть ты… ❞       Джисон цепенеет. Боль в ладонях пропадает. Страх, прожигающий конечности, — тоже. Руки перестают казаться ватой или бесполезными макаронинами. Хан наконец может сфокусировать свой взгляд — он разглядывает бледное лицо мужчины, его спадающие на лоб локоны тёмных волос, освещённые светом фонаря, его морщинки в уголках глаз, практически посиневшие губы, острый подбородок, и что самое главное — шрам.       Двойной шрам на точёной скуле. Он покрыт красной коркой, а ещё…       ❝ Что?.. Он что, светится? ❞       Именно в этот момент, когда карий прищур с таким же первобытным ужасом уставился на него, Джисон чувствует резкую тяжесть в животе, которая после перетекает в глотку, а затем…       Джисон не выдерживает, и его вырывает прямо на свитер и драповое пальто мужчины.       — Что… Ты что делаешь?! — вскрикивает прежде стальной голос, после становясь похож на обычный, человеческий.       Хан не может прийти в себя. Его голова всё ещё гудит, и ко всему прочему добавилась непрошедшая после рвоты тошнота, которая теперь заполняет всё его внимание. Даже этот господин, оказавшийся не в самой приятной ситуации, теперь перестаёт быть настолько интересен Джисону.       — Я… Ох, с-святые пророки, как же мне пло-о-охо… — только и мог ответить Джисон, прежде чем снова опереться о первый попавшийся столб.       Со стороны покажется, что нет ситуации более неловкой, чем эта. Однако для пьяного мозга Хана всё размыто и практически неузнаваемо. Всё, что ему хочется, — лечь спать, укутаться в одеяло, или чтобы кто-нибудь пришёл за ним сейчас. Например…       — Хан Джисон! Хан Джисон, чтоб тебя!       Неизвестный мужчина со шрамом на щеке оборачивается на голос, раздавшийся в конце узкой улочки. Имя отдаётся в ушах лёгким шуршанием в подкорке сознания. Что-то было в этом знакомое. Что-то, что не поддавалось никаким объяснениям.       — Хан Джисон! — Молодой парень с кудрявыми волосами пулей оказывается у пьяного подростка, раскачивающегося на фонарном столбе.       Бан Чан пришёл, как только смог. Провожая Юну до дома, он вовремя спохватился и позвонил одному из пьяных хулиганов, чтобы тот выдал ему хоть что-то про их местоположение. Хорошо, что это не очень далеко от домов Юны и Джисона — Чан примчал, словно супергерой Флэш, но Джисон пока всё ещё этого не понимает.       — Хан Джисон… Ох, какой кошмар, ты выглядишь… — бормочет Чан себе под нос, взваливая парнишку так, чтобы он опирался на его плечо. Только сейчас, когда он наконец оборачивается в сторону супермаркета, разглядывает мужчину в, мягко говоря, не очень впечатляющем костюмчике. — О боже… О боже мой! Боже мой, господи, прошу прощения!       Незнакомец стоит, как вкопанный. Он следит то за быстрой жестикуляцией Чана, то за сморщенным лицом Джисона, который вис на чужом теле подобно коале. Даже совсем позабыв об испорченной одежде — настолько потрясение поразило его.       — Как же неловко… Как же стыдно! — Чан мешкает и прикусывает нижнюю губу, когда вытаскивает из кармана куртки последнюю наличку. — В-вот, вот… Возьмите на химчистку! Простите, это всё, что у меня есть… И простите моего друга, он не специально!       Мужчина переводит янтарный взгляд на школьную эмблему, вылезающую из-под лёгкого пальто Джисона. Это всё, что он успевает разглядеть, прежде чем ему в руку суют небольшое количество наличных, и парни медленно удаляются в сторону парка. Чан практически несёт Джисона на плече, стараясь не потерять равновесие, и изредка похлопывает по спине, когда Хан снова терял контроль.       Лишь незнакомец продолжает стоять на месте, провожая парней металлическим взглядом. Момент — и грязь с его одежды по дуновению ветра исчезает, словно её и не было. Деньги падают на холодный асфальт. Мужчина наигранно усмехается, посматривая на часы с отдающим блеском золота циферблатом.       — Время… Я столько ждал, — произносит он. — Я всё-таки нашёл тебя, Хан.